Золото и яшма

      Вопреки сложившейся за последнее время традиции в этот раз Цзинъи и Сычжую приказали явиться вместе и не во время завтрака или ужина, а в середине часа сюй. Учитель Цижэнь выглядел усталым, словно не спал три ночи. Он вручил Цзинъи свиток длиной и толщиной с предплечье взрослого мужчины и сказал:       — Это необходимо доставить в прибрежную обитель Десять Гаваней и получить ответ командующего Лань Инэня. — Смотрел он при этом не в лицо, а куда-то ему через плечо, за спину. — Также тебе, Лань Цзинъи, следует ознакомиться с делами на Побережье. Вернувшись, представишь мне подробный отчёт.       Всё время, пока он говорил, Цзинъи казалось, что Цижэнь-даоши хочет дать указания не ему, а Сычжую, который молча стоит у двери, опустив глаза.       А ещё Цзинъи думал, что А-Юань гораздо больше подходит на роль наследника, чем он сам.       — Лань Сычжуй, — словно услышав его мысли, сказал Цижэнь-даоши.       А-Юань поднял голову, как полагалось, принимая приказ.       — Ты отвечаешь за то, чтобы Лань Цзинъи вернулся в Юньшэн, — велел даоши словно тюремщику… нет, скорей как телохранителю; и уточнил: — вернулся живым и здоровым.       — Приказ принял, — сложил руки перед грудью Сычжуй.       Даоши чему-то поморщился.       — Отправляйтесь завтра же.       К чему такая поспешность — непонятно, но Цзинъи был рад. Чем быстрей, тем лучше: они пробыли в Юньшэне меньше двух лунных месяцев, а он уже успел устать — постоянно наступать себе на горло, молча выслушивать оскорбления и делать вид, что не слышит, исполнять нелепые приказы, не смея возражать. От этого хотелось кричать и крушить всё вокруг в мелкие щепки, а иногда выть, как волк в промозглую зимнюю ночь. Хотелось!.. но надо было вежливо говорить приятным голосом, с приветливой улыбкой на лице. И с этой же улыбкой смотреть, как лицо Сычжуя застывает ледяной неподвижной маской, почти как у Ханьгуан-цзюня в худшие времена.       Как же Цзинъи надоело это «надо»!       Фальшь! так много фальшивых неверных нот, так искажена музыка, что мелодию трудно уловить…       Он вместе с Сычжуем выучил заклинание Замыкающее Уста, но пока ни разу им так и не воспользовался. Зато как понятен теперь стал Ванцзи-санцонфу, который приходит в Орден изредка и никогда не остаётся надолго.       «Сычжуй — твоё слабое место», — говорил Гаохо-даши.       Ты ошибаешься, мастер! Сычжуй — моя сила: только благодаря ему я всё ещё держусь. Моё слабое место — я сам!       Всё, что может понадобиться в дороге, у них давным-давно было сложено. Правда, так далеко и так надолго их вдвоём ещё не отправляли, но всё когда-то случается в первый раз. При мысли об этом путешествии и о том, что часть пути можно будет пройти вместе с Вэнь Цюнлинем, хотелось выйти за Врата даже не завтра, а ещё вчера.       — Я слышал, что всех юношей из главной семьи отправляют в Десять Гаваней, — сказал Сычжуй после того, как задул лампу и лёг. — Чтобы они своими глазами увидели Побережье. И заодно что-то вроде испытания — как справятся.       — Отлично! — Не хотелось думать о каких-то там испытаниях, а от предвкушения чесались пятки. — Всех так всех. Не думаю, что мы будем хуже других!       Они оба осторожно помолчали. Болтать после ночного гонга не полагалось; всё-таки мы ещё на землях Облачных Глубин. Вот выберемся отсюда, тогда!..       — Знаешь, почему учитель Цижэнь и Лушэнь-лаозу так удачно оказались на сунляне? — вдруг спросил шёпотом А-Юань.       — Нет, — отозвался Цзинъи. Он и сам думал и удивлялся: очень уж вовремя пришли в тот день эти двое.       — Это Сян-ди позвал их, — усмехнулся Сычжуй. — Пока ты там медитировал в Погребе, принимал гостей и отъедался подношениями, Сян мне сознался, что, как только Ба стал орать на сунляне, он побежал к учителю, просто чтобы заткнуть этого невежу. Так что можно было чуток подождать и обойтись без Погреба и без палок.       — Тихоня и проныра, — проворчал Цзинъи, хотя на самом деле хвалил. — Но я ни о чём не жалею, получилось даже лучше: я с таким удовольствием врезал этому Ба!       Сычжуй тихо вздохнул в ответ, словно хотел что-то возразить, но передумал. Будем спать, молча согласился Цзинъи; во сне время идёт быстрее!       Взлетев от Небесных Врат в час змеи, они нарочно прошли по широкой низкой дуге над тем хребтом, где гнездились коршуны и скрывалось убежище Призрачного Генерала. Потом поднялись выше, свернули на юго-восток и остановились в небольшой, заросшей лесом долине на берегу горного ручья — рано, в самом начале часа собаки.       — Надеюсь, дядя Нин поймёт и догонит нас и мне не придётся… — сказал Сычжуй.       — Я тоже надеюсь, что тебе не придётся, — хмыкнул Цзинъи. Воздух свободы пьянил не хуже вина. — Я до сих пор не оправился от битвы с лютыми ёжиками.       Сычжуй слегка покраснел. Он такой красивый, когда проклятая маска падает и он застенчиво улыбается, вот как сейчас.       Цзинъи всегда слышал Сычжуя как самую низкую струну эрху под смычком — тянется, чуть вздрагивая, и колеблется, подобно листьям в полдень. Стоило только-только отдалиться от Небесных врат, как звук этот стал полнее и чище.       Единственным облачком на ясном небосводе заранее висела необходимость писать отчёт. Цзинъи хотел было переложить это на Сычжуя, но тот отказался: «Думаешь, учитель не поймёт, даже если я продиктую, а ты запишешь? Нет уж, давай-ка сам, господин будущий наследник!» Вредина! и за отказ полагался дружеский подзатыльник, но А-Юань, конечно, был прав.       Ждать Призрачного Генерала решили до утра, а пока, закончив обычные лагерные дела, валялись на ложе из сухого камыша, что нарезали по берегам ручья. Сычжуй смотрел на усыпанное звёздами небо, иногда проводя перед собой рукой, словно в ней была кисть и этой невидимой кистью он рисовал на незримом свитке. А Цзинъи слушал музыку ночи: звон ручья, пробирающегося сквозь камни, шелест ветра в сухой прошлогодней траве, сонный щебет певчей птицы в гнезде, шорох крошечных лапок по стеблям травы и далёкий охотничий крик совы. На восходе луны в этот тихий мотив добавился далёкий мерный топот, словно маленький барабан. Цзинъи знал только одно существо, которое могло так долго и быстро бежать. Он повернул голову к Сычжую —этот звездочёт слышит? Прошло довольно много времени, прежде чем Сычжуй моргнул, повернул голову в сторону звука, прислушался, а потом посмотрел на Цзинъи: «Ты тоже слышишь? Мне не кажется?» — «Услышал всё-таки! Встаём?»       Цзинъи отбросил одеяло, поднялся на ноги и подложил большой сук в прогоревший костёр, словно их гость был живым и нуждался в тепле. Смолистая сосновая ветка вспыхнула, ярко осветив их стоянку. А ещё они успели поправить друг другу одежду и повытаскивать из волос сухие камышинки, до того как Призрачный Генерал шагнул на полянку, раздвинув стволы молодого бамбука.       Значит, учитель Вэнь увидел и понял их правильно! и дальше они в два голоса объясняли, куда и зачем направляются и как будет хорошо, если Призрачный Генерал станет их спутником на горных тропах. Вэнь Цюнлинь вежливо дослушал до конца (конец настал когда Цзинъи высказал всё по второму кругу) и согласился так спокойно, будто всегда путешествовал с ними… и после такой победы уснуть удалось легко, и сны снились самые замечательные. Всё стало как должно и даже лучше!       Цзинъи проснулся оттого, что разведённый с вечера костёр догорел, угли остыли и предрассветный холод запустил лапы под все одеяла и одежды. Стояла тишина, нарушаемая только звоном водопадика, которым ближайший ручей обрушивался вниз в крохотное озеро.       Вчера до озерка он не дошёл, значит, нужно сделать это сейчас!       Водопад, летящая вода — лучшее, что может быть для восстановления сил. Ёжась в предутреннем тумане, он шагнул под ледяные струи. Первые шесть вдохов как всегда оказались ужасны: вода была настолько холодной, что обжигала как кипяток, но следовало терпеть, заставлять глупое тело стоять смирно, отрешаясь от внешних ощущений.       Сперва — полумрак под опущенными веками, жгучий холод и воля, заставляющая сохранять неподвижность, и ци всё быстрее несётся по меридианам. Потом — равновесие, когда внешнее уже не имеет значения, а внутреннее начинает пробуждаться. Ещё потом — разгорающийся в дяньтяне огонь, и жар этого огня, согревающий всё тело до кончиков пальцев, и свет, пронизывающий веки.       Достаточно!       Солнце, оказывается, уже перевалило через главный хребет Драконьих гор, водопадик засверкал, как горный хрусталь, пронизанный лучами, а сам Цзинъи был полон сил и радости. За куртиной бамбука было слышно, как А-Юань ломает хворост, чтобы развести костёр. Цзинъи шагнул из-под струй воды… и плюхнулся навзничь в озерко, получив настоящую пощёчину: утки, спустившиеся подкормиться, очевидно, приняли его за каменный столбик и теперь, заполошно крякая, взлетали — и одна из них задела его крылом, сбив в воду.       — Юнъю! — меч явился, когда последний звук его имени ещё слетал с губ. Цзинъи вскочил на клинок с ходу. Меч устремился вверх так круто, что ноги чуть не соскользнули с него.       Догнать стайку вспугнутых уток было просто, хотя они и пытались шарахаться; найти обидчицу и поймать её за лапы — ещё проще… а потом он обрушился вниз, к только что разведённому костру, чуть не на голову Сычжую, с орущей и вырывающейся добычей в руках.       — Знаешь, А-Чжэн, это уже чересчур! — возмутился чудом увернувшийся напарник.       — Юань-эрцзы, — с ласковым сожалением сказал Цзинъи голосом учителя Цижэня, — у тебя была прекрасная возможность описать все эти бесчинства в отчёте, но ты легкомысленно отказался от неё. Впрочем, пока ещё не поздно и ты можешь…       — Ты назвал меня доносчиком?! — возмутился А-Юань.       