adagio e allegro

Когда они наконец выбрались из уже ставшего душным помещения, Дик, привыкший к тому как быстро в гористом Надоре затухает закат, с удивлением обнаружил, что на улице еще светло, а небо на западе еще сохраняет свой нежно-голубой оттенок. Вечерняя жизнь здесь, казалось, только разгоралась, и никто не прятался по домам: по улицам, на которых еще и не думали зажигать фонари, сновали повозки и экипажи, и неторопливо прогуливались парочки, — в руках женщин еще можно было заметить легкие парасоли. Дик с удивлением рассматривал светящиеся в сгущающихся сумерках вывески — ничего подобного в Надоре он пока не видел, — и аккуратные балкончики, нависающие прямо над тротуаром и украшенные по летней поре цветами. Особенно поражало любое отсутствие вывешенного на них белья, что было так характерно для любого надорского дома, удостоившегося чести иметь балкон. — Красота, — довольно вздохнул Наль. — Кра-со-та. В Олларии, конечно, хорошо днем, но ночью… ночью здесь лучше всего. Дик скосил на него взгляд. — И совсем не страшно? — Отчего же? — вопросил кузен. — Матушка говорила… — Ты теперь любую свою глупость будешь начинать этими словами? — рассмеялся Наль, поправляя шляпу. — Ты больше не в Окделле, а значит, можешь перестать видеть в каждой встречной кошке герцогиню. Пора тебя перевоспитывать из маменькиного сынка в мужчину! — объявил он со смешком. Ричард закусил щеку изнутри. Чувство свободы, которое он было ощутил тогда в поезде, рассеялось как дым, стоило ему только подумать о деньгах, которые уйдут на его ныне привольную столичную жизнь и никогда не попадут в руки Айрис, чтобы она потратила их на кружевную пелеринку, или к Дейдри — на очередной атлас животного мира с цветными картинками, или к Эдит — на ту самую механическую уточку. Твердо решив не тратить больше нужного и накупить домой подарков с первой стипендии, Дик наконец ответил: — Хорошо, хорошо. Больше о матушке не буду, обещаю, — он слегка улыбнулся кузену. — Вот и славно. Хоть оттаешь немного, может. А то ты с самого приезда как из гласьера вылез, — и тут же поспешил пояснить: — Ну, из ледника, знаешь? — внезапно он встрепенулся и схватил Ричарда за локоть. — О, нам сюда, сюда. Переулок, в который они завернули с проспекта, был узкий — сюда проходили разве что двуколки, — но кипящий жизнью: вывески здесь мелькали над каждой дверью, и отовсюду шла музыка на разные лады. Эта музыка, однако, была совсем не похожа на ту, классическую, знакомую по тысяче потрепанных нотных сборников и исписанных гармонией тетрадям; отлична она была и от органных сюит, сопровождающих эсператисткие мессы, что намозолили уши уже с самого детства. Нет, эта музыка была близка по звучанию той забаве, которую днем играла нерадивая юная пианистка, и самым похабным из романсов, так любимых Айрис. Мэтр, заслышав от него исполнение таких, горестно вздыхал, сводя брови, и в который раз начинал отчитывать Дика за «музыкальную ересь и излишний авангардизм». На горящей вывеске, возникшей перед самым его носом, было выведено «Кот Леворукого», но не наблюдалось ни заявленного кота, ни Чужого, а только то и дело вспыхивал тревожным зеленым силуэт бокала. Стекло двери лучилось желтым светом, и из приоткрытой щели доносился звук рояля, с которым проделывали что-то, явно не угодное Создателю. — Пришли, — Наль бодро похлопал его по плечу, — теперь начинается настоящий кутеж, — подмигнул он Дику, когда тот обернулся, и во второй раз за вечер уверенной поступью направился внутрь. Не оставалось ничего, кроме как последовать за ним. Стены были покрыты афишами, под которыми угадывались завитки дорогих темно-зеленых обоев. На афишах рядок фривольно одетых женщин с перьями в прическах игриво закидывал ногу в каком-то непристойном танце, и