Золото и яшма

      Время в Десяти Гаванях точно текло не так, как в Облачных Глубинах: дни начинались раньше, заканчивались позже и бурлили как весенняя горная река — много дел, много новых людей, много тренировок, и всё это бьёт по тебе будто камнями или морскими волнами. А-Чжэну сразу с порога рассказали историю его матери; мне командующий зачем-то признался, что участвовал в аресте моего ифу, но считает несправедливым и арест, и наказание, и бойню на Луаньцзан… а я ведь даже не спрашивал его ни о чём!       В Юньшэне ты был недоволен тем, что от тебя всё скрывают, а если и говорят, то намёками и далеко не всё; здесь же — напористая откровенность. Ну и как тебе — нравится? или хочется спрятаться в уютную норку из несказанных слов? Втянуть лапы и голову, как маленькая черепашка, когда над ней пролетает хищная птица. Панцирь не спасает черепашьих детёнышей, брошенных на камни; похоже, не спасёт и нас.       Вдох. Четыре счёта. Выдох. Угли мигают алым из-под толстого слоя золы; до утра точно погаснут окончательно. Вдох. Это была проверка? зачем им нас проверять? Выдох. Полная голова мыслей вместо положенной медитации. А-Чжэн уже спит — блаженно зарылся в одеяло с головой. Здесь можно. Здесь никто не подглядывает под окнами… тем более что окна выходят на море и под ними обрыв и скальная стена. Этим вечером сперва дожёвывали ютяо, утащенные из трапезной; «знаешь, А-Юань, всё-таки очень правильно, что можно брать сколько хочешь! вот у нас запрещено есть больше четырёх, а на самом деле если разрешить — много и не утащишь, всего пять штук достаточно!» Потом обсуждали очередную тренировку, потом все предыдущие четыре — те, где их паре добавляли и добавляли «врагов» до проигрыша, до «убийства», — потом Цзинъи цитировал на память смешные витиеватые фразы из своего будущего отчёта и спрашивал, о чём бы написать ещё… Море шумит за окном: удар воды о камни — тишина четыре удара сердца — отползающее «ш-ш-ш». Никаких шпионов за дверью. Можно бы не шептаться, но уже привыкли: вечерние разговоры — всегда шёпотом.       Угли мигают красным, как глаза каменных волков-оборотней. Та показательная битва на горном сунляне Ордена Не — этим можно гордиться: мы и впрямь были как два крыла единой птицы. И как же страшно вспомнить утерянную связь в первом поединке с Лань Инэнем: ледяной кипяток вместо отклика, не докричаться; только постараться прикрыть, потому что А-Чжэн сорвался в безнадёжную атаку… будь это в бою, мы бы оба не выжили. Старейшина Инэнь позволил нам провести несколько приёмов, потом смёл мои защиты, как ветер сметает сухую осеннюю листву, и выбил Юнъю из рук А-Чжэна.       И — всё. Нас не наказали, нам ничего не сказали и ничего не сделали. Цзинъи терялся в догадках, а я старался понять. Потому что угадывать не умел.       Ифу говорил: «слушай сердце». Вместо сердца у меня давно стал Цзинъи: чуткий, прямой и открытый. Как иначе, если собственное сердце молчит и никогда не обещает ничего хорошего? Мне остаётся разум: там, где Цзинъи догадывался или чувствовал, я просчитывал. Рассудочный лицемер? да, но себя изменить сложнее всего.       Зачем Цижэнь-даоши отправил нас в Десять Гаваней именно сейчас? В наказание? ради испытания, как всех прочих наследников старшей семьи?.. все эти ответы годились, но не совсем. Правильного решения не было, как в задаче, где путаница в условиях.       Вечером того дня, после разговора с Лань Инэнем, Цзинъи вернулся растерянным. Волосы его были в таком же беспорядке, как мысли. Перед отходом ко сну он безжалостно раздирал гребнем пряди. Сычжуй молча протянул руку, Цзинъи согласно кивнул и отдал гребень. У них это было принято с детства — каждый раз, когда А-Чжэн был расстроен или озадачен, его волосам приходилось несладко, даже когда те были ещё совсем короткие, обгоревшие после неудачного сушильного заклинания. Пряди легко распутывались под гребнем, ложились ровной блестящей волной. Напряжённые плечи Цзинъи расслабились, дыхание выровнялось. Он откинул голову чуть-чуть назад, подставляя под гребень.       «О чём говорили с командующим?» — осторожно спросил Сычжуй. «О том, какой я глупец», — усмехнулся Цзинъи и больше ничего не сказал; и не скажет, пока сам не захочет.       Если немного подуть на угли, по ним пробегают золотые юркие змейки. Море разглаживает берег: накатывает — замирает — отступает, шурша.       Все ведут себя с нами «будто так и надо». Старейшина Лань Инэнь раздавал указания и наблюдал за тренировками. Дашиму Ши Цаньбо рассказывала что-то короткое про матушку Цзинъи: «дицзы держала лук всегда верхним хватом», «это любимые булочки Цуйняо, попробуй». Вредная барышня Лу почему-то фыркала и морщила носик при каждой встрече, и младшие адепты всякий раз спешили извиниться… наверное, с девушками такое часто случается. Выбивались из этого мирного течения только тренировки — загадочные. Унизить? дать понять, что слабы, что пытаемся занять недолжное место? Ради этого нам не надо было ехать в Десять Гаваней, с этим успешно справлялись и в Юньшэне.       Для себя Сычжуй всё-таки нашёл приемлемое объяснение проклятым схваткам: «Стратагема весов, А-Чжэн, я уверен, это была стратагема весов. — Он почти видел ветхий свиток, испещрённый аккуратными иероглифами. — Кажется, я встречал это в трактате Хуан Шигуна. Чтобы определить, какой вес могут выдержать весы, на чашу кладут грузы по одному, пока рычаг не сорвётся. Мудрый пишет, что таким образом нужно проверять возможности обучаемого, чтобы узнать, где лежит предел его сил».       «…Думаешь, командующий Лань?..» — неуверенно переспросил Цзинъи. Сычжуй кивнул: «Скажем, я хотел бы на это надеяться». Что ж, это было лучше, чем ничего; так у изматывающих поединков был хоть какой-то смысл. Но сколько можно проверять одно и то же! Для здешних адептов наши тренировки уже стали развлечением — смотреть собирались все, кто не был занят, и, оказывается, даже спорили между собой, как долго приезжие продержатся в очередной раз. Зазнайки, фыркала барышня Лу. Думают, если учились в главной обители, так стали лучше всех! Знала бы она, как весело учиться в Юньшэне.       