adagio e allegro

На отдаляющемся перроне застыли две маленькие фигурки — Дейдри и Эдит в своих самых нарядных платьицах и шляпках с самыми яркими ленточками; одна стройная и высокая — матушка, крепко сжавшая в пальцах платок, в привычном после стольких лет траура сером наряде и замысловато закрепленной черной вуали; а четвертая фигура, у самого края, в по-летнему светлом платье, вскинула руку со шляпкой в прощальном жесте, — Айрис, наплевав на то, что такое поведение совсем не подобает юным леди ее происхождения, бросилась вслед за поездом и остановилась у конца платформы, приподнявшись на носочки. Дик в последний раз взглянул в окно: из-за дистанции от родных остались одни силуэты, а приземистое здание сельской станции уже теряло всю четкость линий. Где-то прямо под его местом колеса мерно грохали по рельсам, приближая его прибытие в совершенно другой, незнакомый и наверняка недружелюбный город. Герцогиня любила сетовать на то, что в таком большом городе, как Оллария, всем на всех наплевать: еще будучи девицей, она лицезрела там совершенно неприемлемую сцену ограбления средь бела дня, имевшую множество свидетелей, но так и оставшуюся сценой с глубоко трагическим отсутствием развязки. Несчастный ограбленный, по словам матушки, совершенно обезумев от горя, осел на колени и испустил такой плач, что слышно было чуть ли не до самого Данара. Вот, что столица делает с честными людьми, — такова была вся мораль истории, хотя, казалось, парочку слов матушка оттуда все-таки выкинула. Ну, чай не песня. Первые несколько часов Ричард развлекал себя лицезрением пасторальных пейзажей, с такой щедростью являвших себя за его окном; липкая ностальгия почти отпустила его уже вчера, после разговора с Айрис, и теперь на ее место медленно, но верно заступало нетерпеливое предвкушение и настоящий азарт. В горячо любимых сестрами любовных романах по полталла за штуку так и начинались приключения (конечно, не того сорта, о котором мечталось Дику, но тоже вполне себе увлекательные): провинциальный юноша из обедневшей дворянской семьи приезжает в большой город делать карьеру, а потом попадает в сети местной сердцеедки, которая впоследствии предстает перед ним и читателями истинной благородной эрэа с тонкой душевной организацией и мягким, чутким сердцем; затем наивный юноша оказывается втянут в какой-нибудь скандал, связанный подчас с этой дамой, но в конце концов триумфально вырывается из сплетенной скандалистами паутины и попутно навсегда обеляет имя возлюбленной в глазах куртуазного общества. По этой модели, ему светили, как минимум, прекрасная дама, по-старомодному вооруженная веером, и возможность пробиться в сливки высшего света. Впрочем, на меньшее герцог рассчитывать и не может. Отца, во всяком случае, при дворе если не любили, то хотя бы очень умело терпели, потому что приглашения в столицу сыпались чуть ли не каждые три месяца. Но, как правило, ответ на эти письма был один: «Прошу извинить мое отсутствие, занят делами провинции». Дик помнил, как отец, посмеиваясь, подзывал его к себе, сажал на колено и давал в руки фамильный перстень-печатку. Перстень следовало приложить к горячему сургучу, скрепляющему конверт, и оттиснуть на нем гербового вепря, что Дикон и проделывал под веселым взглядом отца. Теперь золотая печатка красовалась на его собственном левом мизинце и украшала его собственную корреспонденцию (которой, на самом деле, за год не набиралось и четыре письма). Стрелка карманных часов только перевалила за одиннадцать утра, как Ричарду стало невыносимо скучно сидеть и глупо пялиться в окно. Взять с собой увесистую книгу показалось излишним — ее же потом еще тащить на собственном горбу, а позаимствовать у Айрис роман в мягкой обложке — как-то несолидно, все-таки, он мужчина, и читать такое ему не пристало. Когда в долгих поездках в город на воскресную службу Эдит становилось скучно сидеть и смотреть в окно экипажа, а от игры в «слова» становилось еще тоскливее, чем от однообразного пейзажа снаружи, они принимались играть в придуманную Айрис забаву: загадываешь, например, — «Я вижу что-то серое» и получаешь три разных ответа от остальных участников — серая в яблоках лошадь, валун на обочине, вон та церковь, хотя