Глупая утка тут же была отпущена и забыта. Они гонялись друг за другом в утреннем звенящем воздухе, как две хищные птицы, и ветер свистел, развевая волосы. А-Юань наконец-то догнал, это было справедливо — ведь А-Чжэн первым начал. Они рухнули на полянку у костра, сцепившись как два щенка, ни одному из них не удавалось победить, да какая там победа, просто было весело. Было! ровно до тех пор, пока Цзинъи не увидел пристальный взгляд Призрачного Генерала и его руку, разматывающую цепь на предплечье. Пришлось расслабиться и позволить А-Юаню немножко повалять себя по мелким камешкам и щепкам. Потом вывернуться из его рук и сказать «взрослым» голосом: «Благодарю за тренировку, Сы-сюн». Теперь и А-Юань обернулся на Вэнь Цюнлиня, ответно поблагодарил Цзинъи, а потом довольно долго что-то втолковывал своему дяде, прежде чем они покинули привал.       Дальше летели не слишком торопясь, выбрав более короткий и безлюдный путь: прямо через горы вдали от людских поселений. Даже придорожные трактиры и чайные домики здесь не встречались, потому что не находилось места, куда можно приткнуть хотя бы крошечную хижину. Кажется, такая дорога называется тайной торговой тропой — пеший или вьючная лошадь пройдут, а тележка точно нет. Но им не требовалось тащить с собой тележку, можно было бы вовсе не следовать извивам тропинки, подбирающейся вверх к перевалу, вполне можно было просто пролететь над ней! и учителю Вэню она тоже не требовалась, ему хватило бы сил передвигаться по скальным обрывам напрямую… но и они следовали над тропой, и Призрачный Генерал степенно шёл по ней же — потому что они путешествовали вместе! и значит, часть пути можно было прошагать своими ногами и поговорить о чём-то полезном. В этом безлюдном краю ручьи были полны живым серебром горной форели, получалось просто стоять на камнях над перекатом и выхватывать из брызг ярких рыб, не замочив ног; а непуганые перепёлки и фазаны подпускали к себе не то что на выстрел, гораздо ближе, хоть за хвосты их лови. Ночью Вэнь Цюнлинь охранял стоянку, и его первого они видели поутру, и получали уже согретую воду — хоть мы и не неженки, но приятно же так умываться! и он тоже видел их такими, какими они были по утрам — растрёпанными, сонными и довольными, то есть настоящими.       И за весь их путь, за все бесконечные и такие короткие шесть дней они лишь дважды увидели путников на тропе — два крошечных каравана: купец с вьючной лошадью и четырьмя цзоу-бяо и старик верхом на осле в сопровождении дюжих учеников, то есть лекарь или аптекарь, отправившийся в горы за редкими травами. Встреченные путники ехали осторожно, с оглядкой, но Цзинъи издали слышал их приближение и оба раза все трое предпочли остаться невидимыми: вежливо сошли с тропы и воспользовались Сокрытием.       Так можно было идти всю жизнь!       За этот путь выяснилось, что Сычжуй всё-таки может позвать Вэнь-санцонфу, вот только этот зов не был похож ни на какой призыв. Учитель Вэнь говорил прежде, что слышит инь Сычжуя, но сам-то Сычжуй совсем не умел управлять своей инь, поэтому ему приходилось вспоминать что-нибудь особенно горькое — такое, что сердце захлёбывается от печали, — и играть на Шанфэне Песнь Плача. Горьких воспоминаний у Сычжуя хватало, Песнь он знал отлично, и Призрачный Генерал слышал это за несколько ли, они проверили это, когда были на вершине горы, а он оставался у подножия. Цзинъи такое не удавалось: Вэнь-лаоши сказал, что кроме иньской печали должна быть связь крови, которой, ясное дело, у Цзинъи с ним не имелось. И вообще такой вызов годился только для самых-рассамых крайних случаев: не мучать же себя так ради простого разговора…       Зато у Цзинъи было другое — можно было сколько угодно спрашивать, а потом слушать тихий монотонный голос Вэнь-лаоши: о травах, о том, как усилить их действие, о точках, на которые можно воздействовать ци… и о мерах предосторожности, которые, оказывается, тоже нужно знать.       — Первое, чему учила меня сестра: как не нанести вред самому себе, исцеляя больных и раненых, — звучал над тропой размеренный шёпот. Они втроём бежали волчьим шагом, но голос учителя был ровен: ну да, ему же не нужно дышать. — Целитель не должен истощать себя, ибо тогда он станет бесполезен и раненый погибнет, оставшись без помощи.       «Я быстро восстанавливаюсь, — думал Цзинъи. — Надо только не увлекаться и успевать остановиться, пока хватает сил на восстановление». Призрачный Генерал кивал головой, словно слышал его мысли.       — Исцеляя, ты не должен рисковать и допускать опасность для себя. Ты не должен пускать в своё сердце тьму и яды, которые вызывают болезни. Ты должен научиться строить щит.       Барьер? Я умею!       — Нет, — опять услышал его учитель Вэнь, — ты должен научиться строить стену вокруг своего дяньтяня.       И объяснил как. На ближайшем же привале Цзинъи попробовал. Получилось не очень — он всё время отвлекался, призрачная стена рушилась, и приходилось начинать всё заново. Но ведь это самые-самые первые шаги! время есть! времени много — жизнь заклинателей такая длинная! Сычжуй тоже прислушивался к их урокам и даже задавал вопросы — как всегда был примерным учеником; но потом признался, что для него многое звучит пустым звуком. «Зато хоть буду знать, за какие травы хвататься, если ты, А-Чжэн, опять сунешься куда-нибудь очертя голову!» — «Пока это мне приходится лечить тебя, хоть ты и осторожная улитка!» И можно в шутку подраться, как когда-то в детстве, просто от избытка сил и для удовольствия.       Ведь на сотню ли вокруг не было ничьих внимательных глаз и подслушивающих ушей и длинных языков доносчиков.       Кажется, свобода — это именно так?       «Нами был избран путь в обитель Десять Гаваней, пролегающий вдоль тайной торговой тропы через перевал Солнечные Врата. Горы эти дики и безлюдны: из-за их крутизны нет удобных мест для поселений, даже места отдыха вдоль тропы выглядят как лачуги, ютящиеся у скал, или гроты. По этой же причине тропа идёт многочисленными петлями. Всадникам во многих местах придётся спешиваться и вести коней в поводу.       Эти места богаты разве что мелкой речной рыбой, пернатой дичью и целебными травами.       Для путников, не владеющих искусством полёта, здешние дороги представляют серьёзное испытание, а иногда и опасны».       Ближе к Солнечным Вратам Драконьих гор ветер всё время дул им навстречу, словно не хотел выпускать на побережье Хуанхай из Внутренних Земель. На мечах получалось не быстрей, чем по земле, да ещё ци приходилось тратить немеряно, поэтому целых два дня они шли по горным тропам пешком… чем ближе была цель, тем меньше хотелось бежать.       Сычжуй в этом путешествии опять стал таким, каким был всегда: до похищения, до храма Гуаньинь, до ритуала Разделённой Памяти, — серьёзным, обстоятельным и строгим… а Цзинъи вовсю наслаждался отсутствием следящих глаз и возможностью тоже быть таким, как был, когда они только стали старшими учениками. Имелось единственное отличие: никакие ученические уроки и лекции он не впитывал так старательно, как походные уроки учителя Вэня.       — Ну и счастливчик же ты, А-Юань. Повезло же тебе иметь в напарниках целителя! Если что — мигом подлатаю! — хвастался Цзинъи, самого себя ощущая счастливчиком. Сычжуй хмыкал почти как Ханьгуан-цзюнь и улыбался быстрой и едва заметной улыбкой.       А ведь совсем недавно мастер Гаохо пугал его Десятью Гаванями! теперь Цзинъи шёл туда, но не в наказание, а вместе с Сычжуем: как наследник главы Ордена и его Крыло. Интересно, что будет там, на Побережье? Другие адепты говорили, что в Десяти Гаванях всё иначе; и ему одновременно и хотелось поскорее заглянуть за горизонт, и продлить подольше этот замечательный путь.       Они увидели море и бухту Десяти Гаваней ещё с перевала. Драконьи горы круто обрывались к широкому плоскогорью. Казалось, что невозможно спуститься, не переломав ноги на этих обрывистых скалах, но тропинка отважно петляла по скатам, между клыков и осыпей. Каменистая равнина была усыпана валунами, деревья неохотно росли даже вдоль шумной реки, а за плоскогорьем продолжение серого неба заворачивалось вниз, под скалы, усыпанное белыми клочьями, похожими на маленькие тучки или пух хлопчатника.       — Весенние шторма, — сказал учитель Вэнь.       И если перед перевалом было просто пасмурно, то на перевале и за ним шёл дождь, становившийся то сильнее, то тише, но всё тот же плотный ветер толкал в грудь. Какие там Солнечные Врата, здесь было ещё больше туч, чем в Облачных Глубинах! Звуки по эту сторону гор изменились тоже: сквозь шорох дождя были слышны глухие размеренные удары, даже издали ощущалась их мощь — словно великан не спеша шагал так, что земля вздрагивала под его ногами; эти шаги Цзинъи не столько слышал, сколько ощущал сквозь подошвы сапог. И запахи стали совсем другие: больше всего пахло водой и ещё чем-то терпким и острым, но Цзинъи не мог понять чем.       — Вэнь-санцонфу, — сказал Сычжуй, — тебе не надо дальше идти с нами.       Призрачный Генерал прищурился, Цзинъи уже знал, что этот особый прищур выражает улыбку.       — Я найду себе укрытие на этой стороне гор. Если что, ты сможешь позвать меня, А-Юань, — и Сычжуй вдруг улыбнулся этому детскому имени совсем-совсем настоящей улыбкой.       На карте, которую дали в Юньшэне, обитель Десять Гаваней была расположена на южной стороне круглой бухты, похожей на отпечаток лошадиного копыта. На северном мысу и в самой глубине этого отпечатка был город того же имени, но, если смотреть на город сверху, с меча, гаваней можно было насчитать не десять, а намного больше: весь берег щетинился причалами и мостками. На коренном берегу стояли лодки, гораздо шире и больше, чем строили жители Цайи; у некоторых причалов качались корабли, тоже похожие на лодки, но намного, намного крупнее, с высокими мачтами и резными драконьими головами на передних бортах… а на серой вздыбленной поверхности моря не качалось ни одного корабля, ни одной самой маленькой лодочки! На южной стороне бухты причалов не было — там скалы подходили вплотную к морю, и волны разбивались о них, рассыпая брызги и пену.       