Хотел бы я жить здесь, в Десяти Гаванях? и сам себе ответил — да какая разница. Здесь тоже — знают. Здесь тоже многие потеряли близких в Войне Солнца. Значит, рано или поздно…       Медитация полностью не удалась, сказал он себе и отвернулся от тлеющей жаровни. Последний глубокий выдох, полный, до боли в лёгких. Спать.       Утром ничего не сулило бед — разве что снова пришёл ветер, рваный и беспокойный.       Гарнизон резиденции только-только начал утреннюю тренировку, когда с дозорной башни донеслось:       — Парус в море!       Все замерли. Сычжуй тоже вышел из стойки и посмотрел туда, куда смотрели все — на поверхность моря в разрыве скал, взъерошенную острыми волнами.       Там и впрямь была лодка — отсюда казалась крохотной. Судёнышко то проваливалось между валами, то взлетало выше крепостных стен на очередной волне. Парус трепетал, как крыло бабочки. Гибель казалась неминуемой, но лодка оказывалась на вершинах волн снова и снова.       «Ума лишился… — выдохнул кто-то позади Сычжуя. — В такую погоду!..» Цзинъи рядом беззвучно выругался в свисте ветра. Строй переглядывался, но не ломал ряды. Знают, что делать? или их не касается?       Он тут же упрекнул себя за неподобающие мысли: не ожидая приказа, четверо адептов бегом поднялись на стену. Один из них бросил меч на воздух, вскочил на лезвие, поймав порыв ветра, — пригнул голову, уменьшая сопротивление, и сорвался с места, будто другим шквалом подхваченный.       Сычжуй оставался в общем строю, хотя дорого бы дал, чтобы тоже подняться на стену. Лодка подошла ближе, стала не видна за прибрежными скалами; фигурка в белом кучжэ отсюда казалась клочком пены, сорванной с гребней, — зависла над невидимыми волнами, развернулась, снова начала приближаться.       — В Жемчужную выкинуло корабль мертвецов! — прокричал этот герой с меча, не опускаясь на поле. — Вестник просил поспешить, сам от помощи отказался: говорит, справится.       Вот теперь Сычжуй впервые увидел настоящего командующего Лань Инэня: его гулкий голос разнёсся по всей крепости.       — Передовой отряд: Лань Гаолан, Лань Кайцзэ, Лань Цзинъи, Лань Сычжуй. Лань Гаолан старшая. Вылет немедленно. Второй отряд: готовьтесь, вам вылет через кэ. Ши Чжинао: предупреди целителей и помоги им добраться. Гарнизон: все на стены, остаётесь в резерве.       Мы в передовом отряде? Нам доверяют настолько? или ждут, что мы провалимся и дадим повод для наказания? додумывал уже стоя на клинке Люсин.       «За мной», — скомандовала Лань Гаолан, и на страхи не осталось времени. Прямо на север: над городом, в сторону залива, сквозь плотный восточный ветер. Пахло солью и сыростью, даже во рту был вкус волн, хотя море осталось далеко под ногами. Он с меча увидел, как лодка-бабочка взвилась на гребне последней волны, выплеснулась на берег, там её чуть не в сотню рук подхватили горожане и поспешно оттащили подальше, пока вода не уволокла обратно.       — Ага, они молодцы, — похвалила горожан Лань-шицзе. Она тоже посматривала вниз. — Цзин-сюн, Сы-сюн, наша задача защитить жителей Жемчужной бухты. Если барьер цел, укрепим его, чтобы продержался до прибытия основного отряда. Если нарушен — поставим новый и дождёмся подкрепления. Ясно?       Что тут неясного! обычная задача для передового отряда. Цзинъи рядом тряхнул мокрой чёлкой. Строй сложился как-то сам собой: две пары — старшие и мы. Кайцзэ сильный боец, но насколько он хорош с печатями Барьера? раз отправили в передовом отряде, значит хорош, оборвал Сычжуй сам себя. Сомневаться будешь, когда всё закончится!       Ветер набирал силу, свистел в ушах, дёргал за рукава и полы чжэ, пытался сдуть ближе к горам, вдобавок приволок откуда-то из-за горизонта лиловые грозовые тучи, превратив начало яркого дня в ненастный вечер. Следующую бухту отряд тоже пересекал по прямой: над свинцовыми белогривыми волнами, которые, казалось, ещё чуть — и достанут до сапог.       — Можете быстрей? — крикнула через плечо Лань Гаолан.       Цзинъи с Сычжуем вместе ответили:       — Да!       — Отлично! Кайцзэ, встань замыкающим!       Присматриваются… Обидно? — ничего подобного, сам бы так сделал… и одобрительное беззвучное «я тоже» от А-Чжэна.       Мы никогда не летали в шторм. Только в грозу, и то всего один раз.       Снова скалы под ногами, почти достают до мечей, — выше нельзя, там несутся короткие шквалы. Узкий мыс врезается в море, окаймлён белой пеной с двух сторон…       …и после скал — провал, как в яму, ветер почти стихает, распадается на серые струи, с них легко скользить к самой воде… вода здесь взбаламученная, как бывает на мелком дне, и длинные плети какой-то травы болтаются в ней словно мокрые хвосты чудовищ… круглая бухта, окружённая скалами.       Жест Лань Гаолан: «вверх».       Полоса прибоя сплошь залита беснующимися водами, над ней примерно на два чжана возвышается широкая скальная терраса, на этой полке — серые и чёрные домики местных обитателей…       …а с запада, будто стена, меньше чем через ли от обрыва, — отвесные скалы, куда влезть-то не каждый рискнёт, где уж там строиться.       Высокая волна перекатилась через край террасы, выплеснула пенную воду с гребня. Как не смывает штормами эти крошечные жилища?..       Наши горы хотя бы понятны и неподвижны.       …что за туша посреди деревни?!       Мёртвый дракон — чёрный, с нелепо торчащим вывихнутым крылом, которое теребит ветер; да нет, не мёртвый — шевелится, тяжело вздрагивает на скользкой воде, пытается приподняться — снова взлететь?.. нет, это корабль — огромный, шагов пятьдесят в длину. Вместо крыла — сломанная мачта с остатками паруса… но голова на носу всё-таки драконья, это-то мне не почудилось! Детали каркаса, лишившись обшивки, торчат вверх, как голые рёбра…       …и что странно вдвойне — глаза деревянной драконьей морды отсвечивают мертвенной зеленью!       Перевести дыхание в свистящем ветре не получалось. Такой огромный гуай! даже не думал, что такие бывают!..       — Га-а-ань! — выругалась Лань Гаолан. — Барьер уничтожен!       Всё-таки выдохнуть. Поймать краем взгляда Цзинъи: горящие глаза под растрёпанными волосами, и лук уже в руке, тем самым верхним хватом. Стрелять в такой ветер?! и сам одёрнул себя: когда это ты перестал верить в А-Чжэна?       