подождите, может быть, все-таки небо?.. В одиночку такое, конечно, не провернешь. На помощь пришел проводник, заглянувший в его купе и поинтересовавшийся, не желает ли тан прикупить газету. Тан, к этому времени вполне созревший для того, чтобы погрузиться в мир журналистских слухов и сплетен, был очень даже рад потратить на это дело пару суанов. Издательство «Надорского вестника», как гласил заголовок вверху страницы, видимо, могло похвастаться несколькими штатными фотографами, если судить по количеству фотографий, сопровождающих материал. На черно-белых снимках застыли фигуры людей, гордо демонстрирующих свои достижения: заметка о небывалом урожае в этом году содержала фотографию наполовину убранного поля и троих косцов на первом плане, отдыхающих в траве после работы; какие-то съентифики с пробирками в руках прилагались к статье про новый пигмент зеленого, который можно использовать в интерьере без вреда для здоровья; надорское машиностроение, по словам автора другой статьи, шло полным ходом — это подтверждалось фотографией донельзя важного в своем цилиндре директора какого-то предприятия на фоне собранного автомобиля. Среди новостей про промышленные успехи провинции затесалось сообщение о невероятном приросте популяции чистокровных надорских гончих, к которому шел премилый снимок заводчика с ворохом щенков в руках. Со вздохом Дик отложил газету. Таскать собак с псарен в дом матушка, по вполне разумным причинам, запрещала. А так хотелось… …Утро было солнечное — настоящая редкость для суровой и серой зимы в этих краях. Всю ночь валил снег, остановившийся только к рассвету. Из лап сна Дика вырвал особо резкий скрип лопаты о наледь, которой после сырой осени покрылась каменная кладка, — расчищали двор. Ричард сонно заворочался в кровати, но заснуть вновь не вышло. Оставался только один выход: вылезти из-под теплого одеяла на выстывший за ночь, несмотря на до сих пор тлеющий камин, воздух и как можно быстрее натянуть на себя всю полагающуюся одежду, от холода поджимая пальцы на ногах. Это он и постарался проделать. Левая нога застряла в чулке, и он чуть не завалился на пол, но вовремя схватился за стул. — Проснись и пой! — заорала влетевшая в дверь бешеным вихрем Айрис, разом запрыгивая на постель. Не обнаружив его там, она удивленно огляделась и, приметив брата на стуле возле окна, рассмеялась: — Вот ты где! Пойдем скорее! — Куда? — не понял Дик. В матушкином календаре на сегодня, вроде, не выпадало никаких праздников. — Папа обещал взять нас на конную прогулку в город! — деловито заявила она, вскочив на ноги, и принялась поправлять завязочки на рукавах платья. Истинная леди, если не смотреть на уже выбившиеся из прически пряди. А ведь часы едва только пробили девять утра… — И матушка разрешила тебе ехать с нами? — он встал и направился к двери, поглядывая на сестру через плечо. — Кто ее будет спрашивать, — отмахнулась та. — Папа все равно возьмет меня с собой, даже если она запретит мне выходить из дома. К тому же, помимо меня, у нее есть еще две дочери, пусть им и нравоучительствует. — Отец говорил, верховая езда — не для женщин, — с сомнением отозвался Дик, на ходу рассеянно проводя рукой по выпуклым панелям, что покрывали стены коридора. — Тебе жалко лошади для меня, что ли? Вон у тебя их целых две! Или, — она подозрительно сузила глаза, замерцавшие лукавым огоньком, — ты боишься, что я тебя обскачу? — Ничего подобного! — вздернул подбородок Ричард. Боится, еще чего. Да никакая девчонка, не проведшая суммарно и четырех дней в седле, не могла сравниться с ним в мастерстве наездника. — Я просто думаю, отцу надоест возиться с такой неумехой, как ты, и мы оставим тебя где-нибудь в лесу сидеть в сугробе, а потом нас за это будет ругать матушка. — Пф-ф, оставьте мне лошадь, и по приезде в город обнаружите, что я добралась туда еще раньше вас двоих, потому что тебе страшно скакать галопом, а папа постоянно тебе потакает! — фыркнула Айрис и, словно маленькая резвая птичка, ринулась вперед, к перилам большой лестницы, у которых и застыла, поджидая брата. — Мне совсем не страшно, я только боюсь, вдруг у Баловника увязнет копыто в снегу! — уязвленно промяучил Дик, плетясь следом. — Какое увязнет? Это