Обитель Десять Гаваней сверху была совсем не похожа на Юньшэн с его тенистыми рощами, ветвящимися тропинками и уединёнными домами: это была каменная крепость, возвышающаяся на плоскогорье. Серые стены из тёсаного камня окружали всё — и очень скромный по меркам Юньшэна сад, и дома, и сунлян, и поле для лучников. «Похоже на Нечистую Юдоль, — подумал Цзинъи, — там тоже везде камень».       Напарники переглянулись. По пути сквозь дождь от перевала оба успели вымокнуть до нитки, и никакие руны на одежде не смогли их спасти. Конечно, следовало бы привести себя в пристойный вид перед тем, как появиться в гарнизоне, но плотный влажный ветер не давал этой возможности, дёргая полы чаошенов, теребя причёски и ленты.       — Снижаемся.       У массивных, рубленных из цельных стволов Врат, выходящих на плоскогорье, под такими же деревянными навесами стояли двое адептов. Створки, посеревшие от влаги и времени, были распахнуты — то ли для почётных гостей, то ли обыденным порядком для всех приходящих.       Цзинъи следовало представляться первым как командиру их крошечного отряда; он отбарабанил все положенные слова, продолжая озираться по сторонам.       — Добро пожаловать в обитель Десять Гаваней! — сказал один из стражей в ответ на его приветствие; второй поклонился молча. — Командующий Лань Инэнь ждёт вас, хотя полагал, что вы появитесь позже.       Ну вот, зря торопились, расстроенно подумал Цзинъи, можно было ещё денёк-другой поразвлекаться в дороге, но кто же знал!       Первый страж шагнул вперёд из-под навеса, укрывавшего его от дождя.       — Лань-лаозу приказал проводить вас к нему, когда бы вы ни прибыли.       Пришлось идти за ним, на ходу одёргивая полы и заправляя пряди, выпавшие из-под ленты. Сычжую удалось выглядеть почти достойно, для себя Цзинъи на такой результат не надеялся. Забавно будет попасть в здешний Погреб за неподобающий внешний вид вот так, с первого же шага!       Командующий Лань Инэнь ждал их не в каком-нибудь зале или кабинете, а на крепостной стене под тем же мелко сеющим дождём: высокий — почти на голову выше Цзинъи, широкоплечий, с суровым неподвижным лицом, словно тоже вырубленным из серого дерева. Принял свиток, окинул их невыразительным взглядом и сказал в ответ на положенные приветствия:       — Добро пожаловать в резиденцию Десять Гаваней. Вам выделена комната в казармах. Резиденция живёт по тому же расписанию, что Юньшэн. — Голос у командующего Инэня был монотонный, лишённый выразительности, и глухой, как из бочки. — Вы должны подчиняться распорядку обители и выполнять приказы всех, кто старше вас по званию. Можете… — и Цзинъи ждал положенное «можете исполнять», но вместо того услышал: — можете задавать вопросы.       Цзинъи оглянулся на Сычжуя. Вопросы? То есть, мы можем о чём-то спрашивать или просить? Сычжуй стоял неподвижно, опустив глаза. Ладно, если А-Юань не хочет, попробую сам.       — Лань-лаозу, есть ли в резиденции или в ближайших окрестностях водопады?       — Для медитации?       Цзинъи кивнул:       — Да, Лань-лаозу.       — Нет. — Ни голос, ни лицо командующего не изменились ни на цунь. — Но Шао Дянь любила медитировать на скалах в прибое. Может, и тебе подойдёт.       Цзинъи собрался было поблагодарить, но сердце споткнулось о знакомое имя… кто?!!       — Шао Дянь? — У него перехватило горло, и положенные правила вежливости напрочь вылетели из головы. — Шао Дянь была из Десяти Гаваней? Моя мать родом отсюда?!       — Да. Ты не знал?       Цзинъи словно пропустил удар по макушке: перед глазами всё зашаталось.       — У меня здесь есть семья? — Ведь могло же быть такое, у его матушки должны же быть родичи, может быть, дальние! ну и что, что они ни разу не были в Юньшэн Бучжичу и до сих пор не пытались отыскать Цзинъи.       — Нет, — глухо, словно топором по плахе. Светлые, зеленовато-жёлтые глаза старейшины Инэня смотрели на него исподлобья пристально и… равнодушно? — В семье Шао твоя мать была единственным ребёнком, а старшие все мертвы.       Каменные плиты ушли было из-под ног и снова вернулись обратно. Ты же знал, догадывался, верно?       — На войне... — обречённо пробормотал Цзинъи. — Это случилось на войне? Вы расскажете мне?       — Не на войне, а здесь, на Побережье, но во время войны, когда большинство сильных заклинателей ушли сражаться. — Не всё ли равно, каким голосом тебе сообщают такие новости. Может, гулкий равнодушный голос даже лучше. — В храме предков есть их таблички. Хранитель Храма может рассказать тебе.       — Инэнь-фуцин, позволь, я расскажу, — вмешался певучий голос женщины, этот голос тёк и переливался, как отпущенная струна чжи. — Лань Цзинъи, сын Шао Дянь, я была её наставницей, иди за мной.       Цзинъи обернулся, забыв спросить разрешения, всё забыв. Она тоже была высокой, одного роста с ним самим, в обычных одеждах адепта клана, таких же отсыревших, как на нём. Красивое лицо могущественной заклинательницы, по которому не скажешь, сколько ей лет — двадцать пять, сорок или сто.       — Моё имя Ши Цаньбо, — сказала эта женщина, кладя горячую руку на плечо Цзинъи.       И он пошёл за ней, как жеребёнок в недоуздке, но через десяток шагов вспомнил, что никто ему, младшему адепту Лань Цзинъи, уходить не позволял, и беспомощно обернулся. Но Лань Инэнь только кивнул, отпуская. А Сычжуй так и остался стоять перед старейшиной — теперь совсем один.       Они отошли всего на пару чжанов, даже не стали спускаться со стены или заходить в караульное помещение башни. Ветер и дождь надёжно оградили их от всей остальной обители шелестящей полупрозрачной завесой.       — Что тебе, Лань Цзинъи, известно о твоих родителях? Что тебе рассказали о них в Облачных Глубинах?       — Их имена, — он говорил, не слыша собственного голоса. — И что матушка была мастером циня и лучницей, а отец мастером меча и флейты.       — Вот как… — пропела струна, задетая ветром. — Это всё?       — И… и что они погибли перед штурмом Буэтъен Чэн…       Рука на его плече сжалась сильней, от неё пробежала волна тепла, подсушивая одежду и волосы.       — Семья Шао более трёх сотен лет была частью Ордена Гусу Лань; их род никогда не был многочисленным — не больше двух детей в поколение. Всё это время они жили в Десяти Гаванях вместе с нами и сражались с вместе с нами с нечистью и нежитью. Я знала Шао Дянь с самого её рождения, я была её наставницей. Я тоже мастер циня и лука.       Голос госпожи Ши был мягким и тёплым, он звучал как незнакомая песня, и в этой песне Цзинъи видел упрямую и шуструю девчонку, которая всё хотела делать по-своему: стать не целителем, как женщины её семьи, а воином; быть сильной, невзирая на малый рост и хрупкое сложение, самой решать, кого любить и от кого рождать детей.       — Я похож на неё?       Ши Цаньбао отрицательно покачала головой:       — Ты вылитый отец, — и неожиданно улыбнулась, становясь моложе лет на сто, почти ровесницей Цзинъи: — Лань Цзэньвэн был всего на пару лет старше, чем ты сейчас, когда его прислали на Побережье. Он влюбился в Шао Дянь без памяти, выслушал три отказа от неё, столько же от её отца и не меньше четырёх от Совета старейшин. Она была ростом ему едва по плечо, но дух так ярко горел в ней, что ради неё он научился улыбаться и спорить со старшими. В конце концов старейшины сдались и позволили Цзэньвэну жениться на девушке из малой семьи. Всего за пару лет до нападения Вэнь Сюя на Облачные Глубины. Вот так Лань Цзэньвэн всё-таки настоял на своём и получил нашего Зимородка!       — Зимородка? — переспросил Цзинъи.       — Зимородка, — подтвердила госпожа Ши. — Ты, конечно, знаешь, что эта маленькая птица имеет отвагу гораздо больше самой себя.       Он кивнул. Действительно, он слышал, что простолюдины называют цуйняо маленьким героем за безрассудную отвагу.       — Это было её хао?       Госпожа Ши согласно улыбнулась:       — Можно сказать и так. Она действительно была похожа: маленькая, яркая и бесстрашная. Она умела настоять на своём всегда, чего бы ей ни хотелось. Никто из наших учителей не хотел брать её в ученицы, но Шао Дянь смогла уговорить меня, и я ни разу не пожалела об этом.       — П-п-почему старейшины Лань были против их брака? — он вдруг начал заикаться и спросил вовсе не о самом главном, о чём хотел.       — Сочли, что прямому потомку основателя Ордена Лань Аня следует жениться на ком-то более знатном, чем единственная дочь крошечной и не слишком одарённой семьи… А старый Шао надеялся, что супруг Дянь-эрцзы придёт в семью и продолжит их род. С твоим отцом это было невозможно. И всё-таки Лань Цзэньвэн смог уговорить всех. Насколько я знаю, они были счастливы, и Дянь-дицзы говорила, что у них будет не меньше дюжины детей…       Мои нерождённые братья и сёстры…       — А дальше, что было дальше?       — Ты должен был родиться примерно в тот день, когда Вэнь Сюй сжёг Облачные Глубины. Боюсь, что тогда бы вы оба с Шао Дянь могли погибнуть, но ты пришёл раньше срока и Шао Дянь вместе с тобой смогла укрыться в тайных пещерах Юньшэна. А ещё ты очень рано начал ходить и разговаривать… Я слышала, что ты и сейчас часто торопишься?       Цзинъи только теперь заметил, что слёзы текут по лицу: они ничем не отличались от дождя — только были солёными и горячими.       — Я очень хотела, чтобы она вместе с тобой была здесь, но в те времена женщине с маленьким ребёнком было слишком опасно пускаться в такое путешествие: отряды врага были везде, даже сюда пару раз забредали, но здесь-то мы смогли от них избавиться. А малому отряду и женщине с ребёнком на руках было не убежать и не отбиться.       Из-за меня! она осталась в опасном месте и погибла! Но Ши Цаньбо покачала головой, словно услышала его мысли.       — То нападение сильно напугало Дянь-дицзы, но и разгневало: она не привыкла бояться, она всегда встречала лицом к лицу свои страхи и побеждала их. Поэтому, едва ты начал самостоятельно ходить и выучил несколько слов, она отправилась на войну, чтобы сражаться плечом к плечу с мужем. Некоторые осуждали её за это — дескать, место матери рядом с ребёнком… но она говорила, что лишь приблизив победу, сможет защитить тебя. Они с Цзэньвэном стали боевой парой и отлично сражались — ни разу никто из них не был ранен в боях, пока их отряд не попал в ловушку под Буэтьэн Чэн… в том отряде было восемь заклинателей и не осталось в живых никого, даже тел не осталось — лишь пепел. Твои родители погибли как герои: по проложенному ими пути прошли отряды объединённых сил — поставить ловушку заново Орден Вэнь не смог.       