Нас отправили сюда, чтобы мы справились, и мы справимся, уж будьте уверены!       Чем ближе они подлетали, тем лучше было видно, что Гаолан права: по единственной улице деревни ковыляли корявые существа, которые никак не могли быть людьми… и никого кроме них, никого живого и настоящего. Опоздали? тяжело стукнуло в груди.       Куда они все идут?..       На северном конце деревни, почти вплотную к обрывистым скалам, просматривалось что-то вроде большого дома, обнесённого стеной. Мертвецы торопились туда, лезли на стены, ломали ворота.       Их было много, слишком много для такого маленького поселения! сотня, а может, и больше уродливых опасных существ.       — Дом старосты строился как крепость, — подтвердила его догадку Лань Гаолан, — люди там знают что делать. Так, Цзин-сюн — к северным вратам, Кай — западные, Сы-сюн — южные. Расчистить площадки перед воротами, установить барьер. Сейчас — Удержание! Вместе!       Заклинание, сыгранное вчетвером, получилось мощным: ударило по нежити белой волной. Цзянши замерли ненадолго, потом вяло зашевелились снова. На стене общинного дома появились люди — несколько мужчин — и принялись длинными шестами и баграми скидывать лезущих мертвецов… отважные!       — Вперёд! — приказала Лань Гаолан.       Она и Кайцзэ кинули по талисману огня каждый к своим воротам. Цзинъи предпочёл стрелы. Сычжуй проводил первую из них глазами — вошла в камень точно, в пяти шагах от ворот, — и сложил пальцы в печать огня, сто раз тренированную и привычную… разве что помощнее, чем раньше: с расчётом на два десятка цзянши.       Печать легла на землю точно перед южными — ближайшими — воротами, вспыхнула яростным белым пламенем, мертвецы шарахнулись прочь. Меч скользил по струе ветра вниз, как лодка по порогу. С двух шагов Сычжуй спрыгнул с клинка, перехватил Люсин за рукоять, сложил пальцы в новую печать и с размаху вонзил меч в землю перед собой.       — Барьер!       Звонко шелестя, вспыхнула стена голубого света, отделяя живых от немёртвых.       Мы вчетвером смогли сделать это одновременно, хотя не видели друг друга и ни разу не тренировались прежде?.. и смутным эхом где-то в мыслях совсем непрошенное: похоже на ту Охоту, где мы бились втроём — с нами был Цзинь Лин и мы вот так же без слов понимали друг друга.       Теперь подвиги кончились. Предстояла обычная заклинательская работа: стоять, держать барьер и ждать прибытия основного отряда.       Цзянши было много, и они были ещё сильны: с упорством существ, лишённых разума, они снова и снова пытались пробиться к вожделенной ограде, за которой чувствовали жизнь, — скреблись в стену света, рычали и выли, пытались тыкать в барьер почерневшими ржавыми железками, которые когда-то были их оружием. Люсин от этих попыток дрожал и чуть слышно звенел, его ци едва хватало на сопротивление этой дохлой орде.       Вливать силы в меч — только это и можно делать. Стоять. Дышать. Никаких талисманов. Меч и барьер, больше в мире нет ничего.       Он знал, что сам в безопасности — его защищает не только барьер, но и руны, вытканные на орденских одеждах. Позади себя в общинном доме он слышал крики боли и страха, но не мог оторвать рук от меча, сделать что-нибудь, чтобы помочь раненым, иначе барьер упадёт, лишившись его поддержки. Где-то там, у северных ворот, с Цзинъи тоже всё было в порядке: оттуда доносилась спокойная уверенность, как должно быть в бою… и как давно уже не было в Ордене Лань.       Сражаемся порознь. Разлучены.       И сам прикрикнул на себя. Да, неправильно. Но нужно.       Стоять. Держать. Смотреть и запоминать. Как всегда — для отчёта.       Некоторые из немёртвых созданий были полуразложившимися, с костями, видимыми сквозь лохмотья сгнивших одежд и плоти. Другие — и эти были самыми опасными — казались практически целыми, но безграничная жажда крови на их бледных, распухших от воды лицах не могла принадлежать никому из живых.       Неужели Нин-санцонфу был таким же до того, как Старейшина Илина вернул ему память?..       Не помню. Лучше не помнить. Дядя Нин всегда был дядя Нин.       Лица и руки цзянши были опутаны чёрными венами, глаза тускло светились зеленью. Они вплотную проталкивались к барьеру и выли в бесплодных попытках достать человека. На сгнившие тела смотреть было противно, а на тех, кто сохранился лучше — ещё и жутко. Один из них — коренастый, широкогрудый, в ветхих одеждах, расшитых золотом и камнями, вооружённый дадао, — всё время крутился рядом и, как казалось, командовал остальными. Его «солдаты» плотной группой упирались в барьер, и Сычжую приходилось напрягаться, словно он действительно бился на мечах и пытался удержать клинком тяжёлый удар.       Кто-то рядом?! кто?       Слева обнаружился какой-то рыбак, принялся багром через светящуюся стену отталкивать мертвецов, подошедших слишком близко. Одна рука у него была перемотана какими-то тряпками и сочилась кровью. Лютые, чуя этот запах, лезли на барьер с удвоенной силой.       Помеха. Убрать.       — Спасибо, брат. — Слова выговорились сами, привычные. — Я в безопасности и справлюсь! позаботься о своих ранах.       — Я не оставлю в одиночестве того, кто сражается за мою семью, — упрямо помотал головой этот помощник, — я буду защищать вас, светлый господин!       Отвечать не было ни времени, ни желания. Небо над бухтой совсем потемнело, налилось зловещей синевой, — там за тучами рокотал гром, но гроза медлила, чего-то ждала. Если бы выдернуть меч из песка и разогнать всю эту мертвечину! Он не сомневался, что десяток, толпящийся рядом, положил бы с первых трёх ударов; но весь барьер, лишившись одной из опор, рухнет, а люди станут добычей остальных девяноста… поэтому ты будешь стоять, вливать в меч свою ци и ждать!       Почти как в усадьбе Мо, вдруг всплыло откуда-то шальное воспоминание. Там мы держали барьер вокруг взбесившейся руки; но там А-Чжэн был рядом, я мог его видеть, а не только прислушиваться. И учитель Вэй был рядом, и Ханьгуан-цзюнь потом появился, — хорошо бы всегда вот так приходили на помощь.       Детские желания. Ты давно взрослый. Надейся только на собственные силы.       Отвлекись. Поиграй в стратегию. Как надо было бы действовать, будь мы здесь вчетвером и без подкрепления? Справились бы?       