тебе не тонконогий линарец, а настоящий надорский короткохвостый! — донесся добродушный смешок откуда-то сзади, заставляя их обоих повернуть головы. Отец, как и всегда, лучился благодушием, и сегодня это чувствовалось намного отчетливее, то ли из-за прекрасного утра, занимавшегося за окошком особняка, то ли из-за (почти) всеобщей радости, вызванной данным им обещанием вывезти своих старших отпрысков в город. — Разве ты не видел, какие у твоего Баловника широкие и мощные копыта? Такой скакун никогда не застрянет в снегу, уж это я тебе обещаю. — Папа! — воскликнула Айрис и бросилась к отцу. — Но там, кажется, так намело за ночь… — неуверенно ответил Ричард, теребя пальцами свой рукав. — Ничего, ему даже полезно будет побегать по этим сугробам, особенно после того, как ты неделю никуда с ним не выезжал, — назидательно произнес отец, положив ладонь на голову дочери. Вот так всегда: с одной стороны матушка, которая твердит «Обогащай душу, пока жизнь мирская не заставила тебя впасть в искушение» и нанимает менторов по словесности и истории, землеописанию, математике, а с другой — отец, которому стоит лишь поманить — и Дик уже с готовностью бежит кататься на лошади, украдкой пробовать вино из отцовского бокала или смотреть, как заряжают и стреляют из ружья, и даже минутку-другую держать его в собственных руках. Айрис, вон, точно таких проблем не испытывает, ее-то с обоих концов воспринимают и растят как истинную леди, это она сама выкобенивается со своим непонятным желанием делать то же, что и Ричард. Все вместе они спустились к завтраку. Герцогиня уже сидела в одном конце длинного стола, расправив на коленях салфетку и чинно поучая о чем-то младших сестер. Они — в отличие от Айрис, безукоризненно заплетенные, — едва ли дотягивали до стола (под Эдит так вообще — две подушки), но все равно внимали матушке с самым серьезным видом. Ричард даже прыснул от такого контраста, но его тут же заткнул довольно выразительный взгляд матери. — Доброе утро, — сухо поздоровалась герцогиня, складывая руки на коленях. — Ждать вы себя сегодня не заставили. — Да-а, благодаря тому, что этой ночью вы не стали задерживаться в церкви еще и на всенощное бдение у алтаря, я смог выспаться, — отец повел плечами, разминая их, и опустился на свое место напротив жены. Ричард и Айрис, переглянувшись, разошлись по своим местам. Слуги, застывшие у стен, тут же пришли в движение, и на столе, помимо приборов и тарелок, возникла алюминиевая посудина с овсяной кашей, омлет, вазочка с мармеладом для младших и поджаренный хлеб, за который и схватился Ричард, тут же намазывая свой кусок маслом. Принесли чай и шадди. — И чем вы намерены сегодня заниматься? — словно бы равнодушно произнесла герцогиня, вооруженная, как и полагается, ножом и вилкой. — Собираетесь вновь покинуть нас на неделю и пуститься в объезд ваших владений? — Ну почему же? — отозвался отец, пригубив шадди из маленькой чашки. — На сегодня наша старшая дочь запланировала конную прогулку, и я вполне согласен с ее планами. — Айрис, объясните мне, пожалуйста, что это значит, — матушка сжала губы и отложила приборы. Сестра обратила свой сверкнувший было восторгом взгляд к ней. — Это значит… — она вдохнула, пока что вполне твердо, — это значит, что мы с папой и Диконом возьмем на конюшне лошадей и поедем в город. — Вот так запросто, даже не получив разрешения от меня? Юная леди ваших лет не должна трястись в седле в качестве досуга! Это уже не говоря о том, что ваше здоровье в данный момент просто не позволяет вам больших физических нагрузок! — Но, маман!.. — у Айрис, под влиянием популярного в модных журналах, которые ей выписывали из столицы, эпинского выговора, сформировалась привычка называть матушку именно так. — Лекарь прописал мне побольше находиться на открытом воздухе!.. — И думать забудьте о конных прогулках, вы меня поняли? Сегодня вы, как и ваши младшие сестры, останетесь дома. К вечеру вы должны продемонстрировать мне хотя бы наполовину законченный гобелен, — вынеся окончательный вердикт, матушка слегка кивнула, словно одобряя собственные решения. Дик уткнулся в свою тарелку, стараясь не выдать проявляемого ко всему творившемуся вокруг интереса, но исподлобья