Теперь он знал о своей матери, какой она была и как погибла… утерянная часть мелодии была восстановлена, музыка его жизни стала полнее.       — Я точно помню, что у Лань Цзэньвэна были глаза цвета светлого мёда, — сказала напоследок Ши Цаньбо и подняла за подбородок его голову, — а у тебя, как у нашего Зимородка, серо-голубые, как предрассветное небо над морем.       А потом он до полуночи стоял на коленях в Храме Предков, перед табличками рода Шао, и табличка с именем Лань Цзэньвэна тоже была среди них. Слёзы он выплакал на крепостной стене, а сейчас повторял имена предков и кланялся, прося о прощении. До тех пор, пока Ши-дашиму не подняла его за плечо и не отправила спать в комнатушку в казарме. Сычжуй лежал, отвернувшись к стене: уже спал или делал вид, что спит… Цзинъи заснул сразу же, едва его голова коснулась подушки, словно рухнул в беззвучный и бессветный колодец. Снов не было — только свечи в тумане.       Утром он, как всегда, проснулся слишком рано: небо только-только начало светлеть, по углам комнаты стояли непрозрачные тени. Сычжуй спал, свернувшись в клубок, как маленький А-Юань в домах-корзинках на тропе Цюнци, в совершенно непредписанной и недопустимой позе. Лицо его было наполовину укрыто рассыпавшимися волосами, у Цзинъи тянулись руки их поправить, но не хотелось будить раньше времени.       Чем можно заняться в совсем незнакомом месте, проснувшись за час до первого гонга? Вчера старейшина Инэнь предложил медитировать в брызгах прибоя на одной из скал, которыми заканчивалась северная стена Обители. Можно попробовать. Жаровня давно прогорела и остыла, сквозняк из окон нёс сырость и холод. Медитация — благочестивое занятие, уж точно не вызовет осуждения. Мало ли кто как привык уравновешивать собственную ци!       Цзинъи привычно тихо скользнул за дверь. Сычжуй устал не меньше него, пусть спит пока можно. За дверью ветер ощущался сильней, ерошил волосы, дёргал рукава и полы рубашки. На башнях обители тускло мерцали факелы. Дозорные, наверное, сидели там, не затрудняя себя хождением по стенам — и так же отлично видно!       Скалы, которыми заканчивалась стена Десяти Гаваней, были из тёмного гранита, который в предрассветной мгле казался чёрным. Брызги и пена взлетали высоко над ними и обрушивались на их вершины. Камень был холодным и скользким от влаги. Но вода всё-таки не лёд, да и по льду он умел ходить не оскальзываясь — зря, что ли, вырос в Юньшэне! На вершине одной из скал он встал, повернувшись лицом на восток, к тонкой светлой полосе над серым, как свинец, морем.       Почему оно Хуанхай, никакое оно же не жёлтое!       Поначалу Цзинъи никак не мог сосредоточиться и отрешиться от внешнего. Вокруг был не размеренный шелест водопада — море рычало, волны бились о камень, скала вздрагивала под ногами, как испуганная лошадь, и ветер швырял в лицо ледяные брызги и пену. Лицо горело от этих брызг. Цзинъи облизнул губы: вода была солёной, как слёзы. Он уже подумывал, что стоит спуститься и обойтись без этой безумной затеи с прибоем, но из чистого упрямства решил всё-таки попытаться. Всё-таки матушка медитировала именно так, значит и ему будет полезно!       Когда-то в детстве он долго привыкал к рокоту и холоду водопадов, а сейчас попробует привыкнуть к соли, от которой щиплет кожу. Вроде бы получалось — здесь надо было не отгораживаться, а сливаться с внешним воедино. Выровнять дыхание: удар волны в скалу — короткий вдох, а пока волна с всхлипами и шелестом откатывается обратно — длинный спокойный выдох, и ровно шесть ударов сердца до следующего вдоха, когда скала снова содрогнётся и солёная вода побежит по лицу и телу.       Дяньтянь замер и присоединился к торжественному ритму прибоя, разгоняя ци по меридианам неспешными волнами. С каждым ударом свет становился всё ярче и мощней, он пронизывал всё его тело насквозь, как солнечные лучи воду в ручье. Казалось, что Цзинъи стал огромным, вмещающим небо, море и эту крепость на окраине суши; это его дыхание вздымает волны, бьющиеся о скалы, — и при этом он остаётся крошечным, мельче самой маленькой пылинки. Солнечные лучи ударили в веки, ледяные брызги превратились в огненные, а сам Цзинъи почти стал огнём, водой или камнем…       …и тут его сосредоточение было нарушено.       — Эй, ты, там, на скале, Лань-как-тебя из горной обители! Ты что делаешь наверху? А ну живо слезай!       Цзинъи рывком открыл глаза. Солнце уже поднялось на несколько цуней над горизонтом, выкатило из воды круглую ослепительную спину, проложило сверкающий путь к крепости. Вчерашнее серое море стало глубокого сине-зелёного цвета, но всё так же было усеяно белыми гребнями волн. А сам он уменьшился до обычного человеческого тела, но продолжал чувствовать мерные взмахи огненных крыльев в груди. Ци пульсировала в том же ритме. Никогда прежде его дяньтянь не был так полон…       — Ты! Да, ты! Слез немедленно, пока мы не поднялись и не стащили тебя за шиворот!       Судя по солнцу, он провёл на скале не меньше половины часа, значит час мао уже наступил. Внизу у подножья топтались двое, с копьями караульных в руках и мечами на поясе.       Спуститься со скалы можно было в три прыжка — он не собирался сползать по расщелинам, болтаясь как обезьяна на ветке. Поскользнуться на мокрых камнях? — только не с таким полным дяньтянем! получился почти полёт без меча — всего в два касания. Видение полностью ушло, но Цзинъи всё ещё чувствовал огненный прибой в груди.       — Ты свой разум дома оставил?! как ноги не переломал-то! — выпалил ему в лицо один из патрульных, вблизи оказавшийся девчонкой: глазастой, круглолицей, с забавным носом-кнопкой и на голову ниже самого Цзинъи.       — Прости её, Цзин-сюнчжан, — поспешно сказал второй патрульный ломким юношеским баском. — Шимэй не со зла, просто она испугалась за тебя. — Великоватый шлем сползал ему на брови, и парень всё время его поправлял; вот ка-ак напишу в отчёте, что у вас амуниция плохо подогнана!       Невыговаренное вслух «Ты бы лучше оделся» повисло в воздухе. Цзинъи усмехнулся и накинул мокрый насквозь цзякан поверх такой же мокрой рубахи-цзя.       Девица-караульная залилась румянцем во все щёки и буркнула уже тише:       — У нас считается неприличным разгуливать по обители в таком виде!       В Юньшэне таких проблем не было — девушки и незамужние женщины жили отдельно в целительском крыле, после медитации в Целебном Источнике Цзинъи мог спокойно пройти пол-обители и вернуться в дом Багуа, имея на себе только чжуньи… и сейчас он не чувствовал себя виноватым:       — А у нас считается неприличным беспокоить людей во время медитации!       Дева покраснела ещё больше, но не уступила:       — Уж больно ты тощий, господин Лань из главной семьи, надо бы к тебе охрану приставить, а то не дай Гуаньинь тебя ветром сдует или баклан унесёт!       — Вот теперь я спустился и даже оделся, — улыбнулся Цзинъи, всё-таки она была такой забавной в своём негодовании. — Надеюсь, ты спокойна, а я могу идти? Если же тебе так боязно, попросись завтра охранять меня на этой скале. С бакланами, может быть, справишься.       Вооружённая дева с негодованием фыркнула и стремительно зашагала прочь.       — Прости её, старший брат, — торопливо поклонился второй патрульный. — Шимэй не хотела мешать тебе. И знаешь, хорошенько отмой от соли одежду и волосы, — он вприпрыжку заторопился вслед за своей напарницей и крикнул, обернувшись на ходу: — В купальне пресная вода из источника.       Действительно: подсыхающая на теле одежда была жёсткой от соли, а волосы стали серыми из-за крошечных кристаллов… ох уж эта морская вода.       И Цзинъи пошёл в эту самую купальню, которую ему показали ещё вчера, по дороге размышляя о том, не ввалится ли и туда какая-нибудь сердитая девчонка, пока он моется.       — Хорошо помедитировал, А-Чжэн? — спросил чуткий Сычжуй, когда он вернулся в их комнату. — Понравилось место?       — Отлично! — засмеялся Цзинъи. — И было бы ещё лучше, если бы меня не начали спасать!       Сычжуй поднял брови и Цзинъи рассказал ему историю своего «спасения».       — Так что, А-Юань, не гуляй по крепости в исподнем!       — Мне-то и незачем, — усмехнулся Сычжуй, — жаровня в нашей комнате есть, и мне не требуется, как некоторым, ни водопадов, ни скал.       Конечно, хотелось расспросить Сычжуя, чем для него закончился вчерашний день, но утро — не лучшее время для пустой болтовни.       Разминку без оружия и с оружием здесь делали все вместе, едва умещаясь на тесноватом сунляне, под команды здешнего мастера меча. «Низкая стойка, выпад, отход!» — хрипло командовал этот мастер, стоя на возвышении. И все, кто был на поле, одновременно топали, шумно выдыхали и возвращались в нейтральную позицию. Целых сто лет — точнее, четыре года, с того момента, как Сычжуй стал Старшим учеником, а сам Цзинъи его помощником, — они не тренировались так… и никогда с таким количеством адептов одновременно.       Было странно и немного неловко: мастер указал им место прямо перед собой — спиной ко всем остальным. Понятно, что к ним хотели присмотреться, но пришлось чувствовать на спине сотню взглядов и слышать, как кто-то шепчет: «Из Юньшэн Бучжичу!» — «Ага, смотри, какие!» — «Ух ты!»       Цзинъи сказал себе, что не будет прислушиваться, и честно старался не слушать, но это было невозможно. «Ого, вот это стойка!» — «Красиво!» — «Наши не хуже!» — и неизбежное «Задаваки!» Ничего не задаваки! думал Цзинъи, чувствуя, как горят уши. У Сычжуя тоже была напряжённая спина, хотя упражнения он выполнял как всегда безупречно. Здешний мастер меча наконец нахмурился и рыкнул: «Тишина на поле!» Голоса стихли, но царапающие взгляды остались. Вся разминка была неправильная, непривычная и закончилась неожиданно быстро, и Цзинъи ощутил с досадой, что едва успел разогреться.       