Собрать жителей в дом поменьше, чтобы у пары хватило сил на барьер. Вторая двойка займётся упокоением нечисти… если никто из нас не будет серьёзно ранен, то сил должно хватить. Нам с Цзинъи всё равно пришлось бы держать барьер — Лань Гаолан и Кайцзэ опытнее и сильнее.       Мы им не ровня. Но обязательно станем.       Ожидание тянулось бесконечно. Из-за надвигающейся грозы невозможно было следить за движением солнца по небосводу, словно за чёрными тучами никакого солнца и нет. Стратегии закончились. Сычжуй, не отрывая рук от меча, оглянулся через плечо — там не было ничего, кроме каменных стен, всё того же рыбака-помощника и корабля, похожего на мёртвого дракона…       А когда повернул голову обратно, увидел над бухтой стремительно приближающуюся стаю крупных белых птиц.       Наконец-то!       Ближе, ещё ближе! Двое во главе отряда скрестили мечи: с них сорвалась яркая белая молния, отозвалась вспышками в барьере… ударила в драконью голову-гуай. Чёрный корабль вздрогнул и как будто ещё немного осел, первые языки огня неохотно побежали по доскам…       …следом за первой, рукотворной молнией сорвалась вторая — с высоких небес, с набрякших туч! Вот теперь разгорелось как следует: корабль-дракон корчился, охваченный пламенем, словно был живым существом, со скрипом и грохотом разваливался на части, роняя обломки, — рушился.       Сейчас здесь вспыхнет всё! думал Сычжуй, готовясь вплести защиту от огня в стену барьера. Но тут хлынул ливень: ледяной, тяжёлый, острый, словно струи его были копьями.       Не прятаться! он вскинул голову, подставил лицо под эти копья — пусть промокну до костей! — но дышать стало легче и откуда-то взялась вера, что всё ещё может быть хорошо. Подобное он чувствовал, когда Нин-санцонфу забирал искажённую инь из его тела.       Вот как! Истинное небесное пламя и подлинная изначальная инь в одном ливне. Корабль-гуай корчился, погибая, у него не осталось шанса выжить или сбежать.       Заклятья ложились на землю вместе с дождём, и первые адепты из основного отряда спешивались и перехватывали мечи в руки. Сычжуй смотрел на них через плечо: у него была своя работа. Желания следует подчинять необходимости. Он не сожалел об этом, привычно соглашаясь. Цзинъи такой сдержанности недоставало, его досада кололась как тёрн даже издалека.       Главный бой разгорелся у восточных ворот, охранять которые должна была Лань Гаолан. Именно там вспыхивали печати, оттуда нёсся звон оружия. Большая часть цзянши уковыляла туда, но лютый в расшитой одежде с чёрным дадао остался. Он время от времени бил своим уродливым оружием как алебардой в светящуюся стену и, казалось, насмешливо скалился…       …и тут из ледяных струй вдруг обрисовались за барьером и подошли ближе сразу двое — совсем ещё чистые, хоть и мокрые! Двое младших адептов на мою голову, будто раненого рыбака мне не хватало.       Предупредить.       — Осторожно! Этот — сильный!       …делают вид, что не слышат, а может, и правда не слышат в шуме дождя и раскатах грома.       Удержание, сыгранное ими, было слабеньким, но лютый замедлился, и адепты обнажили мечи. Первый удар «капитан» принял обухом дадао и отшвырнул адепта прочь как ребёнка, а второго зацепил чёрным, истекающим Тьмой лезвием на обратном ходу…       А Сычжуй смотрел и вливал силы в Люсин.       Первый долг заклинателя — защита от нечисти простых людей, тех, кто сам защититься не может. Второй — помощь в бою своим товарищам. Задача Сычжуя — держать барьер. Адепты, хоть и ранены, но ещё способны защитить себя. Возможно, способны.       «Услышь и подчинись», властным голосом циня, заставило «капитана» замереть и обернуться навстречу огненной стреле госпожи Ши Цаньбо. Она одобрительно кивнула Сычжую: «Отличная работа!», подхватила раненого и растворилась в дожде, бросив напоследок: «Уже скоро».       Старший сказал. Старший одобрил.       Хвала Небесам: не пришлось выбирать между жизнью адепта и долгом перед жителями деревни. Он выбрал долг — а если ошибся? Если здесь принято первым делом спасать своих?..       …и трусливое «разве я виноват, что они сами полезли без разбора!»       Недостойно.       Колени ныли оба — он уже дважды сменил стойку. Руки тоже начинали неметь. Меч холодел, теряя силы, — превращался в безмолвную железяку…       «Опустить Барьер!» — нежно пропела флейта Лань-шицзе.       Всё.       Сычжуй выдернул из песка Люсин, признательно огладил клинок, бережно убрал в ножны. Спасибо, друг, можешь отдыхать. Бой окончен, но почему А-Чжэн продолжает сражаться и силы его убывают с каждым чи? Остальные ощущались у восточных ворот, и Сычжуй побрёл туда: Цзинъи тоже должен прийти.       Под ливнем всё ещё горел остов проклятого корабля — негаснущим ярким пламенем. Удивительно, если не видеть огненных талисманов.       — Сы-сюн, — вроде бы попросила, а на самом деле приказала Лань Гаолан. — Помоги с огнём. Наложи печать и проследи, чтобы эта дрянь догорела до пепла.       — Приказ принял.       Вовсе не было нужды отвечать так формально. Лань Гаолан, кивнула, улыбнулась и исчезла в пелене дождя.       В этой вылазке она была его командиром и вообще старшей, но и сам он был полностью согласен с ней — этот гуай нужно уничтожить полностью и бесповоротно… даже если пока нигде не видно Цзинъи.       Дождь мешал вслушиваться — инь вмешивалась в связь. Дыхание усталое, но боли вроде бы нет, значит, Цзинъи не ранен. Устал? ещё бы не устать… но продолжает расходовать силы?..       Наверняка опять лечит кого-то после боя, приказал себе не сомневаться Сычжуй. Цзинъи всегда так делает. А у тебя есть своя работа.       Сычжуй сложил печать 火, и яростное пламя рванулось с его ладоней. Мокрые доски с шипеньем загорались и с грохотом лопались, разбрасывая вокруг искры и угли. Время от времени кто-то из младших адептов подтаскивал и бросал в ревущий костёр какие-то части гуая, до того разбросанные по деревне. Странно, но кроме этого очищающего костра в деревне больше ничего не горело — только гуай и ещё хижина под ним.       Наверное, обычному огню понадобилось бы много времени, чтобы уничтожить чудище, но огонь талисманов и огненной печати справился всего за пару кэ. Пламя больше не находило пищи, лениво лизало серый лёгкий пепел, постепенно стихало.       