я понял

Пьер смотрит на видео. Горячий телефон мелко дрожит в тонких изящных пальцах француза. Он сидит на диване для посетителей, в прохладном, обдуваемом сквозняком от кондиционера кабинете, опустив голову, оперевшись руками о колени и держа в руке телефон. Смотрит в который раз одно и то же видео и не замечает, как по тонким румяным скулам стекают слёзы, обжигая кожу и падая на шуршащий ворсом ковёр. Резко посветлевшие голубые глаза сейчас кажутся прозрачными, водянистыми, будто налитыми питьевой водой. Пальцы, крепко стиснувшие телефон, заметно дрожат, как и весь Пьер. Сегодня весь день Пьер объезжал город, осматривал приготовления к празднованию Дня взятия Бастилии, провёл несколько важных совещаний, так что у него не было времени взять телефон в руки, несмотря на то, что его сильно заинтересовало видео-вложение от какого-то незнакомого номера. Только полчаса назад, на исходе рабочего дня, он вспомнил о видео и решил посмотреть. Зря. — Саш… — его губы мелко подрагивают, когда он произносит любимое имя. Он закрывает глаза ладонью, не будучи в состоянии смотреть на лицо Романова, обрызнутого белесыми каплями спермы. Он сжимает пальцами телефон до того, что становится больно ладони, и, не выдержав, бросает проклятую технику в стену. Ударившись с громким стуком, смартфон рассыпается в прах. Пьер закрывает руками лицо, локтями оперевшись на бёдра, и тихо, глухо всхлипывает. Проводит пальцами в волосы и царапает кожу головы, параллельно рвёт пряди, покраснев от напряжения и тяжело дыша. — С-Саша… как... — несвязно говорит в пустоту кабинета тихим шёпотом, усталым голосом, надломленно и хрипло. Опускает голову, руки повисают меж колен, отстранённый взгляд упёрся в ворс ковра. — Что тебе не хватало..? — тихо спрашивает. В груди не слышно биения сердца, по крайней мере, Пьеру так думается. Он явственно ощущает, как оно, убитое и распотрошённое, больше не стучит быстро-быстро, и бледность покрывает лицо Пьера, его руки, шею, кровь замедлилась, покорная разрушенному сердцу. Кажется, что Пьера растоптали и выпотрошили. Некстати он вспоминает последний разговор с Уиллом и горько, с отчаянием, поселившимся по углам рта и глаз, усмехается, только теперь, кажется, полностью поняв его. — Значит, так… Вот что ты чувствовал, видя меня с другими… — шепчет, сам не понимает зачем, но продолжает, сцепив руки в кулак. — Ты ненавидел меня за это. За то, что люблю тебя мучить. За то, что предпочитаю других тебе. За то, что тебя никогда не любил, — облизывает пересохшие губы. — Что ж, надеюсь, ты будешь радоваться, узнав о бумеранге, посланном тобой. Радуйся же. Помолчал, проводя пальцем по подбородку. Смотрит на останки телефона и усмехается, опять не зная почему. Поднимается, подходит к своему столу, берёт коробок с сигаретами, вынимает одну. Кинув коробок куда-то вглубь полки, берёт зажигалку и, подойдя к большому стеклянному окну, открывает форточку, закуривает и выдыхает дым на улицу. Смотрит на мерцающие огни своего города, наблюдает за его тайной ночной жизнью, являющейся после заката и исчезающей на рассвете. Громко гудят молниями летающие автомобили, громко смеются компании гуляющих подростков и молодёжи, громко звенят бокалы в фешенебельном баре, громко звучит электроника, взрывающая клуб. Затягивается и выдыхает, ловя губами сладкий табачный дым. — Бумеранг прилетел быстро и незаметно. Отличный бросок, Уилл. *** Большего оскорбления, чем того, что нанёс ему Саша, нельзя было придумать. Пьеру больно, он буквально изнутри закровоточил с той ночи, но ещё больнее — что Пьер оказался плох для Саши. За дни, что текли после получения злополучного видео, Пьер сто раз рефлексировал. Саша не писал ему, только иногда сообщал, что задержится в Москве, а Пьер мог только усмехаться, прекрасно зная, что за это «задержки в Москве». Знал — и ничего, ничего не мог сделать. Он возненавидел Михаила с самого начала, но сейчас ненавидит в стократ больше. И вместе с тем он знает, как Михаил рад тому, что бывшему оказалось не по нраву трахаться с самим Пьером Сенуа, что бывшему больше нравится в этом плане Михаил, и Пьера это раздавливало. Его раздавливало то, что, оказывается, Пьер был