черными буквами было указано название заведения. Пахло парфюмом, алкоголем и курительными смесями. Столики стояли полукругом вокруг сцены, на которой сейчас в ярком свете, контрастирующем с приглушенным свечением люстр над залом, пианист в черном фраке самозабвенно переглядывался с дамой, лежащей — о, Создатель упаси! — на крышке рояля. Ее голос — приятное на слух контральто — выводил что-то о зимних вишнях, а темные волосы выбивались из-под ленты с белым пером, потревоженные, видимо, в процессе взгромождения на рояль. Затянув про «любимого» в последний раз, она изящно соскользнула со своего места и улыбнулась зашедшейся аплодисментами публике. Такое поведение здесь, очевидно, было не только ожидаемо, но даже поощряемо. Дик упал на свой стул, осознавая увиденное, когда понял, что кузен уже какое-то время смотрит на него со снисходительной усмешкой. — Что, в Надоре такого не видал? — Не-а, — кивнул он, ощущая, как здесь жарко. Недаром же все окна на втором этаже были распахнуты настежь. — Дома обычно сидят за роялем, а не на нем. — Ну вот, говорю же, оттаял! — рассмеялся Наль. — Чего господа желают сегодня? — приветливо осведомилась официантка в черном платье с большим декольте, сжимая в аккуратных белых ручках маленький блокнот. — Жози! — встрепенулся кузен. — Милая Жозефина, как ты сегодня? Никто к тебе не лез? Не обижали? Она скованно улыбнулась яркими губами: — Не беспокойтесь обо мне так, господин Реджинальд. — Сколько раз я просил называть меня Реджем, а ты все равно! Вежливая кошечка! — пропел Наль, довольно жмурясь. Дик неловко поерзал на месте, прихватывая пальцами краешек белой скатерти. — Были бы у меня деньги, клянусь, я бы засыпал тебя цветами, ты же такая хорошенькая. — Благодарю, — она окинула зал взглядом, приседая в легком реверансе. Давешняя солистка уже ушла со сцены, и там остался один лишь пианист, который теперь наигрывал какую-то неброскую мелодию, Дику не знакомую. Люди в зале, наконец дождавшись конца номера, заговорили между собой, наполняя пространство приглушенными голосами, смехом и звоном бокалов. — Не соблаговолишь ли ты, дорогая, принести нам два бокала абсента с графинчиком воды? Мы с кузеном сегодня уходим в отрыв, — кивнул он на Ричарда. Она тоже посмотрела не него и жеманно улыбнулась, поведя почти голыми плечами. — Меня, как вы уже поняли, зовут Жозефина, и этим вечером я буду прислуживать вам, — она наклонила голову, обольстительно тряхнув своими светлыми волосами, завитыми в тугие кудри. — Ричард, — вымучил он, сильнее сжимая в пальцах бахрому скатерти и абсолютно не понимая, зачем представляется какой-то официантке. — Вы, что же, не местный? — Дик только что приехал из Надора, будет теперь студентом, — пояснил Наль, подаваясь вперед. — А я решил устроить этому невежде экскурсию по прелестям столицы и, так сказать, отпраздновать его прибытие. — Только не переборщите, как в прошлый раз, — отозвалась она с легким смешком. — Что ты, что ты! В прошлый раз… — он задумался, перебирая пальцы, — это было две недели назад, и там был отличный повод: мы отмечали повышение одного из наших сослуживцев. Никто ничего не перебрал! — Вот и славно, — с милейшей улыбкой пропела Жози. — Дайте мне минутку, и ваш абсент уже будет тут! — и быстрым шагом, от которого опасливо заколыхалась пола ее черного платья («Это что же, женщина без нижней юбки?» раздраженно зазвучал в голове голос матушки. Дик устало вздохнул), понеслась куда-то в сторону бара. — Помимо хорошей музыки и напитков, здесь прелестнейшие официанточки, — подал голос Наль, тоже наблюдая за ее уходом. — Понравилась? Дик перевел на него непонимающий взгляд. — Ну, ты так оробел, я сразу понял: понравилась, чай, — пояснил тот. Ричард пожал плечами. В этой девушке не было