Игры судьбы

Ночная темень уже щедро одела тропинку, по которой шёл вглубь леса Вир’Таниэль, когда он, наконец, осознал, что совершенно один и больше нет нужды спешить. Он уже с трудом пробирался сквозь переплетенье ветвей деревьев, отороченных по низу густым мхом, в котором вязли ноги. Только теперь, молодой человек был способен воспринимать что-то ещё кроме оглушительного стука собственного сердца и своего тяжёлого дыхания. Вир’Таниэль остановился и попытался понять, куда же он забрёл за то время, что вышел из лагеря. Юноша не помнил, сколько часов он был в движении, стремясь как можно дальше от опасности. Его волновало только сохранение приблизительного направления на восток, в ту сторону, куда махнул старый раб, провожавший принца. Вир’Таниэлю казалось, что это очень важно, но он не смог бы объяснить, почему. Он с волнением огляделся вокруг. В неясном свете луны принц увидел поверженные тут и там деревья с обглоданной местами корой, расползшийся по земле мох, подбирающий под себя растительную падаль. Сломанная, безжизненная ветка с давно пожухлой листвой, старая ель с оголёнными, высохшими сучьями по низу, а рядом совсем молоденькое деревце, пробившееся к жизни сквозь это запустение, подмываемое стоячей водой то ли ручейка, то ли болотца. Образовавшийся естественный проход в лесной чаще никуда не ведёт: наметившаяся было дорожка сразу же перекрывается и валежником, и разреженной стеной деревьев. Старые деревья настолько переплелись в вышине ветвями, что совершенно закрыли собой небо, усиливая ощущение замкнутости и ограниченности. Похоже, нога человека никогда не ступала сюда. А если кто-то случайно и оказался бы в этом жутковатом месте, его немедленно охватил бы трепет. Вир’Таниэль напряжённо прислушивался к звукам, доносившимся из глубины леса, и, его все сильнее охватывало чувство беспокойства и страха. Юноша впервые в жизни оказался в лесу, и, впервые в жизни, сам отвечал за себя. Внезапно, жаркая волна пробежала по его венам, оставив странное чувство озноба. У Вир’Таниэля закружилась голова, и, он схватился за ближайшее дерево, чтобы не упасть. Его одежда неприятно прилипла к потному телу, сердце снова застучало в бешеном ритме, затряслись руки, заболел низ живота, и, юноша с ужасом почувствовал, как что-то сочится из него, пачкая уже и так грязные брюки. Вир’Таниэль задрожал, услышав громкий вой, раздавшийся довольно близко от того места, где он находился. Принца резко затошнило, его охватила настоящая паника. Не в силах справиться с собой, он бросился через бурелом, не думая о последствиях. *** Аларик задумчиво брёл по лесу, не обращая внимания на ветки, хлеставшие его по ногам и по лицу. Он полностью был поглощён мыслями о том, как ему быстрее добраться до связного, не зная толком ни этого леса и не имея карты Вириторна. Ему жизненно важно было успеть опередить армию Чатропса хотя бы на несколько дней, чтобы начать подготовку к вторжению. В том, что оно неизбежно, Мантлард был абсолютно уверен. Молодой человек краем глаза отметил торжественно-величавые стройные старые ели, уходящие ряд за рядом в сумрак густого леса, громоздившиеся стволы деревьев, поломанных бурей, упавшие на соседние ели или лежащие на земле; плотный слой мха, закрывший полусгнившие, давно рухнувшие стволы. Он любил лес, его запахи, его шорохи и кажущееся спокойствие. Аларик чувствовал себя своим в этой чаще и, осторожно прислушиваясь, стараясь не потревожить ночных хищников, пробирался все дальше на восток в ночной темноте. Вдруг до него донёсся злобный вой тюриша - собакообразного хищного зверя, не боявшегося нападать даже на человека. Мантлард подумал, что стая, видимо, загоняет жертву, и, решил обойти это место стороной. Он никак не ожидал, что свернув направо и выйдя на небольшую полянку, лицом к лицу столкнётся с