Мастер будто услышал его.       — Ученики и младшие адепты на завтрак. Остальным продолжать. Разбиться на пары! — Они с Сычжуем переглянулись и послушно потопали было к здешнему чжунтану: мы же младшие адепты, разве нет?.. — Лань Цзинъи, Лань Сычжуй, останьтесь, — последовало новое распоряжение.       Возвращаясь, они оказались с наставником лицом к лицу.       — Чу Чэнбай, — зачем-то представился он, — младший учитель.       Опять семья Чу или однофамилец? а если из тех Чу, то на кого похож — на нашего гада-целителя или на славного Доудяня-дагэ?..       …пришлось вежливо поклониться и представиться в ответ.       — Я знаю, что вы в Юньшэн Бучжичу младшие учителя, — продолжал Чу-даши. — Если такой разминки вам недостаточно, приходите на сунлян в середине часа кролика, это время для адептов, — и вдруг улыбнулся вполне по-свойски: — У нас тесно, приходится делить время, когда кому заниматься; но в бою тоже бывает тесно. Становитесь в пару.       Наш мастер Гаохо точно пришёл бы в ярость! двум бииняо сражаться друг с другом всё равно что играть в вэйци с самим собой — атаковать, заранее зная все приёмы и уклонения противника… нелепо. Связь бииняо нельзя выключить по желанию — она или есть, или нет; но можно, конечно, иногда поиграть в поединок, чтобы освоить что-нибудь новое.       Сычжуй кивнул: «пройдём всё по порядку». «Давай!», согласился Цзинъи. Помедитировать ему толком не дали, ну так хоть подвигаться всласть!       Начали с прямого выпада, потом Сухой лист и Клюв Цапли,— в положенном неторопливом темпе, который задавал Сычжуй. «А-Юань, ты точно проснулся или ещё спишь? поворачивайся шустрей!» И Цзинъи стал наращивать темп от схватки к схватке: Лапа Тигра и Бросок Кобры были уже гораздо быстрей. Сычжуй тоже ускорился, не отставая. Ну вот, почти согрелись! Феникс Падает с Небес — любимый приём Цзинъи, и они уже изрядно разогнались, — может, в этот раз удастся подловить А-Юаня на медлительности?       Опять не удалось. Теперь Феникс Сычжуя падал на Цзинъи и промахнулся, запутавшись в Речной Излучине. Как всегда…       — Бой с зеркалом. — Цзинъи не мог не узнать глухой голос Инэня-лаозу, а ведь не слышал, как командующий подошёл.       Цзинъи с Сычжуем одновременно вложили мечи в ножны и поклонились уважаемому старшему. Обидно, ведь даже не запыхались!..       — Завтракайте и продолжим тренировку, — гулко сказал командующий гарнизоном Лань Инэнь.       Они молча переглянулись по пути в чжунтан. Наверняка уважаемый старейшина увидел всё и понял тоже всё — и больше драться друг с другом нам не придётся!       «Распорядок дня строго соблюдается в приморской обители, за медитациями учеников и адептов наблюдают строго и тщательно. Тренировки проходят в соответствии с уставом Ордена, каждая группа упражняется особо, но глава обители наставляет всех и подбирает упражнения для каждого. По условиям местности и погоды разрешаются отступления от положенных одеяний, но общая форма соблюдается и поддерживается», — а что все поголовно ходят в кучжэ, так попробуйте полетать в наших рукавах и юбках в штормовой ветер!       Здешняя трапезная заслуживала отдельного удивления: её как будто строили на гарнизон поменьше. Сидеть приходилось локоть к локтю и всё равно не получилось бы одновременно усадить за столы всех обитателей крепости. Они приходили отрядами, по очереди — сперва ученики и младшие адепты, потом адепты и старейшины, потом сменившиеся с постов и караулов… а те, кто уже поел, выбирались сквозь толпу, пересмеиваясь и даже переталкиваясь локтями! нет, об этом никак нельзя написать в отчёте: дедушка Цижэнь поймает искажение ци.       Ещё за дверями Цзинъи учуял удивительно вкусный запах. Пахло копчёной рыбой, а ещё жаренным в масле тестом. Он даже приостановился — на его памяти в орденских кухнях царили разве что ароматы риса и унылой капусты байцай. «Иди, иди, — подтолкнул его Сычжуй. —Ты ещё многого не знаешь об этом месте».       Сразу за дверьми им в руки сунули по подносу, на котором стояла чашка супа и большая пиала с рисом и какой-то незнакомой пряной травой — «это цзэсай, её привозят с юга!». На следующем шаге человек в поварской одежде шлёпнул поверх риса здоровенный кусок копчёной рыбы, сурово оглядел Цзинъи и приказал заходить почаще, «а то больно тощий». Ну вот, опять «тощий»! что они все ко мне привязались!       Они с Сычжуем не без труда нашли место, где можно было сесть вдвоём. На столах стояли чайники с горячей водой и с чаем… а ещё здоровенные миски с ютяо и мёд к ним. Прямо на столах! и никто не считал, сколько полосок золотистого ароматного теста ты возьмёшь и сколько мёда.       — Ты не поверишь, — сказал Сычжуй, заметив его алчный взгляд. — Чай, горячая вода и выпечка стоят на столах в любое время дня и ночи.       Невозможно!!!       Рыба была нереально вкусной, да всё вообще было нереально вкусное, даже рис с горчичными листьями, даже нелюбимый суп, — оторваться от всего этого было свыше всяких сил, и Цзинъи только недоверчиво хмыкнул. Сычжуй промолчал, потому что тоже был занят завтраком и вообще соблюдал Правило о молчании за едой. «Это вы в дороге проголодались или?..» — осторожно поинтересовался сосед справа. Гневный взгляд можно было бросить и с набитым ртом, но Сычжуй слева только усмехнулся: не рассказывать же о порядках в Облачных Глубинах! Цзинъи и раньше недоумевал — ну ладно, пусть нельзя отнимать жизни ради еды, но для ютяо-то нужны только мука и вода и никто из них не живой! Он с сожалением отказался от шестой медовой полоски: после трапезы предстояло снова идти на тренировочное поле, и хорошо ещё, что не на поле для поединков, а на стрельбище!       «В обители Десять Гаваней соблюдается правило общих трапез по мере возможности и насколько позволяет размер помещений; за питанием адептов и учеников следят рачительно и заботливо, и все получают достаточно для поддержания сил телесных и духовных. Особое внимание уделяется тем, кто возвращается со службы: для них готовят и во внеурочное время. Этот адепт может засвидетельствовать, что все употребляющие здешний рацион выглядят здоровыми и бодрыми», — ещё бы, после здешней-то рыбки!       Стрельбище в Десяти Гаванях оказалось крошечным, почти игрушечным: в ряд могли встать всего трое-четверо стрелков, а мишени стояли шагах в двадцати. Ветер, гулявший по стрельбищу, не делал стрельбу интересней, как и рваные, быстро бегущие облака, сквозь которые то пробивались яркие солнечные лучи, то исчезали. Цзинъи прикинул лук на захвате, слегка натянул тетиву и отпустил снова. Предстояло самое скучное из всех занятий.       — Лань Сяоинь, мастер лука, — представился невысокий жилистый заклинатель в годах.       Хотелось задрать нос. Хотелось осведомиться, должен ли он, почти-победитель-трёх-турниров, доказывать что-то на этом убогом стрельбище. Потом ему вспомнились адепты из Ба и собственные слова: «Мы должны знать, чего ожидать от своих товарищей», и он вместе с Сычжуем послушно поплёлся на рубеж.       Кроме них и мастера лука на рубеже никого не было, зато под стенами толклись и шумно перешёптывались адепты и ученики… и на стенах — тоже.       Пришли смотреть.       Ну давайте, смотрите.       Здесь тоже всё полагалось делать по команде. Что ж — на какую гору пришёл, такие песни и пой…       — Пять стрел в мишень! — приказывал мастер. — Пять навскидку, три одновременно, пять с разворота, три огненных.       Цзинъи стрелял в полруки, но стрелы ложились точно в центральный кружок раскрашенной плетёнки, он старался только не попадать по уже торчащим, чтобы не портить их. Сычжуй пока не отставал.       — Хорошая работа, — сказал Сяоинь-даши, глядя на мишени, ощетинившиеся как ежи.— Теперь по подвижной цели!       Целью этой оказались три разноцветных флажка в небе — весело трепыхались на ветру. Висят непонятно на чём, подумал Цзинъи и только потом различил шнур, тонкий как струна; эта верёвка была натянута от зубца к зубцу стен, временами провисала, потом рывком натягивалась снова. Цзинъи вскинул лук и прищурился: вот теперь стало непросто — солнце то било по глазам, то меркло. Сычжуй стрелял первым и ожидаемо промазал, лишь одна стрела зацепила синий флажок. Цзинъи точно знал, что А-Юань мог бы стрелять лучше, если бы больше верил своему сердцу.       Настала его очередь.       Да горного гуя я вам промахнусь! еда едой, но надо же всё-таки поддержать авторитет Юньшэна. Цзинъи закрыл глаза совсем: он слышал, как хлопают на ветру флажки, как звенит и щёлкает, натягиваясь, струна, которая их держит… выждать, пока шнур натянется снова, и…       Три стрелы одна за другой ушли со свистом. Он знал, что не промахнётся.       Под стеной и на стене ахнули. А губы сами сложились в улыбку — знай наших!       — Сможешь отпустить их? — сказал мастер.       Отпустить? то есть дать улететь?.. Так и не открывая глаз, Цзинъи поднял лук, положил две короткие стрелы на тетиву. Несколько вдохов прислушивался. Надо было почувствовать ритм, в котором порывы ветра дёргали шнур.       Какую песню играет ветер на этой единственной струне? Как на флейте подыграть ей? сыграть чао-чуй в ответ на де-инь?       …оперенье замерло на стрелах…       Да!       Звонкий щелчок и тихий шелест он услышал одновременно и только тогда открыл глаза. Флажки, скомканные ветром, вспорхнули вверх и теперь, кружась, улетали с обрывком привязи за крепостные стены. Зрители-наблюдатели молчали и, кажется, вообще перестали дышать.       — Отличный выстрел! — одобрил Сяоинь-даши. — А-Хо, верни их.       Какой-то адепт на стене, вскочив на меч, отправился ловить мишень, остальные перешёптывались, и в этом шёпоте Цзинъи опять услышал «Задавака!»       Ладно хоть не в лицо, можно сделать вид, что не слышишь… как в Юньшэне.       — Нечестно! Он подглядывал! — крикнула вслух та самая девчонка-караульная, что грозилась за шиворот стащить его со скалы       — Зачем? — удивился Цзинъи.       — Это не было упражнением на стрельбу вслепую, А-Лу, — сказал Лань Сяоинь строго, — так что все условия соблюдены.       Вот и познакомились, Лу-шимэй. Чем я тебя так задел, что ты всё время ко мне цепляешься?       — Всё равно мой дашисюн лучше!       Так вот в чём дело! Цзинъи почувствовал, как губы растягиваются в улыбке. Кролики тоже считали его и Сычжуя лучшими и готовы были лезть в драку, доказывая это. Девчонка посмотрела на него, фыркнула и ушла прочь с красными щеками. Решила теперь, что я смеюсь над ней? Вот глупенький крольчонок!       — Что же, мне вас учить нечему, — сказал Сяоинь-даши. — Командующий Инэнь ждёт вас на сунляне.       С десяток зрителей за ними всё-таки потащились — по земле и по стенам. У них что, своих дел нет?       Можно сказать, что на тренировочном поле было почти пусто — зрители-наблюдатели не в счёт. Считался только сам Инэнь-лаозу и стоящие рядом с ним два адепта в кучжэ, как все здешние (впрочем, кто же наденет чжицзюй или чаошэн на тренировку?), со скромными гуанями в волосах... разве что цвета у одежды всё-таки соблюдались ланьские: тёмно-синий и немного белого.       — Младший адепт Лань Цзинъи — адепт Лань Гаолан, — распорядился Лань Инэнь, не знакомя, а сразу распределяя в пары. — Младший адепт Лань Сычжуй — адепт Лань Кайцзэ.       Адепты, и не младшие, как мы, — прямо честь нам оказана!       Соперник Цзинъи был ростом с него самого и такой же узкокостный, но ветер, ударивший по одеяниям, вдруг проявил очертания девичьей груди. Девчонка? у них тренируются все вместе? ну да, иначе как бы ходили все вместе в караулы. Вот тебе и честь, Лань Цзинъи, вот как командующий ценит тебя! Но раздумывать об этом было некогда:       — Начали!       Лань Гаолан атаковала первой. Она оказалась быстрой, такой же быстрой, как он сам. С трудом сведя первую схватку к ничьей, Цзинъи провёл несколько коротких выпадов, но она легко приняла эту скорость: круговым взмахом перекрыла его Бросок Кобры и градом ударов по ногам заставила хорошенько попрыгать. Юнъю уже рассекал воздух с настоящим свистом, будто в серьёзной схватке, но эта морская ведьма только расслабила локоть и её меч стал настоящей волной — любая атака вязла в ней как в воде.       Пару раз Цзинъи почувствовал, как лезвие скользнуло по его плечу, а потом по рёбрам, но всё было как должно — ощутимо, но без боли. Сталь звенела в воздухе, будто серебряные подвески — тонко и чисто. Оглядываться на Сычжуя не было никакой возможности, но чутьём бииняо Цзинъи чувствовал, что у друга тоже всё хорошо и его бой с неизвестным Кайцзэ такой же честный. Его собственный поединок окончательно превратился в серию отчаянных коротких схваток, искры летели как брызги: атака-контратака, уход и снова, и опять, почти на предельной скорости… кажется, он всё-таки разок успел зацепить соперницу на противоходе, но догнать уже не сумел. Вот когда стоило порадоваться, что после завтрака они пошли на стрельбище, а не сразу на сунлян: скакать с полным брюхом было бы непросто!       — Стоп.       Они остановились, отпрыгнув друг от друга и опустив мечи. Цзинъи с удивлением заметил на собственном рукаве зелёную полосу, и ещё на бедре, и…       — Касание меча оставляет след, — пояснил Инэнь-лаозу.       Лань Гаолан подняла правую руку, показывая короткую льдинисто-голубую полосу на предплечье.       — Отличный бой, Лань Цзинъи! — сказала она, сверкнув белыми зубами в улыбке.       — Спасибо за бой и за науку, шисюн… — начал он по привычке и запнулся, чувствуя, как загорелись уши.       — Шицзе! — поправила его Лань Гаолан и необидно засмеялась.       — Сменить противников. — скомандовал старейшина Инэнь. — Начали!       Кайцзэ отличался от Гаолан, как камень от волны. Чем-то он был похож по стилю боя на Сычжуя и одновременно совсем не похож: другие любимые приёмы и их связки, но та же неторопливая размеренность и тщательное выполнение каждого движения. Этот бой закончился одной полосой на бедре Кайцзэ и одной — поперёк шеи на воротниках Цзинъи. Один-один, да? но Кайцзэ-то «ранен», а я «убит»…       — Теперь пара на пару, — скомандовал Инэнь-лаозу.       С первых же движений было ясно, что их противники давно, очень давно сражаются вместе, отлично знают слабости и сильные стороны друг друга; но всё-таки, всё-таки во взаимодействии они отставали — в этом им было не угнаться за бииняо. Лань Гаолан изредка бросала короткие приказы напарнику. Вот как! значит в их паре она командир. «А-Чжэн, отвлеки Кайцзэ, я попробую достать Гаолан», «Понял; будь осторожен, она вёрткая», «Знаю», — и всё это быстрей, чем сердце ударит один раз.       А учебный поединок всё длился и длился, но силы, удивительное дело, не убавлялись, а прибывали. Цзинъи казался себе семечком ясеня, танцующим в порывах ветра. Он видел двумя парами глаз, и руки А-Юаня были как его собственные, и противники были достойны их!       — Стоп.       Этого гулкого приказа невозможно было ослушаться. Только остановившись, Цзинъи понял, что всё-таки устал.       На этот раз была самая честная, самая настоящая ничья, а может быть, счёт чуть-чуть склонялся в их сторону, потому что отметины от меча на их одежде не говорили о тяжёлых ранах, а вот Кайцзэ был «ранен» в грудь…       Но какой всё-таки великолепный боец эта Лань Гаолан! теперь впору было гордиться, что он не в сухую проиграл ей один-на-один. И испарилась глупая обида, что его поставили фехтовать с девушкой, — он же просто не знал, что девушки могут быть такими отличными воинами!       — Эй, не заглядывайся на меня, красавчик, — с лихой улыбочкой сказала ему Лань Гаолан, и только теперь он понял, что стоит и как последний болван таращит на неё глаза. — Я просватанная невеста, после осенних штормов у меня свадьба.       — Я не поэтому! — смутился Цзинъи. — Но на месте старейшины Лань Инэня я бы ни за что не отдал такого воина какому-то там мужу! — И почувствовал, как погорячели щёки.       — А он и не отдаёт! — Она снова засмеялась и гордо вскинула голову. — Вот ещё, я не шкатулка с блестяшками, чтобы меня отдавать. Это мой муж придёт в наш дом и род! — И зашагала в сторону чжунтана, на ходу обсуждая что-то с Кайцзэ: шли похожей плывущей походкой и одинаково размахивали хвостами.       — Как ты думаешь, у них там правда остались ютяо? — осторожно спросил Цзинъи, когда Сычжуй наконец-то оказался совсем рядом.       Они ещё поговорили по пути и в трапезном зале — здесь точно было можно. «В поединках один-на-один мы проигрывали, а в бою пара-на-пару добились ничьей, и даже с перевесом в нашу сторону…» — «Что хотел нам показать Инэнь-лаозу? Что наша сила — в нашем единстве? Или что сила нашей пары складывается из наших общих сил?» — «Я думаю, и то и другое. А отличная тренировка получилась!»       Там же в трапезной им посоветовали сходить оглядеться в городе. «Командующий разрешит?» — «В свободный час каждый может делать что хочет; только не застряньте там до темноты!» — и тоже засмеялись. У ворот часовые ничего не спросили, только проводили их ленивыми взглядами. Здешний Орден Лань был как-то совсем не Лань!       Город был как город — ничего особенного, если не считать того, что вся жизнь в нём была связана с морем. В мастерских плели канаты и сети, плотники под навесами строили и чинили не мебель, а лодки, в швейных шили не роскошные одеяния, а паруса; торговые ряды оказались полупустыми, потому что в шторм никто из рыбаков не выходит на промысел, а лавки ювелиров были полны не яшмой и нефритом, а жемчугом, драгоценными раковинами и кораллами. Горожане расступались перед чужаками в орденских одеждах и приветствовали, кажется, с большей искренностью, чем в Гусу или Цайи.       Среди прочих лавок, цзюгуаней и мастерских Цзинъи увидел вывеску со знаком писца. Они зашли в маленькое опрятное помещение, где им сообщили, что могут передать письмо в любой город в Поднебесной и оно будет доставлено в кратчайшие сроки.       — Наши письмоносцы идут по тайным коротким тропам и не останавливаются нигде, — расхваливал своё дело пожилой горожанин. — Я не сомневаюсь, что столь образованные господа могут сами написать письмо, а мы передадим его со всей возможной скоростью.       Вот как? Может, тот путник, которого он принял за торговца драгоценностями, был здешний письмоносец! «Даже в Ланьлин?» — «Конечно! В Ланьлине ваше послание будет меньше чем через десять дней! а цена всего пол-ляна серебром!»       Они переглянулись. «Давай напишем Цзинь Лину? Звали же его в гости, вдруг соберётся, а нас нет дома!» Сычжуй согласно кивнул. Бумага в лавке тоже оказалась неплохая, нашлась и золотая тушь для обращения — чтоб не обиделся за отложенное приглашение. Больше и писать было некому; отослать бы весточку учителю Вэю и Ханьгуан-цзюню — да знать бы, куда. «Как ты думаешь, А-Юань, они ещё придут?» Сычжуй только невесело усмехнулся.       Когда они зашли в чайную, оказалось, что ютяо в ней похуже тех, что стояли на столах обители. «Конечно, — улыбнулся им хозяин. — Тот повар, Ай-Мутуй, благодарен, что получил такую хорошую работу после того, как морской тигр оставил его одноногим, и его детям не пришлось идти с протянутой рукой по соседям. Ещё бы ему не стараться для господина Лань Инэня и госпожи Ши Цаньбо! Они мало того что хранят нас от нечисти, так ещё и помогают тем, кто оказался в беде».       Друзья переглянулись. Непременно напишу в отчёте, что здешний гарнизон воистину приумножает славу и честь Ордена Лань! в Юньшэне никогда не бывало таких вот увечных слуг.       Идти к морю им хозяин не посоветовал: «Там сейчас ни парусов, ни солнца, одна муть и тиной от наката воняет; вот переменится погода, тогда и полюбуетесь!» Они всё-таки поглядели немного с крепостной стены: над серыми волнами кричали чайки, ветер срывал пену и швырялся ею в прибрежные скалы. «А про море в отчёте нужно будет писать?» — «Разве что про морских чудищ… или про морских ведьм!», ответил Цзинъи и с хохотом едва увернулся от подзатыльника. Кажется, никто их не видел.       