поглядывал на Айрис, чьи плечи к этому моменту слегка заходили дрожью. — Уберите локти со стола! — шикнула герцогиня, обращаясь к Дейдри и Эдит, которые совсем забылись и сидели чуть ли не разинув рты. — Не будьте столь категоричны, прошу вас, — примирительно начал отец. — Дочь у нас вышла глубоко деятельная, уж этого у нее не отнимешь. Думаю, ничего плохого от небольшой прогулки с ней не станется. Согласитесь, ребенку ее возраста полезно почаще бывать вне дома. Вошедший слуга объявил о том, что принесли почту, действенно откладывая спор на какое-то время. У Айрис явно терпения не хватит и на четверть часа, поэтому вскорости эта пороховая бочка опять рванет в лицо всем присутствующим. На маленьком сверкающем подносе, что оказался на столе по правую руку от герцога, лежала стопка писем и нож. Отец, не ломая печатей, повертел в руках три из них, а четвертое, вызвавшее на его лице наибольший отклик, открыл тут же, за столом, принимаясь жадно вчитываться в чужие строчки. Внезапно атмосфера переменилась. Отец нахмурил брови и слегка кашлянул, вновь убрав письмо в конверт. — Прошу меня извинить, но дело требует моего немедленного участия, поэтому я удаляюсь в свой кабинет, — он встал — ножки стула визгливо проехались по полу, заставляя Дика невольно вздрогнуть, — и отошел к арке, но, вероятно, вспомнив о данном обещании, остановился и почти виноватым голосом произнес: — Дикон, Айри, сегодня точно не выйдет, давайте как-нибудь в другой раз?.. — он слабо улыбнулся. Эта улыбка, впрочем, не отразилась в его глазах. Спору был конец. Ричард проснулся в тот самый момент, когда его лицо коснулось обивки сидения. Наверстать потерянный ночью сон удалось с переменным успехом: спать больше совсем не тянуло, зато в полной мере настигло ощущение, будто ему в голову кто-то напихал комков ваты по числу Великих домов и всех их вассалов. Пить хотелось неимоверно. Затем, по мере того, как тело медленно сбрасывало с себя остатки сонливости, Дик осознал стоящий всюду скрежет колес — поезд медленно тормозил перед станцией. Тряхнуло в последний раз, заставляя его схватиться за сиденье, чтобы вновь не прочертить носом дугу к полу, и за окошком предстал летний надорский пейзаж во всей своей статичной красе. Бегло сверившись с карманными часами, что показывали четыре пополудни, Дик встал и пошел к выходу из купе. Еще дома он дал себе зарок купить сигарет на первой же остановке, но совсем первую он, видать, проспал. Сойдет и эта, хотя из окна не было видно даже платформы, не то что каких-либо иных признаков человеческого жилья и промысла. Дверь в вагон, когда он наконец добрался до нее, была еще закрыта, поэтому минуты две Дик просто топтался в проходе, изучая содержимое своих карманов: картонка с одной сигаретой, две бездомные спички — зачем брать с собой весь коробок, если можно не брать? — парочка замызганных суанов, позаимствованная у Айрис шпилька и маленькая вязаная мышка — прощальный подарок Эдит, который он смущенно принял у нее из рук уже на станции и сунул в карман, когда проводник попросил его билет и документы. Мужчина в железнодорожной фуражке запрыгнул на подножку и легким движением отпер замок снаружи, тут же распахивая створку. Дик вскинулся и, смущенно помявшись, все же задал свой вопрос: — А долго стоять будем? — Минут тридцать, пока паровоз водой не заправят, — легко отозвался тот, забираясь в вагон. — А чего надобно, тан? — Да мне б сигарет где купить… — Ричард неопределенно махнул рукой, намекая на то, что в обозримой дистанции никаких коммерсантов не наблюдается. — О, ну так это дело нетрудное, — деловито произнес проводник и указал на тропинку, вьющуюся возле насыпи и через несколько десятков бье заворачивающую в лес. — Пойдете вот так, в лесок, а там минут через десять выйдете к столбу, оттуда — налево, до третьего дома, там и закупитесь. — Благодарю, — Ричард удержался от того, чтобы сопроводить свои слова вежливым кивком. Нечего тут раскланиваться со всякими-якими. — Только возвращайтесь вовремя, кто ж вас ждать-то будет, — бросил напоследок мужчина и тут же нырнул в вагонный коридор, направляясь, видимо, в голову поезда. Дрогнув от прошившего тело едкого возмущения, Дик проводил его хмурым взглядом, раздумывая