ни капли того холодного изящества, которым сквозил каждый жест матери и которое она так усердно пыталась внушить своим дочерям с разной степенью успешности: Айрис никогда не могла сковать себя ледяными цепями элегантности, которая должна быть присуща каждой юной эрэа благородного происхождения, в ущерб данной ей от природы живости и неусидчивости; Дейдри, чьи густые темные волосы так напоминали матушкины, пошла в нее и своей зрелой степенностью и прилежностью, с которой она часами могла сидеть за книгами или молиться, стоя рядом с матушкой в часовне; Эдит — четвертая «на счастье», за неимением лучшей наперсницы, всегда делила свои игры с Дейдри и, когда та отказалась от мира материального в пользу мира духовного, обрела привычку уходить в себя, проживая однообразные дни в какой-то своей фантазии, а потому была очень «удобным», тихим ребенком, в отличии от тех же Айрис с Диком, которые в свои юные годы все норовили сбежать куда-то и заняться чем-нибудь строго-настрого запрещенным герцогиней. Например, залезть в отцовский кабинет за письмом… Дик не сразу понял, откуда доносится звук, потревоживший его размышления; негромкое всеобщее бормотание было перебито возгласом: — Ну же, шатон, будь так добра, подскажи время? — Сударь… — Тебе сложно, что ли? Разве твои прекрасные глазки цвета неограненного алмаза не видят, что показывают стрелки? Какой-то явно нетрезвый молодой человек схватил Жози за талию и сунул ей прямо под нос свое запястье, обхваченное ремешком наручных часов. Та вполне очевидно пыталась вырваться из его захвата, но он только ближе притягивал ее к себе, сопровождаемый смешками компании своих приятелей, расположившейся за столиком рядом. — Пожалуйста, отпустите меня, — вновь взмолилась официантка, едва удерживая в руках серебристый поднос с бокалами. — Только когда скажешь мне, сколько сейчас времени, — усмехнулся нарушитель спокойствия. — Понимаешь, мой отец отвалил за эти часы чуть ли не целое состояние, но мастер, который их делал, видимо, ошибся в чем-то и забыл вырезать на циферблате цифры. Я думал, хоть ты мне сможешь помочь, красавица, у тебя же наверняка богатый опыт часовой работы… — раздался новый залп смеха. Дик повернулся к Налю. Тот пожал плечами и налил себе воды из графина, который стоял на столе уже тогда, когда они пришли. — Кто это? — Какой-то парень из нуворишей, — неохотно ответил кузен, отводя взгляд от этой сцены. — Их сейчас в столице что твоих кошек развелось. Понастроили заводов в родной Эпинэ, благо там нынче рабочая сила дешевая, а теперь на эти деньги отправляют своих деток учиться в столицу. А те хвастают направо и налево папочкиными капиталами и устраивают суматоху на пустом месте. Думают, им все можно, парвеню кошкины. Хохот все нарастал: парень, осознав бесполезность своей прошлой стратегии, теперь пытался выпросить у официантки поцелуйчик, уже обеими руками удерживая ее перед собой, но ему мешал поднос, который она выставила как буфер между ними. — И почему никто не останавливает его? — невольно выдохнул Дик. — А что ему будет? Полиция тут не поможет: его отец наверняка какая-нибудь большая шишка в промышленности, — а хозяева заведения слишком довольны суммами, которые он здесь тратит, чтобы вступаться за какую-то официантку. — Но она же тебе нравится! Ты сам сказал! — с жаром воскликнул Дик, ловя несколько взглядов, отвернувшихся от самого громкого представления в зале. Понизив голос, он добавил: — Почему бы тебе не сказать ему парочку слов? — Ага, а сам-то, сидишь и разглагольствуешь о нравственности вместо того, чтобы пойти и вызволить бедную Жози из лап возомнившего о себе невесть что парвеню! — ядовито отозвался кузен. — От тебя, я думаю, тут толку будет больше: ты, может, еще отобьешься от этой стаи