человеком. Аларик застыл, как громом поражённый. Перед ним стоял ангел - существо из древних сказок и мифов. Огромные синие глаза, полные страха и какой-то лихорадочной жажды, затягивали его в другой мир. Растрепавшиеся длинные волосы казались в свете луны расплавленным серебром, и как будто жили собственной жизнью. Молодой человек отметил, как расширились глаза сказочного существа, как участилось его дыхание, и кончик языка облизал красные чуть пухлые губы. Он сделал шаг навстречу, и, внезапно, Мантларда окутал потрясающий возбуждающий аромат. У Аларика ни на секунду не было сомнений, что этот запах исходит именно от ангела. Последней связной мыслью молодого мужчины перед тем, как он окончательно потерял над собой контроль, было то, что он не спросил имени буквально свалившегося в его руки сокровища. Через минуту все тревоги и сложности внешнего мира перестали существовать для них обоих. Аларик не мог думать ни о чем, кроме существа, изгибающегося и стонущего от несдерживаемого желания в его объятиях. Опасность, исходящая от тюришей уже не имела значения. Мантлард упивался безумными, жадными поцелуями, которыми невозможно было насытиться. Тихие, протяжные стоны, прерывистое дыхание его ангела свели его мир до одного мгновения, и, он обязан был продлить его в бесконечность. Аларик подхватил почти невесомое тело своего сокровища, обхватившего его за шею и прижавшегося к его груди, как к единственному важному, необходимому как воздух человеку на земле. Не отрывая взгляда от прекрасных глаз, все также с мольбой смотревших на него, Мантлард, аккуратно опустился вместе со своей ношей на мягкий мох, устилающий расселину между двумя поваленными стволами лирии на краю полянки. - Как тебя зовут?- мягко выдохнул он в приоткрытые, ждущие губы. -…тани..- прошептал нежный высокий голос, задыхаясь от возбуждения. И Аларик позволил себе полностью погрузиться в мир чувственных вздохов, поцелуев и быстро разгорающейся страсти. Они даже не успели толком раздеться, так как необходимость быть как можно ближе, подчинить, владеть и принадлежать полностью стала вскоре абсолютно нестерпимой. Почти теряя сознание от сильнейшей, болезненной эрекции, Мантлард, поднял подол платья и, сдёрнув мешающееся белье, одним движением, преодолев слабое сопротивление, вошёл в призывно выгнувшееся под ним, раскинувшееся тело. Резкий крик и попытка оттолкнуть и отодвинуться были поняты искажённым восприятием Аларика как приглашение, и, он начал яростно вбиваться во влажную глубину, так тесно обхватившую его естество, что каждое движение вызывало дикий восторг. Он слышал стоны и вскрики существа, бьющегося в пароксизме страсти под ним, чувствовал нарастающее напряжение внутренних мышц и сводящую с ума бархатную гладкость кожи бёдер. Молодой человек не мог оторвать глаз от этого нежнейшего лица, с зажмурившимися глазами, мокрыми от слез ресницами, ярким румянцем, горящим на щёках, от полураскрытого рта, искажённого от испытываемых ощущений. Аларик вздрогнул, когда закрытые глаза ангела неожиданно распахнулись, и, глядя в звёздное ночное небо, он, сжавшись как пружина, резко расслабился с протяжным стоном. Сделав ещё несколько движений внутрь уже неподвижного тела, Аларик излился в него, испытывая в первый раз в своей жизни чувство всепоглощающего счастья и восторга, от которого слезы затуманили его глаза и задрожали руки, которыми он опирался о землю. Чуть помедлив, Мантлард аккуратно освободился и, поправив влажное платье, лёг на бок рядом, прижав к себе своё сокровище, которое, ещё было в шоке после произошедшего. Аларик прекрасно отдавал себе отчёт в том, что ангел был самым невинным и чистым существом, которое Мантлард встречал в этой жизни. В молодом мужчине крепли уверенность и решимость, во что бы то ни стало защитить и сберечь, согреть