бросить всю затею и запереться в собственном купе до самого конца поездки. Но маленькая тропинка так и манила пройтись по ней, а нервная система уже требовала новой порции никотина. Со вздохом Дик спрыгнул с подножки и направился по указанному маршруту. Лавка действительно нашлась довольно легко: среди грубо сбитых крестьянских домов единственное здание с местами запачканной, но вполне различимой вывеской «Торговля», выделялось, как вороной мориск в снегу. Однако до великолепия мориска дотягивало едва ли. Лавочником оказался невысокий суетливый человек, беспокойно перебиравший какие-то бумаги за конторкой. Дик покашлял, чтобы привлечь внимание, и попросил самых дешевых сигарет. — Вы, тан, меня обижаете. Такому пригожему юноше — и самых дешевых? Нет, давайте-ка я вам за ту же цену продам что-то получше, — он тут же взметнулся на ноги и открыл какой-то ящичек, начиная активно в нем рыться. Дик нервно сглотнул: в родном Окделле ему всегда без вопросов продавали самую недорогую марку в наборе, а тут устроили абсолютно лишнюю демонстрацию гостеприимства? Самостоятельная жизнь начиналась отменно. — Вот! Табак, правда, второго сорта, но зато настоящее морисское качество, этого не отнимешь. — И сколько?.. — слабым голосом вывел Дик. — Для вас — ничего не жалко, — лицо коммерсанта изобразило настоящее радушие, когда он положил пачку на конторку. — Тридцать суанов. — Тридцати у меня не будет. Хотите отдам вам все, что в карманах есть? — Дику сигареты нужны позарез, а этот выводит цену в целых тридцать! Да дома в любой торговой лавке можно было найти марки за пятнадцать! — Ну хоть двадцать пять наскребите, что уж тут. Двадцать пять наскреблось. Из лавки Дик вышел с непонятным ощущением, осознавать и разбираться в котором хотелось не особо. Он проверил время (на обратный путь оставалось чуть больше четверти часа) и зажег сигарету из новоприобретенных. Табак морисского качества горчил точно так же, как и обычный. Солнце, застывшее в западном секторе неба, светило куда-то в спину, пока он неторопливым шагом преодолевал лесную тропку до места, которое и станцией-то тяжело назвать. Нет, его, конечно, радовали железнодорожные достижения ему герцогства, но организация всей этой системы явно оставляет желать лучшего. Хотя бы немного. Если остановка, так будьте добры, останавливайтесь на станциях, где есть платформа, а то вашим пассажирам может быть не очень удобно скакать из поезда и обратно по полотну. К тому же, если есть перрон, довольно удобно и логично будет присобачить к нему и здание, а там уж можно и торговлю туда подтягивать, чтобы пассажирам не приходилось шататься туда-сюда по какой-то глухомани. Запрыгнув с подножки обратно в вагон, Дик вновь столкнулся с давешним проводником. — Ваш билет, попрошу, — небрежно попросил он. Дик залез в нагрудный карман и вытянул оттуда бумажный прямоугольничек с уже оттяпанными компостером кругляшками. Проводник посмотрел на это, задумчиво хмыкнул и задержал взгляд на его левой руке, пока тот убирал билет обратно. — Так вы… Простите, герцог Окделл, я вас-то и не признал! — Ничего, — изумленно отозвался Ричард. На чужое внимание такого рода он, признаться, не рассчитывал. Хотя это было приятно до некоторой степени. — Снимки ваши детские в газетах видал, а тут и не узнал, выросли, чай, большие совсем. И вашего батюшку знал, хороший мужик был, — проводник улыбнулся во весь рот, и Дик заметил трещину на одном из передних зубов. — Тоже таскал цацку эту золотую, — он кивнул на перстень. — Как вы могли знать моего отца? — нахмурился Дик. — Как же, как же, Его Светлость часто бывал у нас пассажиром. Строительством линии заведовал же еще его дед, ваш прадед, стало быть, и ваш отец потом тут тоже контроль вел какой-никакой. А в год, когда паровозы повально меняли, после аварии той, еще и первым проехался, мол, безопасно оно. Вы, наверное, и сами припоминаете, вам годков пять было, — с энтузиазмом объяснил проводник. Дик неуверенно кивнул, хотя эти слова не вызывали никакого отчетливого образа в его памяти. — И сестренка ваша тоже была, вместе с герцогиней. У-у, мать у вас сурьезная, конечно. Уж не знаю, как герцог на нее управу находил… Вы только обижаться не извольте, я