Каким бы длинным ни был день, он всё равно обречён превратиться в вечер, за которым наступит ночь. Наступал час хай — Время Сна.       По юньшэнской привычке лампу задули сразу же после гонга ко сну, хотя в Гаванях вроде бы никто не ходил и не выискивал нарушителей. Теперь только угли, тлеющие в жаровне, освещали их комнатушку.       — Тебе вчера рассказали о родителях? — спросил А-Юань, он ещё не лёг, сидел на краю ложа, накинув одеяло на плечи.       — О матери: оказывается, она родом отсюда, — ответил Цзинъи. — И немного о её семье. — Обида уколола заново. — Почему в Юньшэне мне ничего не говорили?       — А об отце? — снова спросил Сычжуй. — Тебе много рассказывали о твоём отце?       — Нет. Только имя и как умер. Даже не сказали, где и когда; может, и сами не знают. — Цзинъи повозился на ложе, пытаясь лечь удобней; не получилось, и он тоже сел. — Цаньбо-дашиму сказала…       Сычжуй поднял голову и вопросительно посмотрел. Рыжие отсветы углей дрожали на его волосах и на кончиках ресниц, только глаза оставались в глубокой тени.       — Родители погибли в самом начале осады Буэтъэн Чэн… в разведке. В том отряде не выжил никто.       Они оба немного помолчали. После ритуала Разделённой Памяти говорить о Войне Солнца и обо всём, что было после, как-то не получалось. Прежде война и послевоенное время были историей — словами в учебнике, уроком, который надо выучить; а теперь это стало как незажившая рана.       — Может быть, не хотели тебя огорчать? — неуверенно предположил Сычжуй.       — Ага! А чтобы тебя не огорчать, тебе ни слова не сказали ни о твоём истинном роде, ни о наказании Ханьгуан-цзюня! — вспылил Цзинъи.       — Я сказал глупость, — повинился А-Юань.       А Цзинъи сразу же стало стыдно.       — Лучше расскажи, о чём с тобой говорил командующий Инэнь. — За день он устал, но сон к нему не шёл и даже лечь не хотелось: невозможно говорить о таких вещах, развалившись в постели! — Когда я вчера уходил, он смотрел на тебя, как волк на ягнёнка.       — Инэнь-лаозу сказал, что один из шрамов на спине ифу — за него, — сказал Сычжуй как-то растерянно, — и что я должен об этом знать. А ещё сказал, что был против.       «Ничего себе новости!», шёпотом изумился Цзинъи.       Он перебрался на ложе Сычжуя и обнял его за плечи, как обнимал с детства, когда хотел утешить. Не получалось просто сидеть и расспрашивать, словно чужого.       — Против чего-чего он был?       — Против кнута для Ханьгуан-цзюня и всего, что случилось после: осады Луаньцзан, убийства Вэй Усяня и моих родных, разрушения Бинан Суо…— Голос А-Юаня вроде звучал спокойно, но плечи под руками вздрагивали, как от холода, хотя в комнате было тепло от жаровни.       — Ты ему веришь?       — Не знаю. — Сычжуй смотрел на серые шершавые плиты, что устилали пол. — Конечно, он мог сказать неправду, чтобы втереться к нам в доверие… но всё-таки старшие вот так впрямую обычно не лгут.       — И мы с тобой птицы не настолько высокого полёта, чтобы ради нас… — привычно подхватил Цзинъи.       — Я — да, — перебил А-Юань, не отводя глаз от тлеющих углей. — А ты — почему бы и нет. Ты же у нас наследник… возможный. Ну, если Цзэу-цзюнь так и не выйдет из затвора и не женится…       Возразить было нечего. Наверное, надо привыкать.       — Так вот, командующий Инэнь сказал, — вернулся к своему рассказу обстоятельный Сычжуй, — что, выходя с мечом против Ханьгуан-цзюня, считал, что боги даруют победу правому. И проиграл…— А-Юань всё-таки поднял глаза, в них отразилось пламя углей, показалось, что они светятся рыжим. — Значит, был неправ. Значит, наказание было несправедливым, ведь так решили Небеса. — Плечи его напряглись и стали твёрдыми как камень. — И тем более нельзя было лгать моему ифу, что оставят в покое Вэй Усяня и Бинан Суо, а самим планировать убийство всех на Луаньцзан!       — Ты и в это веришь?       Сычжуй пожал плечами — нахохленная усталая птица.       — Не знаю, — снова сказал он. — Знаю только, что незадолго до войны Инэнь-лаозу стал старшим мастером меча в Юньшэне и собирался перевезти туда семью, но после всей этой истории вернулся сюда, а место мастера меча занял Лань Гаохо.       — Это тоже он тебе сказал?       — Надо меньше спать на уроках истории Ордена, — фыркнул Сычжуй и всё-таки улыбнулся хоть как-то.       — А во время войны он что делал?       — Сражался. С первого дня создания объединённых Сил.       — Может, и не врёт, — пришёл к выводу Цзинъи.       — Не торопись, А-Чжэн, людей узнают по делам, — и теперь Сычжуй прислонился виском к щеке Цзинъи.       «По делам» — это верно. Пока Цзинъи мог сказать одно — он давно так не уставал на тренировке и давно не чувствовал столько пользы… а ещё они давно не отваживались спать на одной кровати вот так, в обнимку, — и наутро никто ничего им не сказал, вот же чудеса.       Следующим утром во время парной разминки началось что-то странное. Лань Инэнь поставил против них двоих адептов, этот бой Цзинъи и Сычжуй выиграли без урона для себя. «Можете продолжать?» — осведомился командующий и поставил троих; на этот раз Цзинъи получил полосу на правом бедре, но бииняо однозначно выиграли. Снова повторился тот же вопрос, и их противников стало четверо — теперь и Сычжуй был «ранен». Но старейшина Инэнь был настроен продолжать — заменил в четвёрке одного из бойцов на старшего адепта и снова скомандовал: «Начали».       Пытается нас измотать, показать, что мы слабы, навязать в пару кого-то другого? а потом стало уже не до размышлений. Цзинъи вымотался как никогда в жизни — даже в битве на Луаньцзан так не уставал! Пот заливал глаза, руки тряслись, меч держался молитвами предков, и только связь бииняо пульсировала, как кровеносная жила, предупреждая и подсказывая, — он ощущал сердце Сычжуя как собственное… такое же усталое и сердитое. Может, они всерьёз решили нас тут убить?..       Что ж, они и оказались «убиты» оба — что самое обидное, оба удара были в грудь, через всю их защиту! — но только тогда, когда все четверо их убийц были старшими адептами… и только тогда командующий предложил:       — Спрашивайте, — глухим невыразительным голосом.       Сперва пришлось подниматься на ноги с пыльных плит сунляна; потом Сычжуй, как всегда, молча опустил голову, а Цзинъи шагнул вперёд, плечом закрывая его.       — Лань-лаозу!.. Что вам велел сделать учитель Лань Цижэнь?       Дорого бы дал он, чтобы задать прямой вопрос, не подбирая слов! «По его приказу вы пошли арестовывать Ханьгуан-цзюня?» «Неужели вам приказали убить или покалечить А-Юаня?!» «Что вы все задумали против нашей пары — найти мне другое крыло?..»       — Ни тогда, ни сейчас мне никто ничего не приказывал. — Лань Инэнь положил руку на рукоять меча. — Оружие к бою!       Словно что-то щёлкнуло в голове у Цзинъи. Гаохо-даши точно так же скомандовал ему, когда избил на тренировке. Оказывается, тот случай вовсе не забыт, он тихо прятался где-то в памяти, а сейчас вылез, окатив гневом и страхом. Против нас, уже вымотанных, — старейшина, один из лучших мечников Ордена… кажется, теперь злость заливала глаза — поверх пота.       Что ж, Лань Инэнь действительно был страшен в бою. Он казался опасней, чем даже регент Не. Волна воздуха от его меча ударила в лицо Цзинъи, откинув волосы и ленту. Если попадусь — не поздоровится. «Спокойно, А-Чжэн, оборона, Бамбук на Ветру, — А-Юань услышал его страх и подставил плечо, — ты атакуешь, я прикрываю». Слепой, нерассуждающий ужас отхлынул. Цзинъи не один, он вместе с А-Юанем! значит, бояться нельзя. Меня он точно не убьёт, может быть, изобьёт или покалечит, а Сычжуя… «Атакую, прикрой, А-Юань». Все его атаки натыкались на блок, и Юнъю уже не звенел, а скрежетал, сталкиваясь с чужим мечом.       …целых четыре приёма они продержались, а на пятом Цзинъи понял, что попался — он не успевал ни увернуться, ни парировать, и тут вдруг ноги шагнули сами — полшага вперёд, полшага влево… но на повороте его левой ноги словно коснулась лента, он покосился вниз — поперёк бедра тянулся голубой след от меча Лань Инэня.       Пока я могу сражаться, я буду! завершив поворот, он занёс клинок Юнъю над головой — Падающий Феникс!       …и даже не понял, как и когда Лань Инэнь выбил меч из его руки! только обречённо проследил, как кончик меча старейшины невесомо рисует плавную линию на его кучжэ — от левого плеча до правого бедра — наискось, пополам.       — Выбыл, — бесстрастно сказал Лань Инэнь.       Цзинъи прыгнул за Юнъю, подхватил его снова, крепким нижним хватом. Он готов был вернуться в бой, но его удержали, схватив за локти. «Цзин-сюн, ты чего?» — свистнула флейта-сяо голосом Гаолан-шицзе. Момент был безвозвратно упущен: даже если он сейчас вырвется и вернётся в бой, спасти А-Юаня уже не успеет.       А меч старейшины замер в цуне от того места, где на шее Сычжуя билась жилка, разносящая кровь…       — Проиграл, — сказал Лань Инэнь и опустил меч вниз.       …даже самого маленького пятнышка не осталось на шее.       — Я всё испортил, да? — спросил Цзинъи больше себя самого, чем старейшину Лань Инэня. — Теперь вы скажете, что мы ничего не стоим и нашу пару нужно разбить?       — Вы двое останьтесь, остальные — свободны, — приказал старейшина.       Все «свободные» немедленно пошли прочь, хотя им явно хотелось задержаться: шли нога за ногу и оглядывались через плечо.       Лань Инэнь проводил уходящих взглядом и только тогда повернулся к проигравшим.       — Лань Цзинъи, твоё главное преимущество — скорость, и она же твоя слабость: ты быстро соображаешь, быстро двигаешься и быстро устаёшь. Первые три приёма вы были хороши, на четвёртом ты начал замедляться, а на пятом я поймал тебя.       — Да, учитель, — обречённо согласился Цзинъи. Смысл происходящего потерялся окончательно.       — Почему ты не ушёл в защиту, не дал своему второму Крылу удивить меня тем, что он одинаково хорошо владеет обеими руками?       