ызаргов, если они на тебя кинутся, а я… Внезапно раздался звон разбитого бокала, прерывая любой звук. Второй из набора пережил вполне удачное падение и покатился по паласу под ноги к озадаченному парню, которому только что влепили подносом по щеке. Жози нигде не было видно, но однозначный хлопок двери дал всему залу понять, что та убежала куда-то в подсобку. — Вот все и разрешилось, — намного спокойнее произнес Наль, отставляя стакан в сторону. — Золотая молодежь получила по лицу серебряным подносом. Жаль только, в процессе пострадал наш абсент, ну ничего. — И ты сейчас думаешь об абсенте?! — взвился Дик. — Твоя «бедная Жози», наверное, сейчас вся в слезах. — И наверняка потеряет эту работу, — кивнул кузен. — Но это закономерно. Будь она чуть более сговорчивой, уже нашла бы себе кого-нибудь из посетителей, и… — он многозначно замолк, опять принимая снисходительный, почти менторский вид. Ничего-то ты не понимаешь, малыш Дикон. Это было уже слишком. Дик ринулся с места к выходу, машинально вытаскивая из кармана пачку. Спорить с Налем не хотелось, как и лицезреть равнодушную толпу, частью которой Ричард Окделл сам и оказался. Хотя, с другой стороны, куда ему, герцогу, вступаться за каждого несправедливо обиженного служку? Выражение чистой паники, которое приняла каждая точеная черточка лица Жози, все не хотело идти из головы. Матушка была права, столица действительно не щадит никого и, видимо, вознамерилась развенчать все его ожидания. Хотел хлеба и зрелищ — вот тебе абсент, впитавшийся в протертый ворс от того, что его уронила так некстати подвергшаяся домогательствам на глазах у всей публики официантка. На проспекте, который громко жил своей транспортно-пешеходной жизнью где-то там, за поворотом, уже зажгли все фонари, а в переулке темнота то тут, то там перебивалась всполохами лампочек вывесок. Дик забился в какой-то закуток и, прислонившись к стене, зажег спичку. — Не найдется сигареты? — произнес знакомый голос, и в поле его зрения появилась Жози. Теперь ее молочную шею закрывал высокий воротник белой рубашки, а линии плечей скрылись за толстым заломом потертого жакета. Лента, которая до этого венцом забирала ее волосы, исчезла, сменившись на простой узел. — Конечно, — Дик оторопелыми пальцами прихватил из пачки папироску и протянул ей. — Возьмите. — Благодарю, — ответила она. Ее руки слегка тряслись, и под светлыми прядями, упавшими на ее лицо, когда она наклонила голову, чтобы зажечь сигарету от спички, Ричард различил припухлость вокруг ее глаз. Плакала. — Вас… уволили? — осмелился спросить он. Жози подняла глаза и сощурилась, затягиваясь. — А ты как думаешь? — из ее груди вырвался прерывистый вздох, заставляя его напрячься при мысли о том, что она страдает от того же заболевания, что и Айрис. — Конечно, меня вышвырнули, как кошку на помойку. Быть официанткой… Да что там, быть женщиной из бедной семьи — значит, жить на птичьих правах. Не угодишь какому-нибудь мужчине, и все… Дик неловко переступил с ноги на ногу. Претензии подобного рода он не раз уже слышал в собственный адрес от сестры, которой не терпелось, как и ему самому, выпорхнуть из семейного гнездышка и начать собственную жизнь. — Ты, наверное, и сам представляешь. Приехал учиться, приехал работать? Без разницы, тебя все равно будут всюду шпынять те, кто вообразил, что у них есть на это право, — ее плечи поникли, и она разом потеряла весь запал, видимо, испытывая второй прилив истерики. Дик растерянно уставился на нее, не представляя, что в таком случае предпринять. — Я хотела танцевать. Пока у родителей еще были деньги, я ходила на класс танца, так что я умею. Здесь танцовщицы неплохо получают, и я подумала… может, возьмут? — она горько усмехнулась. — Меня даже не пустили на сцену. Но я выбила