Сердце на двоих

Во второй раз Тао тонет, когда ему уже двенадцать. Дедушка Пак — здоровый, метра два ростом, заслоняющий собою небо, предостерегает ещё с утра: — К вечеру будет шторм, так что сегодня сидите дома. Тао с Ёли почти каждый день бывают у моря, а иногда даже ночью сбегают, чтобы посмотреть. Красиво же как! И столько огней что на суше, что на воде, как будто небо со звёздами опустилось полотном. Тао бы и вовсе там оставался, но Ёли всегда тянет его назад. — А как же Гранмамаре, дедушка? Ёли забирается на яблоню, срывает большие и жёлтые плоды, попутно завтракая ими же. Тао карабкается за другом, только останавливается на пару веток пониже. Ему совсем немного страшно, а вот моря он не боится. Оно же ласковое, совсем родное. На верёвочке, близко к сердцу, висит выловленная годы назад жемчужинка. — В шторм ей будет не до тебя, у неё своих забот полно. — Ууу… И что мы делать будем? — разочарованно тянет Ёли, пытаясь дотянуться до самого верха. — Уж я тебе работу найду, на весь вечер займу, даже на утро останется. Они дружат почти десять лет — немалый срок. И лодку дедушки Пака утопить успели, и даже переплыть наискось залив, и пещерку найти — небольшую совсем, зато свою. Вот только с каждым годом на душе беспокойнее.

***

Вечером Тао идёт к морю один. У него уверенность, что так и надо, что он должен, и кажется, будто розовый талисман пульсирует — едва заметно, но чем ближе к воде, тем ощутимее становятся толчки. Он закрывается от ветра курткой отца — слишком большой для него, едва ли спасающей от сильных порывов. Движется медленно — шаг за шагом, рукой цепляясь за ветки, упрямо продираясь вперёд. Он не знает, почему так случилось, почему его тянет сюда так сильно. Может, это заклинание? Или вовсе в роду русалки были или водяные, мало ли. Море насыщенно тёмное, беспокойное, наседает на берег, а Тао уверен, что там, в черноте воды, его уже ждут. Он слышит пение — протяжное, подхватываемое хором голосов. Он видит свет — не маяка, а идущий издалека, и тянется к тому. Совсем немного. Шаг, ещё один. Ещё чуть-чуть — и в мгновение тучи прорывает дождём, даже куртка не спасает. Тао ощущает, как нарастает в груди тепло, постепенно накаляется. Шаги становится легче, и вот он уже бежит навстречу разверзающейся черноте. Нет страха, боли тоже нет. Он слышит крики — людские, он заклинает небо, заклинает воду, призывает духов — и те являются, сияющие звёзды, танцующие вокруг, погружающие всё дальше, всё глубже. Тао хочет остаться здесь, среди волн. Среди снующих вокруг рыб. Среди тишины, где время течёт совсем иначе. Стать частью этого мира — бесконечно чернильного, но такого уютного. — Глупое людское дитя, опять ты здесь. Хотел бы я, чтобы вы забыли дорогу к морю, но вы же такие упрямцы. Голос похож на папин, только ниже. — Я хочу остаться здесь. Кто-то легонько касается рук, и кажется, будто это рыбы собрались, обнюхивают его, цепляясь плавниками и чешуёй — так легко представить, будто видит это всё наяву. — И зачем же? — усмехаются в ответ. — Я хочу жить здесь, в море. Собственный голос едва слышен. Может, это сон? — Пока нельзя. Не сейчас. — А потом можно? — Потом? Подождём. А пока тебе надо домой, человеческое дитя, за тобой уже пришли. Песнь — словно колыбельная. Кого-то не досчитаются на суше. Кто-то исчезнет в темноте. Тао слышит крики. Его зовут, отчаянно так, с дрожью в голосе. Испуганно.

***

— Дурак ты, понял? Такой дурак! Дед же сказал не ходить, зачем ты пошёл? Ёли ревёт, прижимая его к себе. — Я знал, что ты к морю пойдёшь! Без меня пойдёшь, а меня оставишь! А мы клялись! — Прости, простипростипрости! — жмётся крепко, стискивая на рубашке пальцы. Жемчужинка бьётся, точно ещё одно сердце. Тао вернётся, но не сейчас. Сейчас он нужен на земле, для Ёли.