Вокруг начали собираться адепты, участвовавшие в вылазке. Сычжуй через пламя шарил глазами, но Цзинъи среди них так и не появился.       …снова нарушил дисциплину — не явился на место сбора?..       — Беспокоишься за брата? — хрипловатым женским голосом спросили из-за спины. Сычжуй кивнул.       — С ним всё хорошо, он очень помог нам. Я его восстанавливаться отослала.       Сычжуй всё-таки обернулся: одна из целительниц Десяти Гаваней.       — Уж не знаю, как бы мы управились без него, — она покачала головой. — Кто же знал, что младшая невестка старосты именно сегодня решит подарить ему ещё одного внука!       — Найди Цзин-сюна, — опять не приказала, а будто бы попросила Лан Гаолан. — Мы должны вернуться в крепость как можно быстрей.       На этот раз Сычжуй позволил себе просто кивнуть.       — Он вроде бы пошёл к краю террасы, — уже ему в спину сказал Кайцзэ.       Дождь пока ещё никуда не делся, хотя притих и потеплел. Зачем Цзинъи пошёл ближе к бушующему морю, Сычжуй догадывался — тот ему уже все уши прожужжал, как ему нравится медитировать на скалах в брызгах прибоя. Сычжуй дал себе слово, что обязательно посмотрит, но каждое утро, когда он открывал глаза, Цзинъи уже был в их комнате и даже успевал отмыть от соли одежду и волосы.       Искать долго не пришлось.       Это действительно было красиво. Валы поднимались много выше верхушек скал, казалось, что они захлестнут камни и утянут Цзинъи за собой в пучину, но каждый раз вода с грохотом разбивалась об утёсы, обрушивая на неподвижную фигурку потоки брызг и пены. Цзинъи сидел неподвижно, с отстранённой полуулыбкой на губах. Белая фигура на чёрных базальтовых скалах… очень мокрая фигура, никакие руны не спасут от такой воды, и волосы текут с головы на плечи, будто дождь вдруг стал чёрным. А Сычжуй чувствовал, как с каждой волной к его другу возвращаются силы.       Он остановился поодаль, не желая мешать, но Цзинъи всё равно услышал. Неподвижная статуэтка ожила, слегка изменилась поза, улыбка из отрешённой стала радостной, распахнулись глаза.       — Ты цел? Не ранен?       Они сказали это одновременно: Сычжуй — делая шаг ближе, а Цзинъи — поднимаясь на ноги.       Оба мокрые и невысушенные, единственная разница только в том, что у Сычжуя были ещё и пятна копоти на куртке и на штанах.       — Всё в порядке, — ответили снова хором, и Сычжуй добавил с улыбкой: — помогал жечь драконовые головешки.       Цзинъи с готовностью рассмеялся. Всё было хорошо, всё было просто замечательно, они победили, они оба были живы и здоровы и, кажется, ничего не нарушили. «У вас там все целы? никто не погиб?» — «Нет, пара лёгких ран и несколько ожогов. Лань Гаолан хороший командир». — «Всё сгорело?» — «Корабль весь, а вот тела цзянши ещё жечь и жечь». — «Ну, это уже без нас справятся», шутливо надулся Цзинъи. Ему явно не хотелось думать ни о чём плохом, особенно о тошнотворном запахе горелого мяса. «А-Юань, это был самый занудный подвиг в моей жизни! стоять, держать и ничего не делать. Даже с той Лютой Рукой было веселее, там мы хоть побегали всласть!» Всё было хорошо, всё было как надо.       К восточным воротам они возвращались бегом. «Что за спешка?» — напористо спросил Цзинъи то, что Сычжуй спросить не осмелился. Лань Гаолан нахмурилась, но это был не гнев, а озабоченность: «После таких сильных ливней просыпаются Грязевые Черви; мы можем понадобиться». Здесь так непочтительно называют искажённых драконов земли?.. Цзинъи лихо кивнул: «У нас они тоже бывают, дело знакомое!» Отряд ещё подождал, пока жители деревни пересчитались по головам и доложили, что все на месте, кроме одного пропавшего: «Ян Сихай, как всё началось, сразу к лодке побежал, у него ж лодка вместо жены»… «А, это тот, кто за помощью приплыл? — сообразил один из адептов. — За него не бойтесь, доплыл целёхоньким, сейчас в городе». «Небось уже пьян на радостях», неодобрительно покачал головой дородный староста. «Он герой, ему можно и выпить», строго вмешалась Лань Гаолан.       Обратно летели молча — устали все. Цзинъи поглядывал на Сычжуя, и тот чувствовал, что улыбается в ответ… как же давно ему не хотелось улыбаться после Охоты!       Как было бы хорошо, думал Сычжуй, подставляя лицо солёному ветру. Как было бы здорово, если бы отсюда написали письмо в главную резиденцию и расхвалили бы Цзинъи: какой он смелый, умелый и способный! чтобы наши начали хоть немного больше его ценить… Чтобы не пытались его ломать и лепить из обломков что-то похожее на них, а не на него! И сам же отвечал себе: не поможет. Не поверили письму генерала Не Фэнлана — не воспримут всерьёз и письмо командующего Десятью Гаванями Лань Инэня.       Ладно. Сами всем всё докажем!       В резиденции отряд встретили со всем вниманием и заботой: горячая вода в купальне, сухая чистая одежда, пылающий очаг в общем зале, огненный рыбный суп, шкворчащее жаркое из каких-то огромных ракушек, — даже булочки были горячими! Сюда бы ещё кувшинчик подогретого вина, шепнул ему Цзинъи, Сычжуй только покачал головой, укоряя, — их и так встречали как родных. Небось в Юньшэне никаких сладких булочек с горячим чаем не дождались бы, хоть самого Таотэ победи!       Лань Инэнь терпеливо ждал, пока все наелись, согрелись и отдышались.       — Лань Гаолан, можешь докладывать.       Под её размеренный рассказ Цзинъи ухитрился задремать — совсем немножко, ну просто чуточку! привалился к плечу Сычжуя и тихо задышал ему в ухо… а проснулся тогда, когда снова заговорил Инэнь-лаозу:       — Передовой отряд достоин чести: прибыли первыми и ушли с поля последними. Второй отряд, Лань Чжэ и Цэнь Юйсюэ: впустите в свои головы немного ума. Если видите, что противник вам не по силам, задержите и ждите подкрепления. Адепт Цэнь, почему ты вообще здесь? — Сычжуй насторожился: выгонят из Ордена или наложат другое взыскание? но прозвучало спокойное: — Отправляйся к целителям.       — Рана пустяковая, — пробормотал откуда-то слева этот «герой», Сычжуй вспомнил его: тот самый, которого разнаряженный мертвяк зацепил своим дадао. Инэнь-лаозу покачал головой и добавил холодка в голос:       — Пустяковая или нет — это пусть целитель решает. Бегом!       