ж не со зла, только импрессия, стало быть, такая на меня тогда напала. — И часто… часто герцог ездил по этой линии? — поспешил вернуть собеседника к интересующей теме Ричард. Хаяние собственной матери слушать не хотелось — слишком уж напоминает о доме. — Ну, разка три в год накатывал, да, — проводник задумчиво скривил губы, потирая подбородок. — Куда если в другие места ездил, сказать не берусь, а тут бывало, да. О регулярных выездах отца в Олларию Дик, конечно, ни сном ни духом, но это, вроде, не особо удивительно: должен же герцог хоть иногда присутствовать при дворе?.. Мысль прервало громкое бурчание. Еще бы, с самого утра ни маковой росинки во рту, чего ж ты ожидал, Дик Окделл? — Вы, если, это, несварением страдаете… — неуверенно начал проводник. — Это от голода! — поспешил обелить себя Ричард. — Так чего вы не заказываете себе обед? Давно бы уже вас покормили, — тот вновь улыбнулся, сверкая трещиной. — Не волнуйтесь, Ваша Светлость, сейчас тронемся, и я вам притащу чем поживиться. Дик неуверенно кивнул, прикидывая, во сколько такое обойдется его более чем скромному капиталу. Деньги, выделенные на еду в поезде, он благополучно истратил на сигареты. — Только давайте что-нибудь совсем попроще, а то иначе… — он замялся и сухо сглотнул, не желая завершать начатую фразу. Что могут подумать о достатке герцогской семьи?! — Говорю же, не волнуйтесь, вам, по старой памяти, за счет заведения, — с этими словами и был таков. Дик недоуменно пожал плечами в ответ собственному внутреннему вопросу и пошел в свое купе. Обед принесли, как и обещались, скоро, да еще сопроводили целым стаканом крепкого сладкого чая, от которого пить захотелось еще сильнее. Пришлось спросить воды, а потом еще ждать, пока кипяток остынет до нормальной питьевой температуры, снова штудируя газету, только в этот раз — «Олларианский Ежедневник». На первой полосе был размещен снимок королевской четы, шедший, видимо, в комплекте со статьей о закрытии летнего сезона скачек, последний день которого и посетил Фердинанд Оллар с супругой. Фотография явно была сделана без предупреждения, потому что оба ее героя смотрели куда угодно, кроме объектива. Дик задумчиво провел пальцем по черно-белому, богато украшенному, что было заметно даже на зернистом газетном снимке, платью королевы. Такое бы платье — да на Айрис, вот была бы потеха. Через несколько страниц его внимание привлекла короткая, но емкая заметка о возвращении герцога Алва в столицу, намеченном на неделю осеннего Излома. Какой интерес это представляло для жителей столицы, Дик не имел ни малейшего понятия. Вон герцог Окделл тоже едет в Олларию, но этот сюжет почему-то не хотят освещать ни в одной газете. Осознав, что от неудобной позы, в которой Ричард сидел почти весь прошедший час, у него окончательно затекли плечи, он встал и потянулся, раздумывая, чем бы еще заняться до отбоя. По всему выходило, что ему остается либо достать чемодан и по-новому перебрать давно заученные ноты, либо пойти шататься по вагону. Предпочтительнее, конечно, второе. Рассудив так, Дик вышел в коридор. Оконное стекло — последний барьер между калейдоскопом стремительно проносящихся мимо деревьев, полей, деревней и даже городов, повозок, редких грузовиков и рвущейся в такой же бешеный полет душой. Вот так, впервые в жизни вырвавшись из-под матушкиного контроля и, по совместительству, лишившись моральной поддержки семьи, Дик и ощутил, как ростки того чувства свободы, что обволакивало его легкие с каждой затяжкой табака, наконец пробили грунт и теперь обещают только окрепнуть, несмотря на любые тяготы, которые подкинет погода. Его ждала целая столица, а то, что она подчас равнодушна к желающим ее покорить, это дело третье. В таких случая Дик предпочитал кропотливую работу, которая уж точно должна растопить сердце такой скрупулезной дамы, как Оллария. Воодушевленное настроение не покидало его до самой ночи. …В отражении в окне свеча дрогнула огоньком, не иначе, как от сквозняка, но не погасла, продолжая ровно светить наряду со своими сестрами. Камин мерно дышал жаром. В детской было тихо, несмотря на то, что там собрались все четверо отпрысков четы Окделл. — И что будем делать? — подала голос Айрис, с едва