Цзинъи стоял с горячими ушами. Слова командующего Инэня были острей меча и били не менее точно.       — Ты ведь и восстанавливаешься быстро?       Оставалось только соглашаться молча, потому что ну а что тут скажешь!       — А значит, уступив Сычжую атаку, вскоре снова был бы в хорошей форме?       Приходилось кивать, опять кивать и снова кивать, как деревянный журавль, что отсчитывает время.       — А я бы к тому времени, возможно, начал бы уставать… Как ты думаешь, Лань Сычжуй?       А-Юань дёрнулся, но ответил почти без запинки и честно:       — Вы, Инэнь-лаозу — нет. То есть, я хочу сказать, что вы вряд ли бы устали так быстро.       Командующий коротко не то хмыкнул, не то усмехнулся.       — Пожалуй; но ты согласен, что Цзинъи следовало уступить атаку тебе?       Теперь была очередь Сычжуя кивать.       — Я уже понял, что в вашей паре ты — стратег. Отчего не приказал своему Крылу защищаться?       Сычжуй тоже молчал.       А я? я бы послушался А-Юаня, если бы он сказал, что будет атаковать сам, а я в защите? Мы никогда не спорили в бою и на тренировках.       — Боялся, что он тебя ослушается, или не увидел этот путь? Чью жизнь ты ценишь больше, свою или Цзинъи?       — Одинаково, — наконец смог сказать Сычжуй. — Если Цзинъи убьют, я недолго останусь в живых. Вы сами это видите.       — Понимаешь, почему я тебя расспрашиваю?       — Да. Вы все хотите знать, против кого повернётся отточенный вами меч.       — Скорее, хочу знать, против кого он не повернётся.       — Я никогда не причиню вреда Цзинъи и остальным, кого считаю своей роднёй.       — И кто же это?       — Ханьгуан-цзюнь, Вэй Усянь и Вэнь Цюнлинь.       — Призрачный Генерал? — озадаченно переспросил командующий и тут же спохватился: — Ну да, конечно.       Они с Сычжуем стояли словно провинившиеся в ожидании наказания, а ветерок сдувал с их одежд метки прошедших схваток. Лань Инэнь смотрел поверх их голов куда-то далеко: то ли на просветлевшее небо, то ли на подсыхающие после дождя стены. Угадать, что он сейчас скажет или сделает, по его лицу было невозможно. Когда старейшина всё-таки заговорил, Цзинъи даже вздрогнул от неожиданности.       — Итак: Лань Цзинъи, ты не должен понапрасну рисковать собой и идти напролом, этим ты подвергаешь риску жизнь своего напарника. — Непонятно было, ругают их или наставляют и чего вообще от них хотят. — Лань Сычжуй, будь решительней, чаще бери инициативу на себя, пользуйся тем, что ты боец обеих рук, и давай восстановиться Цзинъи. У вас хороший потенциал, но вам надо отрабатывать понимание.       У Цзинъи окончательно вспыхнули щёки и уши. Вот уж в чём нас никогда не упрекали, так это в недостатке взаимодействия!       Старейшина Инэнь посмотрел на него и коротко вздохнул.       — Лань Цзинъи, в начале часа хай найди меня, я хочу поговорить с тобой.       И весь день, до самого вечера, в сердце Цзинъи скрипел чёрный сверчок: «началось! ты думал, здесь всё иначе, а здесь то же самое, готовься подставлять спину под палки». В Десяти Гаванях приняты те же наказания, что и в Облачных Глубинах, Цзинъи это знал и даже видел окошки подвальных келий «для уединённой медитации и просветления духа» под крепостной стеной, и палки чжан видел перед храмом предков. Правда, при нас пока никого ещё не наказывали, — ну так и в Юньшэне бывало, что Погреб пустовал…       Вечером Цзинъи, как и было приказано, отыскал старейшину Инэня, на этот раз не на стене и не во дворах обители, а в просторном кабинете, распахнутые окна которого выходили на море.       — Что произошло с тобой на утренней тренировке, Лань Цзинъи? Почему в поединке со мной ты дрался как на последнем рубеже? думаешь, я мог не понять этого?       Цзинъи замер, пытаясь проглотить ком в горле. Невозможно же вот так прямо сказать этому старейшине: «боялся, что вы убьёте или искалечите Сычжуя, учитель».       Он всё ещё глотал эти горькие колючие слова, когда Лань Инэнь, не дождавшись от него ни слова, продолжил сам:       — Что, испугался за Вэнь Юаня?       Точно в сердце — с первого же выпада!       — Да, учитель.       Лань Инэнь выбрался из-за стола, не спеша обошёл вокруг Цзинъи. Казалось, что взгляд скользит по телу, как клинок во время боя.       — Ты только мне не доверяешь или всем учителям?       Вот это вопрос! Цзинъи судорожно копался в памяти — действительно, кому он сейчас мог безоглядно доверять? А-Юаню; Ханьгуан-цзюню, который пусть и не часто общался с ним и почти ничему не учил, но хотя бы до сих пор не лгал ему; может быть, главе Не, Старейшине Илина, Лань Лушеню и… и Вэнь Цюнлиню… Сказать такое вслух опять было совершенно невозможно.       — Тебе случалось получить ущерб во время тренировки, больший, чем синяки и ссадины? Можешь не бояться: что бы ты сейчас ни сказал, ты не будешь наказан.       — Я не боюсь! — выпалил Цзинъи и уже тише упрямо добавил: — и не скажу.       Старейшина издал какой-то странный звук то ли «хм», то ли «ха». Цзинъи возмущённо на него уставился — это что, он надо мной посмеялся, что ли?       — Ладно, не говори, если не хочешь, — разрешил Старейшина Инэнь, и по его лицу опять ничего не получалось понять.       Подробный отчёт, значит? И командующий тоже напишет подробный отчёт вам, Цижэнь-даоши?       — Раз всё так сложно, давай о другом: ради чего ты начал учить технику Неуязвимой Воды?       — Неуязвимой воды?..       — О боги! Это те движения, которыми ты уходил от моих атак.       — А, это так называется?       — Да. Так ради чего?       — Ради того, что не собираюсь резать себе горло со словами: «Мастер, вы не правы, прошу вас, передумайте», а буду отстаивать свою правоту с мечом в руках. — Было уже всё равно, ведь юлить и прикрываться словами поздно.       — Вот как?.. — будто бы удивился Лань Инэнь — Против Гаохо?       Все демоны диюя, действительно понял и догадался! Или всё-таки…       — Против любого, кто захочет разделить наши Крылья.       Если бы Цзинъи посмел разговаривать так с кем-то из учителей в Юньшэн Бучжичу — точно бы отправился «медитировать» в Скальный Погреб и встал бы под палки за дерзость и несоблюдение субординации. Но Лань Инэнь продолжал, не выказывая ни раздражения, ни гнева:       — Понятно. Ты давно знаешь, к какому роду принадлежит твой напарник?       Не нравился Цзинъи этот разговор, вот как чувствовал, что сейчас его будут переубеждать и настраивать против Сычжуя. Ничего не получится у вас, старейшина!       — С тех пор, как он сам узнал об этом.       — А как же кровь, что лежит между вами?       — Мы оба сироты, — уже совсем откровенно огрызнулся Цзинъи. — Его и мои родители погибли на той войне. Вы считаете, что на той войне должны погибнуть и мы?       Несколько ударов сердца они оба молчали. Цзинъи в уме подбирал слова, чтобы командир Инэнь сразу понял, что настраивать его против друга и брата бесполезно — они сами разберутся, кто из них кому кто! И готовился принять любое наказание за упрямство и дерзость.       — Хорошо. Я понял, — после молчания сказал Лань Инэнь так спокойно, словно до того они говорили о чём-то неважном. — Когда становишься Неуязвимой Водой, расслабляй ведущее запястье, держи меч легко и напрягай руку только в момент удара. — Он почти улыбнулся и как бы между прочим добавил: — Ты напрасно заучивал эту последовательность шагов — она неправильная.       — А какая правильная? — оторопел Цзинъи.       — А правильной нет. Эту я уже запомнил, поэтому смог поймать тебя. Ты должен чувствовать бой и двигаться так, как он диктует. Понял?       Цзинъи ошеломлённо помотал головой. А ведь что-то похожее говорил и Вэй Усянь во время их единственного урока.       — Думаю, бесполезно спрашивать, кто учил тебя Неуязвимой Воде?       Цзинъи упрямо вскинул голову — разумеется бесполезно!       — Единственный известный мне мастер этого стиля сейчас — Старейшина Илина. Также мне известно, что он не потерял своих умений в новом теле и что совсем недавно вы некоторое время странствовали вместе…       Цзинъи едва не кивнул. Конечно, странствовали, но рассказывать об этом он не будет!       — А ты сообразительный, быстро схватываешь: тебе было достаточно посмотреть несколько раз…       Щёки против всякой воли опять стали горячими: слишком хорошо думаете обо мне, командующий, — Вэй-саньжэнь чуть ли не целый час возился со мной, чтобы я хоть что-нибудь запомнил и понял.       — И ещё: учитель Цижэнь просил позаниматься с вами и указать вам на ваши слабости. — Значит не кара, не наказание, а урок?.. — Я буду учить тебя и твоё Крыло и действительно считаю, что вы стоите этих усилий; но всем нам будет проще, если ты сможешь хоть немного доверять мне.       «И рассказать тебе всё-всё прямо сейчас?»       — Свободен, — вместо нового вопроса сказал старейшина Инэнь, отвернулся и даже не стал смотреть Цзинъи в спину, пока тот закрывал за собой дверь.       И Цзинъи был свободен. Свободен идти в комнату, ложиться спать, обдумывать сказанное. И несказанное тоже следовало обдумать.       Что он хотел от меня? Зачем этот весь разговор? Можно ли верить ему вот так сразу? Но пока, кажется, ни в чём не солгал… и даже не умолчал, хотя мог бы. Почти беззвучная, глубинная струна гун, от которой всё тело дрожит в такт её колебаниям.       Надо рассказать всё Сычжую, привычно думал он, торопясь к казармам. Непременно надо всё обдумать и постараться понять, иначе наша поездка ничем хорошим не кончится. И надо наконец начать писать этот трижды проклятый отчёт уже по-настоящему, а не только в своей голове; и пусть Сычжуй потом всё прочитает три раза, чтобы я нигде не проговорился!       «Большое внимание в приморской Обители уделяется тренировкам, как воинским, так и совершенствованию заклинательских техник. Методы обучения, применяемые командующим Лань Инэнем, позволяют добиться высоких результатов даже от ограниченно одарённых заклинателей.       Господин Лань Инэнь был великодушен настолько, что уделил время нашим с Лань Сычжуем совместным тренировкам. На мой непросвещённый взгляд, тренировки эти были весьма полезны для нас».