недостаточно хорош, что Саше требовалось совсем, совсем другое, то, что он не нашёл у Пьера. Его раздавливало то, что Саша пошёл на это. Его раздавило осознание того, что, кажется, он ошибся, и, возможно, Саша всегда любил Москву. *** Саша вернулся через несколько дней. Пьер смог прожить с ним ещё несколько дней. Но его нарочитую весёлость, натянутые улыбки, нервный смех и чересчур сильную заботливость было трудно не заметить. Саша быстро понял, что Пьер всё знает. Это случилось вечером в пятницу. Пьер помнит, что это было двадцатое июня. Саша садится на диван. Сжимает руками колени и не смотрит на Пьера, опустив виновато глаза. Лицо красное от стыда, в глазах копятся градинки слёз, руки цепко, сильно сжимают колени, впиваются ногтями в мякоть кожи. — Ты всё знаешь, — не вопрос — утверждение. Пьер, сидя на другом конце дивана, кивает, не глядя на него. Ему тяжело смотреть на него после того видео. Ему тяжело смотреть на его лицо и позволять разуму дорисовывать белесые капли московской спермы. Он тяжело сглатывает и обнимает себя руками, чувствуя неожиданный холод. — Саш, можешь сказать мне, почему? — спрашивает, не глядя, ссутулившись и тихо дыша. Саша сглатывает комок рыданий, душащий горло, и отвечает дрожащим голосом, звенящим слезами: — Я не знаю, Пьер… Я не знаю, почему, я просто… я не знаю… — Я такой ужасный любовник? Я не был достаточно заботлив? Моя любовь настолько нелепа, что над ней можно только надругаться? — Пьер чувствует, как против воли его голос, сейчас такой чужой и незнакомый, выстреливает противные слова. С каждым новым словом дрожь начинает бить Пьера сильнее, и он, не выдержав, скороговоркой повторяет их, теряя слёзы и крепко сжав сплетённые в кулак пальцы. — Я так ужасен? — громко спрашивает, впервые взглянув настолько прямо и настолько обиженно на Сашу. Смотрит глазами, запеленутыми слезами, смотрит зло, ненавидяще почти, но не это так сильно ранит Сашу. Не его самоуничтожающие слова, не его сорванный в крике голос, не текущие по его щекам, цветущими любимыми Сашей веснушками, слёзы. Его ранит то, что в глазах Пьера почти потушенным огнём полыхает его любовь. Саша тоже не выдерживает. Не сдерживает более рыданий, подрывается и подлетает к Пьеру, крепко обнимает его голову и целует его лицо, шепча что-то вроде бесконечных прости, что-то вроде самоуничижающих оскорблений, но Пьер не слышит. Он сидит, прикрыв глаза, ненадолго успокаивается и говорит впервые за долгое время так чётко, таким твёрдым голосом: — Отойди от меня. Саша замирает. — Отойди, пожалуйста. — Что?.. — Отойди, — с нажимом повторяет Пьер, еле удерживая себя от того, чтобы самому не отпихнуть от себя Сашу. Саша медленно отходит от него, подняв вверх руки, ладонями вперёд. Пьер, облизав губы, чеканит необычно спокойно: — Твои прикосновения… я не хочу знать, как именно вы с Москвой занимались сексом, но твои прикосновения мне противны, — и добавляет, когда Саша не отвечает. — И спрашивай у меня разрешения, если хочешь зайти за личные границы. Саша чувствует, как воздух медленно накаляется и лопается в ушах громким, пронзительным звоном. Перед глазами чернеет, он слышит только звон, видит мерцающую темь, местами покрывшую обзор, и тяжелый, обиженный взгляд Пьера. Он прижимает руки к себе, опускает глаза. — Ты больше не хочешь меня видеть? — В своей квартире да. Пьер ощущает, как последняя сердечная струна сейчас надорвалась и пропала, как и всё его сердце. Руки охватывает тремор, весь он крупно подрагивает, но Саша не видит. Он видит, что Сашу охватил тремор куда более сильный. Саша весь белый, неловко прижимает руки к тонкой груди. Лютеция, как он хочет его сейчас прижать к себе и успокоить, сказать, что они переживут это, что всё образуется! Но в том и дело. Они не переживут. Саша уходит тихо. Тихо собирает вещи. Тихо надевает обувь. Тихо закрывает за собой дверь. Тихо пропадает из жизни Пьера. А Пьер сидит на краю дивана и только, когда дверь с тихим скрипом закрывается, позволяет себе разрыдаться. Рыдает, обнимая колени руками, уткнувшись в них лбом, рыдает так сильно, как может. Всё внутри жжёт, но сильнее всего жжёт место, где раньше у французской столицы было сердце.