скрываемым бешенством втыкая иголку в шитье. Как и всегда, рукоделие у нее не шло ни в какую. Дик отвернулся от окна и нахмурил брови в недоумении. Поразительно, что ее терпения хватило до самого вечера. — Что мы будем делать, Дикон? — А надо что-то обязательно делать? — осведомилась Дейдри, откладывая куклу, с которой только что нянчилась. Эдит тоже подняла голову, но, осознав, что ситуация проясняться не собирается и лично к ней, в общем-то, не относится, вернулась к своему потрепанному мишке и маленькой лошадке на колесиках — у них был променад. — Ты сама видела! — с горячностью всплеснула руками Айрис. — Просто так папа ни за что бы не отказал мне! — И кто кому еще потакает, — отвернулся Дик, припоминая утренний разговор. — И что ты предлагаешь? — Надо найти то письмо, которое так его расстроило, — голос сестры звучал решительно — так, словно бы она уже придумала и обмозговала весь план. — А для этого нам надо пробраться в его кабинет! — Как ты собираешься это сделать, если он засел там до поздней ночи? — Не «ты», а «мы», Дикон! Эдит, помнишь, когда тебе приснился страшный сон и тебя не могла успокоить даже Нэн, папа сидел с тобой, пока ты не заснула? — Айрис повернулась к самой младшей в семье, с нетерпением сжимая ткань своей юбки в руке. Рукоделие было забыто напрочь. Эдит, смутившись от внезапного коллективного внимания, кивнула. — Отлично, мне нужно от тебя что-то подобное. — Мне надобно… расплакаться? — нетвердым голосом спросила она. — А матушка ругать не будет? — Будет, но не сильно, я обещаю, — Айрис (жестом, поразительно похожим на герцогиню) изогнула губы в задумчивости. — Давайте… Давайте так: вы с Дейдри поссорились из-за этого мишки, и она, вырывая его у тебя из рук, случайно оторвала ему голову. Ответом ей были два испуганных взгляда с расширенными от ужаса глазами. — Но я не хочу, чтобы Чарли отрывали голову! — А я не хочу с ней ссориться! — Молчок! — шикнула Айрис, заслышав вдали шаги. — Я прошу вас обеих, помогите. Эдит, я сама починю тебе твоего Чарли, только потом. Дейдри, — в поисках поддержки сестра обернулась к Ричарду, взглядом прося посодействовать ей; он слегка кивнул. Была не была. — Дейдри, мы с Диконом готовы неделю отдавать тебе наши сладости с полдника. Шаги все приближались и приближались. Младшие переглянулись и кивнули. Айрис победно вскинула подбородок и ухватила Дика за руку, вскакивая с места. — Выиграйте нам хотя бы пятнадцать минут! Вопрос жизни и смерти! Дверь скрипнула, открываясь. — Герцогиня велела проверить, как у вас продвигается вышивка, госпожа Айрис, — как-то задушено произнесла Дейзи, и Дик выдохнул от облегчения: кого же еще легче подбить помогать им, чем молочную сестру? — Госпожа Айрис? Видимо, та же самая мысль пришла и в голову сестры, потому что на лице той появилось совершенно зловещее торжествование. — Конечно, ты можешь передать маман, что моя вышивка оставляет желать лучшего, но я предлагаю тебе вот что: у нас с Ричардом есть одно небольшое дело в папином кабинете… И нам бы очень не хотелось, чтобы папа присутствовал при этом, — обрисовала она, вальяжно махнув рукой. — Поэтому сейчас мы удалимся, а Дейдри с Эдит немного подерутся, но ты не спеши бежать жаловаться герцогине, а лучше подыграй им. Договорились? Дейзи смерила Айрис недоуменным взглядом. Та истолковала это по-своему, поэтому сочла нужным нажать посильнее: — Если поможешь, я попрошу маман сделать тебя моей личной служанкой. Хорошо? — Хорошо, — с обреченным вздохом согласилась она. От нацеленной что-то сделать Айрис так просто не отвяжешься, это Дик знал по горькому опыту. — А потом делать-то что? Сестра воссияла. — Младшие тебе объяснят! Вдвоем с Ричардом они вылетели из комнаты и по стеночке преодолели коридор, готовые чуть что ринуться в ближайшую открытую дверь или закуток. Весь этаж, вплоть до кабинета отца, был пуст, и только с первого этажа доносились звуки деятельности, что им было как нельзя на руку. Оставалось только схорониться где-нибудь рядом с дверью в кабинет и шмыгнуть внутрь, когда отец убежит успокаивать младшую из своих дочерей, которая уж точно не уймется до того, как он не придет и не возьмет ее на колени, обещая купить взамен изуродованной игрушки четыре