и окружить заботой того, кого он прижимал к себе в этот момент. Здесь в лесу, случайно, Аларик встретил вторую половинку своей души и не собирался отказываться от неё ни за что. Они справятся со всем вместе. Это их судьба. Так должно быть. Эти ощущения молодой человек испытывал впервые. Он осознавал, что с Лир’Ленни все было по-другому, проще, понятнее, обыденнее. Сейчас действительность ощущалась как волшебная сказка, и, Аларик совершенно не хотел, чтобы она заканчивалась. Было до слез обидно, что глаза слипаются от усталости, и, хоть он и старался не заснуть, измученный нагрузками организм постепенно погружался в дрёму, плавно переходящую в глубокий здоровый сон. *** Вир’Таниэль безуспешно пытался осознать, что произошло. Он лежал на земле, крепко прижатый к груди незнакомого мужчины, который этой ночью лишил его невинности, и, принц совсем не был против. Наоборот, в тот момент, желание принадлежать этому человеку полностью, отдать ему всего себя, почувствовать его внутри, сжать и не отпускать, было единственным, о чем юноша мог думать. Даже сейчас, когда дурман внезапно охватившей его страсти рассеялся, голова Вир’Таниэля все ещё кружилась от потрясающего запаха миреллии, исходящего от обнимающего его воина. Принц сгорал от стыда за своё поведение и чувствовал себя грязным, развратным созданием. Ему было очень плохо, он понимал, что случилось то, на что так прозрачно намекал в своё время Гретс-мо, то, от чего он бежал, то, чего он смертельно боялся. Раньше Вир’Таниэля ужасала сама возможность интимных отношений с мужчиной, а, теперь он лежал на земле в объятиях человека, которому отдался без возражений, не зная даже его имени. Душа принца разрывалась на части от горечи и боли. Он чувствовал себя самым несчастным на земле, и в тоже время, его неудержимо тянуло прикоснуться к этому сильному телу, которое принесло ему невыносимые страдания и неземное удовольствие. Вир’Таниэль промучился без сна всю оставшуюся часть ночи. Он никак не мог найти в себе силы освободиться из сладкого плена и уйти. Но с первыми лучами солнца, осветившими поляну, способность мыслить здраво и решимость поступить так, как ему казалось правильным, вернулись к юноше. Принц осторожно отполз от воина, спавшего крепким сном на спине. Он с грустью посмотрел на лицо мужчины, которое было таким умиротворённым и спокойным, что Вир’Таниэлю на секунду стало завидно. Он вдруг подумал, что воин, скорее всего, даже не догадался, что его партнёром в эту ночь был мужчина. Принц вспомнил, краснея, как в пылу страсти его называли ангелом, прекрасной птицей, ночным чудом и нежным цветком. Вир’Таниэль в последний раз посмотрел на правильные черты лица, тёмные ресницы и высокий лоб воина. Он мягко, чуть касаясь, провёл по щетинистой щеке, и, резко поднявшись, отвернулся и направился к своему рюкзаку, который бросил на краю поляны ночью, потому что, как загипнотизированный, шёл навстречу своему падению. По дороге юноша, прихватил длинный нож, лежавший в траве рядом с отстёгнутым в спешке поясом, на котором висел кривой меч мишри. Вир’Таниэль подумал, что воин не будет возражать, если он возьмёт нож себе, ведь ему тоже надо как-то защищаться от опасности. Клориус не мог всего предусмотреть, ведь доктор не был воинственным человеком. Юноша тихо ушёл вглубь леса, не потревожив сна своего невольного любовника на одну ночь. Вир’Таниэль искал успокоения и покоя в суровой, сдержанной красоте вековых великанов, в пластике невысоких холмиков, живописных тенях, ласкающихся к земле. Природа его родной страны окружила принца мягким теплом летнего утра, освежила лёгкой прохладой неторопливого лесного ручейка. Он приметил давно омертвелые, разбросанные кругом крупные ветви и малые веточки как обрывки некоей жизни; срезанные молнией и выкорчеванные бурей