Imperare orbi universae

Время утекает сквозь пальцы, вплетает в их волосы нити из серебра, однако для всякого существа из плоти и крови что-то остаётся незыблемым до конца его дней. Ещё в молодости Карл вывел собственную формулу счастья, в полной мере осознав глубину своих сердечных привязанностей. Любовь, испытанная единожды, крепла в нём и давала плоды, которыми тот наслаждался десятилетиями. Подобное стойкое благоговение исправно поддерживало военного по призванию в затянувшуюся годину разлук и несчастий. Была и другая сторона у этой монеты, куда более притягательная для иных прожигателей жизни: лихорадочная карусель из быстротечных связей сводила с ума многих достойных людей. Изрядное число приверженцев подобной морали доводилось лицезреть Шварценбергу, однако взор его задерживался лишь на одном человеке, с юных лет ставшем князю неосознанно дорогим. Разумеется, Карл его ни в чём не винит. Как возможно это в их положении, сковывающем обоих по рукам и ногам священным долгом и гордостью, свойственной большинству имперских вельмож? Осознание же того, что Клеменс вдохнул жизнь в беспочвенную надежду, опьяняло не хуже токайских вин из фамильных габсбургских погребов. В силу характера Карл мог бы пронести свои смутные чувства, не обременив оными ни единую душу. Дружба, переросшая во взаимопонимание в делах государственных, сближала их в достаточной мере. О большем не следовало и мечтать... До тех самых пор, пока Клеменс не шагнул навстречу ему, поставив на карту всё, что их связывало. Впрочем, подобное откровение мало что поменяло в привычном укладе их жизней. На обманчиво хрупких плечах Меттерниха — тридцать три заботы о европейском благополучии и множество восхитительных женщин, охотно составлявших компанию могущественному министру, куда бы тот не направил свою величавую поступь. За спиной Шварценберга — громоздкая военная машина империи, которую они с сослуживцами поддерживали при всей скудности средств, и возлюбленная супруга, чья забота, зачастую такая далёкая, примиряла с вопиющими несправедливостями этого мира. Лишь изредка посреди жизненной круговерти находилось время для встреч министра и генерала отнюдь не делового характера. Они слишком низки по природе своей для того, чтобы о них судачили салонные сплетники, слишком редки, дабы величать оные любовной интригой… И всё же отчего сердце невольно щемило при мысли, что обстоятельства лишали их чего-то важного и сокровенного? Отчего опытный военачальник, изукрашенный орденами всех стран Европы, вынужден прятать горькую полуулыбку, заслышав пересуды об очередных любовных похождениях коллеги и друга, вновь позабывшего о делах в угоду влечению? Клеменс никогда не принадлежал никому в полной мере, с кошачьей ловкостью уклонялся от обязательств, связанных с чувствами тех, кому в своё время ответил взаимностью. Увы, понимание сего расклада не освобождало от ревности безотчётной, тесно сплавленной с раздражением на высший свет и сильных мира сего. В этом и заключалось бремя привязанности для человека, неотъемлемой частью которого стала любовь к ближнему своему.