новых. Удобно расположившись за дверью на лестницу, ведущую к чердаку, Ричард приложился к щелочке, контролируя ситуацию. Эдит — вполне натурально! — выла вот уже минут пять, и из кабинета отца послышались первые шорохи. — Идет? — зашептала Айрис, тоже стараясь выглянуть в щелку из-за его плеча. — Вроде бы, — в тон отозвался Дик, раздраженно дергая плечом. — Мне щекотно. — Терпи. В дальнем конце коридора хлопнула дверь, видимо, в детскую, — Дейзи пошла звать герцога, которого с таким надрывом требовала его младшая дочь. Прямо над ухом Дика Айрис задышала много чаще — по мере того, как усиливалось ее волнение и нетерпение. Вновь звук закрытия двери, и мимо них проследовали уже две пары ног. — Чисто, — выдохнул Дик и тут же почувствовал, как сестра вперилась в него обеими руками, выталкивая наружу — «Ну же, ну же, ну же». Кабинет отца был ровно таким же, как и вчера, и позавчера, и во все предшествующие дни. Айрис чуткой гончей застыла у двери — наготове, — периодически кидая на него короткие взгляды, мол, поторапливайся, времени в обрез. Дик подошел к рабочему столу, силясь вспомнить, как выглядела печать на том самом злополучном письме. Вроде бы какая-то медуза… Задачу усложнило еще и то, что на столе отца был настоящий ворох других писем, лежащих в явном беспорядке. Сургуч с некоторых из них был давно содран, да и содержимое многих из них было давно извлечено, полностью лишая пустой конверт цели. И зачем отец их только складировал? Мелькнул знакомый оттиск, и Дик тут же взялся за нужный конверт. Внутри, как и с утра, оказалось короткое послание, подписанное позавчерашним днем. «В. Птичка загнала себя в клетку и еще не представляет, что застрянет в ней надолго. Выбранная Вами девица хорошо справляется со своей частью плана. Боюсь, в скором времени Вам следует ожидать призыва в армию. Видит Создатель, мои попытки предотвратить эту меру не увенчались успехом, поэтому советую Вам привести все Ваши дела в порядок. С. P. S. Напоминаю Вам о необходимости сжечь всю нашу переписку, если Вы по какой-то причине до сих пор этого не сделали.» Дик вновь недоуменно пробежался по строчкам. Какая птичка, какая девица, какой-такой С.? И что это за новость, отцу придется уйти в армию? А матушка об этом знает?.. — Ну что там?! — нетерпеливо прошипела Айрис, явно предчувствуя что-то не то. Дик зачитал послание вслух. — И что это значит? — Не знаю… В этот раз разбудил его вчерашний проводник, что с такой готовностью рассказывал об отце. Видимо, тот рассказ и спровоцировал этот полусон-полувоспоминание, подумал Дик, умываясь холодной водой из принесенного таза. До Олларии оставалось полтора часа ходу. Взбучку им тогда устроили натуральную: Дейдри и Эдит — за то, что подрались, Айрис и Ричарду (которым все же удалось выскользнуть из отцовского кабинета незамеченными) — за то, что подают плохой пример и шатаются неизвестно где вместо того, чтобы быть там, где положено, и наблюдать за поведением младших. В этой суматохе как-то подзабылось рукоделие, к которому матушка приговорила сестру тем утром. Но это, как сейчас понимал Ричард, был первый звоночек. Кутерьма последовавших месяцев, в течение которых весь Окделл Мэнор готовился к проводам своего герцога в армию, заставила загадочное письмо поблекнуть в его глазах, ведь о самой яркой его детали объявили чуть ли не на следующий день: «Эгмонт, герцог Окделл, королевским указом о всеобщей мобилизации Вам надлежит явиться в армейскую ставку в Старой Придде и понести службу Талигу…». И опять его одолели скверные мысли! Тут недалеко уж забраться в глубокую тоску по дому и укрыться давешней ностальгией. Нет, размышлял Дик, вновь окатывая лицо холодной водой, так не пойдет. Сейчас он приведет себя в порядок, оденется, возьмет с верхней полки чемодан, выйдет на перрон, найдет кузена, который должен его поджидать где-то на вокзале, — и глупые воспоминания уйдут сами собой: до них будет просто-напросто не докопаться в этой куче дел насущных. Да и кому они будут нужны тут, в гуще событий, в сердце всего Талига? Твердо решив оставить весь ненужный эмоциональный багаж в этом поезде, Дик осмелился сделать первый шаг на платформу. Столица приветствовала его теплым южным ветром в лицо.