деревья; высохшие пни с обнажёнными, причудливо изогнутыми, словно цепляющимися за землю, кореньями. Утренний свет, с трудом пробившийся из-за облачной выси, ещё не набрав полную силу, мягкими бликами прошёлся по вековым деревьям, золотя верхушки, словно ласково поглаживая их своим лёгким прикосновением. И юноша радостно заметил, что на месте бурелома успела подняться кустиком молодая зелень как знак непрерывного движения жизни, не терпящей пустоты. Вир’Таниэль сумел, наконец, убедить себя, что надо жить дальше, несмотря на то, что произошло. Может быть, когда-нибудь, намного позже, он смирится и простит себя, обдумав ситуацию более тщательно. А сейчас он должен решить, как ему жить дальше и найти для себя место в этом мире. Приведя в порядок себя и свою одежду возле небольшого ручейка, принц перекусил тем, что приготовил для него Клориус, и отправился дальше в лес. Лес оказался дремучим и диким. Через заросли кромнии было просто не пролезть, вдоль реки тоже не проберёшься. А уж через бурелом - только с топором. Да и то если деревья в завале не шибко толстые. Все было точно таким, как описывалось в книгах, которые изучал с преподавателями географии и ботаники Вир’Таниэль. Принцу казалось, что это было уже так давно, что тогда он, сам того не понимая, был счастлив в окружении людей, уважавших и любивших его, не смотря на обстоятельства. Зато ягод в лесу - море. Грибов - косой коси. Есть кротника, лимарна, русшика, берега реки жеврикой заросли. В лесу следы копыт и звериные тропы. Идёшь так по тропочке, хорошо. Но вот впереди кусты. Тропа через заросли есть, только она как бы невысокая. Ногам идти свободно, а вверху продираться надо - звери-то невысокие тропили... Вот здесь все сплошняком деревья лежат, а вот прогалина. Вир’Таниэль глубоко дышал свежим лесным воздухом, и его душа постепенно освобождалась от ночных страхов и боли, раскрываясь навстречу солнцу и природе. На смену волнениям и постоянной тревоге приходило ощущение тихой радости и уверенности в том, что теперь все будет хорошо. *** Случайный лучик, пробившийся сквозь полотно палатки, упал на глаза Чатропс-дорги, который в одну секунду проснувшись, резко сел на ложе. В покоях царила полная тишина, а рядом с ним никого не было. Владыка усмехнулся про себя. Его молодой супруг, пожалуй, поступил правильно, сбежав до рассвета. То, что дорга позволил себе прошлой ночью, больше не повторится, в этом он мог поклясться на крови. Чатропс не мог понять, что на него подействовало настолько, что заставило потерять такой привычный контроль над своими эмоциями, позволить себе расслабиться и не только получить ни с чем несравнимое удовольствие, но и доставить его партнёру. Однако у повелителя Флиста совершенно не было желания повторять этот опыт, и даже видеть своего дорг-ша. Он надеялся, что одной ночи достаточно, чтобы получить то, что ему было обещано. Чатропсу почему-то безумно захотелось поговорить с Гретсом-мо, по общению с которым, как выяснилось, он очень скучал все это время. Внезапно дорга понял, что ему ужасно не хватает язвительных, едких комментариев советника, его мудрых высказываний и брезгливо-презрительных, на грани оскорбления, замечаний по поводу умственных способностей самого Чатропса и других мишри. Владыке жизненно необходимо было видеть рядом лицо единственного человека, который был рядом столько лет, что казался неотъемлемой частью его самого, в глазах которого не было ни капли страха или раболепства. Поднявшись с ложа, владыка потянулся и подумал, что никогда ещё не был таким отдохнувшим и полным сил. Он оделся сам, не вызывая слуг, и в прекрасном настроении направился к своему мо, которого разместили на ночлег в огромной палатке дорги по его приказу. Однако, неожиданно, повелитель был остановлен перед входом в спальню советника. Бросив