Цзинъи украдкой переглянулся с Сычжуем, оба усмехнулись одинаково. У нас бы в подобном случае мастер Гаохо или Цижэнь-даоши сперва устроили бы разнос на полчаса, назначили наказание, а потом ещё шпыняли бы провинившегося дней десять… и не дайте ему боги Девяти Небес попасться в госпитале в руки Чу-дайфу!       — Всем всё понятно? — спросил Инэнь-лаозу уже сквозь поднимающийся шепоток.       Цзинъи привскочил на коленях: ну конечно, не мог не заступиться за беднягу-адепта, а как ещё заступиться, если не вопросом! но спросить было что, очень было! Всё как всегда: Сычжуй привык отмалчиваться, а Цзинъи привык спрашивать за двоих.       — Как возможно, чтобы такой большой корабль выбросило волнами аж на вторую террасу? неужели бывают такие сильные штормы?!       Вокруг снисходительно заулыбались, кто-то даже похлопал его по плечу: мол, ещё и не такие бывают.       — Это был корабль пиратов, — веско произнёс Инэнь-лаозу. — Около года назад флагман морской стражи догнал его и одолел в сражении. Стражники видели, что пиратское судно затонуло, но потом его стали снова встречать то здесь, то там, будто оно всплывало со дна и вновь отправлялось на дно. Перед последним штормом его видели на мелководье неподалёку от Жемчужной бухты; так что волны здесь не при чём.       — А что при чём, учитель? — всё-таки спросил Сычжуй; оказалось, Цзинъи давно держит его за руку, как держал всегда, когда заходила речь о чём-то жутком.       — Хозяину моря не нужны человеческие отбросы, — отрезал Лань Инэнь и встал, показывая, что разговор окончен. — Теперь всем отдыхать. Третий отряд: быть в готовности к вылету. Остальные: в резерве.       В зале заговорили сразу в десяток голосов. «Сообщений пока не было?» — уловил Сычжуй негромкий вопрос от Лань Гаолан. Инэнь-лаозу покачал головой: «Пока нет, но не расслабляйтесь». Они всерьёз умеют успевать к сходу Грязевого Червя?..       Цзинъи похлопал его по плечу: «Пошли, у меня уже ноги подламываются!» Сычжуй только сейчас заметил, что день заметно клонится к вечеру. В трапезной вместо ютяо сегодня раздавали номицы и можно было брать хоть три, хоть восемь, — никто не считал. «Может, попросимся сюда насовсем? — предложил Цзинъи, дожёвывая третью булочку, и тут же замахал руками: — Да шучу я, шучу!»       Кто же тебя сюда отпустит, А-Чжэн, думал Сычжуй, привычно расчёсывая другу волосы: после боя и после полёта сквозь штормовой ветер вся причёска превратилась в метлу. Ты — возможный наследник. Скажем даже, очень возможный. Кто знает, оправится ли Цзэу-цзюнь от потери и заточения; и уж точно ифу не вернётся, чтобы стать во главе Ордена. А значит — только Цзинъи.       И значит, когда-нибудь вы с Цзинь Жуланем станете равными по статусу.       Рука замерла. Цзинъи оглянулся недоумевающе. Сычжуй тряхнул головой: ничего, извини.       Откуда в моих мыслях опять появился Цзинь Жулань?.. вот уж не ко времени. Да, мы связаны — моим вспоминанием и общими Охотами; и ещё тем замечательным праздником, когда мы просто гуляли втроём и никому ничего не были должны…       …Получается, я вспоминаю свободу, когда вспоминаю о нём?..       …и всё равно — не время. О какой свободе можно думать сейчас!       …ну, например о свободном часе, который остался до сна.       Цзинъи потянулся, с хрустом разминая плечи.       — Пойдёшь со мной, брат? я к целителям собирался, да нет, не лечиться! запасы пополнять, опять сегодня все травы истратил. Представляешь, один рыбак, совсем молодой парень, чуть старше нас! его цзянши укусил, а он этому кусачему мертвяку кол в горло вогнал, да так точно!..       Рассказа хватило как раз на дорогу к лекарскому дому и на половину дороги обратно — потому что на половине дороги перед ними встал мальчк лет семи в опрятной орденской курточке. «Брат из Юньшена! — выпалил он, старательно задирая голову. — Ты меня помнишь? ты со мной вчера в догонялки играл! Побегаешь ещё с нами, ладно?» Остальная ватага взяла их в кольцо — человек десять, мальчишки и девчонки вперемежку. Цзинъи расхохотался: «Бегать?! да вы же неуклюжие как тюлени!» — и сгрёб в охапку сразу троих, не успевших увернуться. Поднялся восторженный визг. «Лучше ты будешь шуйгуем, брат, — солидно возразил первый мальчик, — а мы будем отважными героями и будем тебя ловить!» Цзинъи очень похоже изобразил на лице гримасу ужаса: «Только насмерть не побеждайте!» — и кинулся бежать к восточной стене, где шелестели под вечерним ветром невысокие деревца крепостного сада. Отважные охотники с грозными воплями понеслись за ним.       Сычжуй вздохнул, глядя им вслед. В нашем детстве таких погонь не было и быть не могло; кто бы из старших согласился бегать по резиденции в роли утопленника?..       Что ж, мой свободный час можно потратить с пользой: записать для старейшины Лушеня историю с искажённым кораблём — такие большие гуаи были редкостью и их описаний в собрании «зверинца» было мало. Ступени чжунтана ещё хранили дневное тепло, с них было видно, как волны разбиваются о скалы к югу от обители. На ярком солнце над прибоем вспыхивали короткие радуги. После бури всегда так красиво?       — Хороший рисунок, — сказал за его спиной командующий Инэнь.       Опять подошёл так, что я не услышал!       Сычжуй вздрогнул и почувствовал, что краснеет: он только сейчас заметил, что вместо описания гуая на приготовленном листе красуется рисунок со вздымающимися волнами.       — Говорят, Лань Сычжуй, ты хорошо играешь в вэйци?       С кисти едва не сорвалась клякса. Командующий Лань Инэнь стоял за его спиной и смотрел равнодушным взглядом большой хищной птицы.       — Слухи преувеличивают незначительные способности этого недостойного, Лань-лаозу, — наконец спохватился и поклонился Сычжуй.       — Мне хочется лично убедиться в правдивости или ложности этих слухов, младший адепт.       Из уст командующего это был приказ. Играть честно или поддаться, притвориться неумелым игроком, — что лучше? самому стало противно от собственной расчётливости. Буду играть в полную силу, как с Цижэнем-даоши; и что вы мне сделаете?       