себе место официантки. Жалование, конечно, меньше в четыре раза, и работать приходится днем и ночью. Меня устраивало. Я бы накопила на курсы и выучилась бы на машинистку. А теперь… Жози замолчала и затянулась, выдыхая видимый в темноте закутка клуб дыма. — И что вы будете делать? — Возмещу ущерб их имуществу, это для начала. Заберу сына из школы, у нас ведь теперь нет денег на это. Пойду проситься назад в прачечную. Дел, в общем, целая куча, — она улыбнулась, но от этой улыбки стало только тоскливее. — Не унывай, парень, у тебя-то шансов пробиться намного больше. — Но… разве воскресные школы не бесплатны? — уточнил Дик, ежась от печального напутствия. — Олларианские — тот еще свинарник, а в эсператистские просто не пробьешься, — пояснила Жози с легкостью смирившегося человека. Эта жизненная проблема уже давно осталась для нее позади. — Но в газетах пишут, что королева… — Королева замечательно умеет делать хорошую мину при плохой игре, — фыркнула она. — Наивность тебя до добра не доведет, так что избавляйся от нее поскорее, мой тебе совет. Ричард сжал губы. В очередной раз выслушивать наставления не хотелось совсем. — Я не нуждаюсь в поучениях. — По тебе и не скажешь. Спасибо за сигарету… и за разговор, — она потянулась, чтобы взять его за ладонь, но он отвел руку подальше, не желая прикосновений. — Ты вот, вроде, и взрослый, а ведешь себя как мой шестилетний сын. Взрослей! С этими словами она, улыбнувшись ему напоследок, бросила окурок куда-то в сторону, и пошла на проспект. Дик, стараясь не провожать взглядом ее черную юбку, теперь по всем правилам закрывающую лодыжки, потушил сигарету о стену и сунул в карман. Наль совершенно не скучал без него: он обхаживал какую-то новую девицу-официантку, которая ставила на стол графин, мутный от холодной испарины, и строила кузену глазки. Ричард молча скользнул на место напротив, изучая стоящий напротив него бокал с зеленоватым пойлом. На хрустальные стенки опиралась причудливая резная лопаточка с куском коричневого сахара. — Если тебе совсем неймется, курительная на втором этаже, — заметил Наль, когда официантка отошла от их столика, послав ему напоследок воздушный поцелуй. — А то, на что ты сейчас так выразительно пялишься, называется абсент, — он посмотрел на часы и оживленно добавил: — Минуты через три к нему добавится зрелище. За время его отсутствия сцену закрыл темно-зеленый, в тон всему интерьеру заведения, занавес. Оживление в зале только нарастало, и Дик поискал глазами давешнего прилипалу с часами и его компанию, но они куда-то исчезли. Видимо, удалились в полутьму бельэтажа, если не свалили отсюда с концами, убоявшись последствий. Хотя что им будет… — Полагаю, герцогиня не привила тебе культуру распития абсента, правда? — поинтересовался кузен, положив обе ладони на кромку стола. Дик отрицательно покачал головой. — У нас из зеленого пойла только травяные отвары. — Ну вот, представь, что это сироп от кашля, и пей его соответственно, — он взялся за ручку графина и, придерживая ножку бокала двумя пальцами, направил струю прямо на кусок сахара на лопатке. Сахар растаял, оседая на отверстиях бесформенными комками, а… абсент помутнел до белесого цвета. — Собственно, и вот, — протянул довольный своими махинациями Наль, отставляя графин. Выдохнув, он залпом выпил получившуюся смесь и довольно крякнул. Донышко уже пустого бокала с глухим стуком встретилось со скатертью. — Понял? Дик кивнул, выпуская из беспокойных пальцев уголок скатерти, и повторил процедуру, на пару секунд замешкавшись перед тем, как осушить свою порцию, чем заслужил нетерпеливое «Ну!». Крепкий алкоголь обжег горло лучше самой первой табачной затяжки и энергичным теплом прошелся от желудка по венам и легким. Из груди сам собой вырвался