раздражённый взгляд на смелого слугу, который рисковал жизнью, препятствуя дорге, Чатропс хотел было проигнорировать его, но почему-то приостановился. - Благодарю, Владыка,- услышал он тихий голос,- меня зовут Лорс, я личный врач Гретса-мо. Прошу прощения за дерзость, Вы вправе наказать меня как пожелаете. Но молю Вас о снисхождении к моему господину, он очень болен. - Вчера с ним было все в порядке,- возразил Чатропс-дорга, нахмурившись. - Он держался из последних сил, только благодаря лекарствам. Но постоянно пить их нельзя. Теперь Гретс-мо расплачивается сполна за несвоевременное лечение. Владыка медленно кивнул доктору, ничем не проявляя внезапно возникшего тревожащего беспокойства. Он тихо вошёл в спальню, и, вдохнув тяжёлый запах лекарственных трав, огляделся. В углу, за пологом, прикрывавшим ложе, послышалось прерывистое дыхание мо и хриплый кашель. Чатропс подошёл ближе и, опустившись на стул, посмотрел на своего советника. Гретс-мо полулежал на боку, согнув колени, он был неестественно бледен, испарина выступила на его лице, длинные пальцы комкали край лёгкого одеяла, в которое, несмотря на тёплое время года, он был укутан. Ресницы Гретса чуть дрогнули, он слегка повернул голову в сторону посетителя. - Что с тобой?- голос дорги прозвучал неестественно громко в тишине. - Отдача была сильнее, чем я рассчитывал,- Чатропсу пришлось напрячься, чтобы услышать слабый голос Гретса-мо. - Я не понимаю… - Тебе и не надо. Все прошло гладко? Ты доволен? - Какое это имеет значение?- Чатропс начинал сердиться, как всегда, когда происходящее не зависело от его воли. - Верно,- лёгкая, почти незамеченная владыкой улыбка скользнула по губам Гретса-мо, неестественно ярким от резкого прилива крови к голове. Немного помолчав, он спросил,- Когда наступление? - Сегодня. Когда встанешь на ноги, отправишь дорг-ша с его ритоцем в столицу. Ты мне нужен в Вириторне. - Хорошо. Повелитель резко поднялся и стремительно вышел из спальни, куда тот час вошёл Клориус. Бросив один единственный взгляд на Гретса-мо, он засуетился, ставя на небольшую переносную плитку, миску с водой, в которую начал кидать из разных мешочков по щепотке сушёных трав. За его спиной раздался сиплый кашель и тихий стон боли, и, он поспешил с намоченным в настойке ромнии полотенцем к больному. Осторожно протерев потное лицо и руки Гретса-мо, доктор вернулся к закипевшему отвару, процедил его через марлю и поднёс к кровати. Все это время советник не открывал глаз, утомлённый коротким разговором с Чатропс-доргой. - Я ведь предупреждал Вас, что для носителя крови Шандров это может оказаться опасным. Зачем было так рисковать?- врач осуждающе покачал головой. - Чатропс…он впервые был так нежен и аккуратен… мне даже понравилась роль принимающего…- задыхаясь через слово, прошептал Гретс-мо,- в первый и последний раз мне было с ним хорошо…ты все сделал правильно… - Очень уж сильная отдача. Ваш организм воспринял афродизиак как яд, и теперь Вы мучаетесь… я не могу себя простить. - Замолчи... скажи лучше, как мальчик? - Думаю, с ним все будет хорошо, он сильный и вполне способен справиться самостоятельно. - У нас два-три дня… потом я должен быть в ставке… - Это очень мало, Вы сами знаете. Если не вывести весь яд, процесс замедлится, но не остановится. - У меня нет выхода…- очередной приступ боли и резкий скачок температуры, заставил Гретса-мо застонать и сжаться в комок. Клориус напоил его обезболивающим отваром, и снова протёр влажным полотенцем лицо и руки своего господина и друга, надеясь, что советник сможет хотя бы немного отдохнуть от изматывающих спазмов и жара. Глаза доктора невольно наполнялись слезами, вот рту стояла непреходящая горечь при мысли о последствиях того, в чем он непосредственно и по собственной воле принимал столь деятельное участие.