Доска для вэйци стояла на высокой террасе чжунтана. Внизу в саду ловили «шуйгуя». Кажется, А-Чжэн получает от этой возни не меньшее удовольствие, чем орденская малышня. Камнями на доске служили настоящие обкатанные гальки — тёмно-серые и жёлто-оранжевые. Лань Инэнь уступил младшему серые.       Первая партия окончилась ничьей.       — Недурно, — сказал Лань Инэнь, глядя на доску. — Хорошо, что не стал поддаваться.       Сычжуй почувствовал, как неудержимо наливаются жаром уши.       — Ещё партию? — предложил старейшина, сгрёб камни прочь и сделал первый ход. Небрежно заметил: — Какие бесстрашные воители! — Цзинъи в саду осторожно, чтобы не ушибить никого из малышей, повалился на травку. — А ты, Лань Сычжуй, бесстрашный воин?       — Я трус и боюсь многого, Инэнь-лаозу,— честно ответил Сычжуй, — это Цзинъи не боится ничего.       — Вот как? — деланно удивился старейшина и поставил следующий камень на доску. — А хочешь, я расскажу тебе, Лань Сычжуй, чего боится твой брат?       Рука зависла над камешком. Нельзя! Нельзя показывать свои слабые места, нельзя, чтобы точки уязвимости знал кто-то чужой! Сычжуй опустил камень, не думая куда, просто чтобы не выдавать себя.       — Расскажите, учитель, — сказал, стараясь звучать равнодушно, как в обычной беседе за игрой.       — Лань Цзинъи боится твоей смерти или увечья, он готов разменять на них собственную жизнь и здоровье.       Если бы Сычжуя в живот лягнула лошадь, он чувствовал бы себя примерно так же. Поздно сохранять притворное спокойствие и равнодушие; он опустил глаза и убрал руки на колени, чтобы можно было сжать пальцы. Эту партию — и речь вовсе не о вэйци! — он проиграл.       — Я так не думаю, Лань-лаозу, — всё-таки попытался, и самого его передёрнуло от того, как фальшиво прозвучал его голос.       Старейшина Инэнь даже не стал отвечать на эту жалкую попытку.       — Лань Сычжуй, — вместо этого сказал он спокойно. — Когда я предлагаю спрашивать, ты всё время молчишь и прячешь глаза. Я знаю, что ты не такой, как Цзинъи: ты привык каждый шаг просчитывать и продумывать. Но неужели за всё время, что вы здесь, у тебя не нашлось вопроса, который ты хотел бы задать мне?       Надо решаться. Можно было отрицательно покачать головой и лживо пробормотать: «Не нашлось, Лань-лаозу», — или всё-таки спросить. Чем он, Лань Сычжуй, рискует, спрашивая?       — Наши тренировки. — Вроде бы дозволенный вопрос. — Это стратагема весов?       — Ты читал Хуан Шигуна? Похвально! — одобрил старейшина, но делать ход не спешил, словно забыл о доске, стоящей между ними. — Ты угадал. Но нет смысла наваливать на весы раз за разом один и тот же груз и ждать, когда они сломаются, если не менять ничего в их конструкции. Только не говори, что ты ничего не заметил.       Я не заметил? не заметил что? Даже долго думать не пришлось — ответ лежал на поверхности.       — Мы первый раз ушли с поля после схватки с четырьмя противниками, один из которых был старшим адептом, а вчера старших было двое. Это? — и вдруг стало легко дышать: не наказание, не попытка поставить на место или унизить, а тренировка. Тяжёлая, жёсткая и очень действенная.       — Так, — подтвердил старейшина и почти улыбнулся.       А Сычжуй почувствовал, что готов улыбнуться в ответ.       — Теперь я хотел бы спросить тебя, Лань Сычжуй. Ты должен ответить честно или вовсе не говорить ничего. Что происходит между Цзинъи и мастером Гаохо?       Вот это вопрос! Умеет же командующий спрашивать! Можно ничего не говорить, а можно всё-таки задать вопросы, которые ещё с Юньшэна крутились на сердце. Если задать их здесь, Сычжуй не станет доносчиком или жалобщиком, и, может, здесь его услышат.       Решайся.       Старейшина Инэнь слушал молча, не перебивая: и о трещине в плече, и о неподходящих напарниках, и о том, что Цзинъи слишком быстро стал командиром ударной группы, и… лицо старейшины было неподвижным и невыразительным, словно камни, из которых сложены стены обители. Сычжуй уже начал жалеть о своей откровенности.       — Ты не продумал свой последний ход, — сказал Лань Инэнь через несколько чи после того, как Сычжуй замолчал. — Переиграй. Вам с Цзинъи придётся найти время на ещё одну тренировку. Лично со мной.       Сычжуй поставил камень иначе, но всё равно проиграл эту партию.       — Видимо, разговоры сильно отвлекают тебя, — сообщил старейшина. — Надо будет обязательно повторить.       Сычжую осталось только кивать: да, они найдут время на тренировку и он, Лань Сычжуй, обязательно сыграет в вэйци со старейшиной Инэнем ещё раз.       Что скажет Цзинъи, можно было не сомневаться: «Личная тренировка с самим Лань Инэнем? Кто ж от такого откажется! Да я лучше от ужина откажусь!» Ага, и спокойно поешь вместе с патрульными, в конце часа хай! Где-где, а в Десяти Гаванях трудно остаться голодным.       Цзинъи вернулся, досмеиваясь на ходу; ватага «тюленей» проводила «добычу» до ступеней чжунтана, а потом дружно отправилась ужинать. «Поднимитесь на башню, — уходя, посоветовал Лань Инэнь. — Небо очистилось, будет красивый закат». Ради долгожданного солнца Сычжуй готов был бы залезть на скалы, не то что на караульную площадку! лезть не пришлось, лестница была надёжной и удобной, — вот бывают же в мире спокойные пути. «Я как раз думала, не позвать ли вас», — сказала Лань Гаолан, когда они поднялись; она тоже стояла там, рука об руку с братом, и смотрела в сторону гор.       Солнечный диск опускался медленно и плавно по золотистому небу, собираясь нырнуть за тёмные колючие вершины… но вместо того вдруг нашёл свободный путь — не скрылся, продолжал сиять, а горы выстроились по сторонам его дороги, будто могучие часовые. Башня купалась в расплавленном золоте от макушки почти до основания, зубчатые стены отбрасывали косые тени. «Теперь я понял, почему этот перевал называется Солнечными Вратами», — благоговейным шёпотом выговорил Цзинъи.       И с последним лучом на них упал из прозрачного воздуха протяжный крик — высокий, переливчатый, нежный.       Сычжуй вскинул голову. Стая белоснежных птиц улетала в сторону моря, взмахивая медленными крыльями, и что-то вилось вокруг них, едва заметное, как струя ветра.       — Фэнняо увидели нас, — сказала Лань Гаолан и отдала поклон улетающей стае. Кайцзэ поклонился тоже, Сычжуй и Цзинъи торопливо сложили руки в правильное приветствие. — Они часто летают в потоках ветра после штормов, прогоняя тучи.       — Вы им кланяетесь? — недоверчиво уточнил Цзинъи. — И не боитесь друг друга, вы и они?..       — Резиденция живёт в мире с хранителями вод и ветров, — веско произнёс Кайцзэ, — и с хранителями гор тоже. Разве в Юньшэне не так?       Оставалось только покачать головой. Ещё одно отличие, и на этот раз очень значительное.       — Не так, — сказал Сычжуй вслух. — Наши старейшины полагают, что из-за двойственной природы Хранителей договоры с ними запретны. Тьма, которая есть в каждом природном духе, исказит договор. Природных духов стремятся изгонять почти как созданий Тьмы.       Брат с сестрой переглянулись.       — Лунван Гуаньдэ, Хранитель моря, — строго сказала Лань Гаолан, — много веков назад заключил договор с заклинателями Побережья. Этот договор нерушим.       — Лунван Гуаньдэ? — переспросил Цзинъи.       — Сын Таотэ, — подтвердил Кайцзэ. — Не стоит ссориться с ним. Великому Гуаньдэ подвластны такие силы, что нам и не снились. С давних времён между заклинателями и здешним повелителем вод есть уговор: все дела заклинателей на берегу, а лунван не вмешивается ни во что, творящееся на суше. За одним исключением: все водяные гули и живые мертвецы — человеческий мусор, людям его и убирать.       — Наш отец лично подтверждал, что будет верен этому договору. — Гаолан, словно в подтверждение своих слов, коснулась ладонью рукояти меча. — Вы об этом никогда не слышали? Сычжуй покачал головой. Цзинъи рядом едва не приплясывал от любопытства.       — Старейшина Лань Инэнь лично?.. Он видел лунвана? А вы?       — А мы — нет, — усмехнулась Лань Гаолан, — мы-то пока никто, но если кто-то из нас станет командующим Десятью Гаванями, обязательно увидим.       Цзинъи осталось только тяжело вздохнуть. Увидеть своими глазами легендарное существо до одури хотелось, но вряд ли он станет командиром приморской обители… и Сычжуй его понимал: увидеть дитя легендарного Таотэ всё равно что оказаться в легенде.       Вместо этого они оба повидали другое существо: бегущее с гор на тысяче грязевых лап.       Тревогу подняли на рассвете — в стальном небе над горами вспыхивали белые «облака» сигнальных огней Гусу Лань. Оба собрались за три удара гонга, на четвёртый уже взлетали на мечах со двора. «Вперёд!» — торопил Лань Инэнь, в этот раз он сам вёл Охоту, и в этот раз отряд был настоящий, тридцать-сорок человек. До гор долетели быстрее ветра, и ветер дул в спину, словно бы тоже подгонял их. «Тысяча глаз!» — на лету назвала место Лань Гаолан.       Долина и впрямь была тысячеглазой: вся сверкала источниками и ручьями. Отряд прошёл над кронами деревьев, направляясь вверх, туда, где долина становилась ущельем. Там глаза уже гасли — закрывались, словно слепли, наливались рыжей кровью Грязевого Червя, и лапы его сметали камни и вековые деревья, а тяжёлая извивающаяся туша хоронила их под собой, перемалывая и пожирая: Червь сползал по ущелью, жирея на глазах, и чем ниже спускался, тем быстрее полз.       — Всем! Не сходить с мечей! — громче горного обвала прокатился по строю голос Лань Инэня. — Ещё раз: ни ради чего не сходить!       Деревня, к которой они летели, стояла на невысоком холме над рекой — над горной речкой, по которой и шёл Грязевой Червь. Вода мелела, мутнела, обнажала прибрежные камни, жирная тварь подбиралась всё ближе, явно норовя снести спасительный поворот русла, сожрать и холм, и дома. Людей на улице не было, ни одного, не было даже собак или кур, — зато маленькие людские фигурки виднелись в предрассветном сумраке на высокой террасе над коренным руслом. Можно стало выдохнуть: жители видели сигнал, успели уйти, до них Червю не добраться… если только не сойдёт камнепад с потревоженных склонов.       — На склон! — эхом от его мыслей приказала своему десятку Лань Гаолан и первая понеслась туда, на ходу складывая печати. «Удержание» годилось и здесь: печать, обездвиживающая любую нечисть, закрепит на месте и камни.       — Левый фланг, вниз! — распорядился следом Лань Инэнь. — Лань Кайцзэ, вы в резерве, следите!       Они с Цзинъи как раз были на левом; и вместе со всем флангом белой стаи спустились к основанию холма. Червь уже был рядом, скрипел и громыхал и чавкал, выбрасывал вперёд грязевые лапы, горбился, вырастая, — даже здесь ощущалось мокрое душное его дыхание.       — Лёд! — приказал Лань Инэнь и первый выбросил веер талисманов в сторону головы Червя.       Сычжуй промедлил два вздоха — оказался не готов к такой атаке, не ожидал!.. — огненное начертание словно бы возникло перед его глазами, он быстро повторил его, рисуя в воздухе, и отправил печать вслед за прочими мерцающими заклинаниями. Бок Червя затвердел, стал похож на каменную чешую, но лапы и тело ползло неотвратимо, огибая внезапно возникушую стенку… ползло по руслу, почти не цепляя холм!       Рядом выкрикнул что-то победное Цзинъи, щёку обожгло холодом: ещё одна печать Льда понеслась к прочим, укрепляя и сдерживая, — ничуть не хуже любого Барьера!.. значит, можно и так, значит, не зря когда-то учились, хоть и не пользовались до сих пор! грязно-бурая туша катилась мимо, отвратительная, но промахнувшаяся.       — Речку жалко, — сказал Цзинъи, когда они уже вернулись вверх и наблюдали за рыжим хвостом Червя. — Людей, наверное, придётся переселять?       — Долина отмоет своё, и река снова вернётся, — отозвался Кайцзэ и кивнул на дальний склон: там серебрилась лента полноводного ручья под неярким утренним солнцем. — Видишь красную землю на холме и вокруг? здесь не первый Червь ползает.       — А теперь на ней поля, — подхватила Лань Гаолан. — Самые плодородные земли, и люди отсюда никогда не уйдут!       — Пока мы здесь, — закончил Лань Инэнь, и это прозвучало клятвенным обещанием.       В крепости их снова встречали как героев — то есть даже разрешили доспать положенные два часа.       — Знаешь, — сказал вечером Цзинъи, когда они снова расчёсывали друг другу волосы, — а ведь здесь тот Орден Лань, каким ему бы стоило быть. — И насмешливо прищурился: — Но я никогда и ни за что не напишу об этом в отчёте!