потрясенный ух. — То-то же, — назидательно откликнулся кузен. — А говорил, никуда в столице не стремишься! Первые пару минут, когда открылся занавес и из-за кулис выскочил бодрый мужчина во фраке и цилиндре, зачиная приветственную речь, Дик еще был в состоянии сконцентрироваться на том, что его окружало. Вот Наль поднимает руку, подзывая официанточку, чтобы заказать новый раунд напитков; вот эрэа в перьях за соседним столом приторно смеется над какой-то шуткой конферансье и хватает за руку своего спутника, с улыбкой принимаясь что-то нашептывать тому прямо в ухо; вот в проходе, в приглушенном свете возникает фигура мужчины с длинными сверкающими светлыми волосами и, почему-то, мечом на боку: проходя, он кидает веселый — полынный — взгляд на Дика, который оторопело вжимает голову в плечи, надеясь, что незнакомец не задержится возле их столика. На сцену под веселую мелодию, в которой к роялю добавились медные духовые, высыпали танцовщицы, а расторопная девица в услужении притащила еще два бокала. Но это уже было неважно. Фигура скрылась где-то за занавесом, и Дик напряженно уставился в ту сторону. Стрелки на часах, что висели возле покрытой дорогим на вид морисским ковром лестницы, показывали два тридцать пополуночи, когда Ричард, явственно ощущая нетвердость своих шагов, подошел к ним. На самом деле изначально он направлялся к лестнице, но мерный ход тонкой стрелки, отсчитывающей секунды, заворожил его. В голове, в которой минуту назад вертелась целая куча мыслей, разом опустело, оставляя его наедине с едва слышным шорохом часового механизма и симфонией звуков, слышимой, казалось, из всех концов этого нескончаемого зала. Он неуверенно поставил ногу на первую ступеньку, оглядывая лестницу целиком, чтобы оценить длину предстоящего пути. Дистанция показалась непреодолимой, но не зря же матушка всю его жизнь внушала ему про боящиеся глаза, делающие руки. Хотя разве так? Вот делать ноги — другое дело. Непонятно, но — к кошкам разборы полетов. Спускающаяся ему навстречу дама одарила его забавным взглядом, но он решил не придавать этому значения. Что, дорогая, никогда не видела юношей в подпитии? А нате вам. Лестница была благополучно, если не считать одной-единственной промашки, пройдена. Перед ним вдаль уходил темный (странно — почему?) коридор, в конце которого, за аркой, клубился газовый свет. Там на стульях, диванах и кушетках курили. Несколько дам с тонкими мундштуками примостилось возле… о, граммофон. Дик видел это чудо современной техники разве что на картинках в журналах да в случайной рекламной брошюре. Из зеленого, как и все в этом заведении, плафона раздавался приглушенный звук. В нем Дик узнал известную урготскую канцонетту, но оценить качество исполнения не успел. — Смотри, куда прешь, — прошипел смутно знакомый на вид парень, чуть ли не отскакивая в сторону, и начал педантично отряхивать свой пиджак. — Клянусь, деревенщины в наше время возомнили о себе невесть что, лезут на рожон так, словно бы избавлены от любых последствий, — сказал он в сторону, тут же получая в ответ одобрительные реплики от своих друзей, рассевшихся где-то рядом. — А может это тебе стоит наконец протереть глаза от налипшего навоза? — разом вскинулся Дик, опознав в парне того самого прилипалу, из-за которого уволили Жози. — Что ты там мелешь? — сузил глаза тот. — Ты хоть представляешь, кому дерзишь, мальчик? Тут-то Дика и понесло. Будет вам несмышленое дитя, ага. — Какому-то зарвавшемуся выскочке, для которого не существует понятий приличия? — О, глядите, выискался тут поборник этикета. Да ты хоть вилку с ножом держать нормально умеешь, а, окуртуаженный провинциал? — Уж точно получше тебя! — вскинул подбородок Дик. В лицо под аккомпанемент дружного женского аха прилетел кулак.