Я хочу тебе помочь

Как часто мы пытаемся сбежать от самих себя, замыкаясь в коконе из собственных чувств и немых переживаний? Как часто испытываем угрызения совести, понимая, что ничего не можем изменить или исправить самостоятельно? Как часто буквально ненавидим себя за слабости, боясь открыться и элементарно попросить о помощи? А эта помощь нам необходима. Потому, как сами мы скорее уничтожим себя изнутри, чем сделаем хоть шаг в сторону собственного спасения. Люди нужны людям, чтобы уберечь от пропасти, в которую могут загнать собственные мысли и чувства. Одиночество и его жажда — тоже своего рода болезнь.

Палитра светодиодной лампы уже выжигала глазницы своим бесчувственным холодом, но Донателло упорно продолжал создавать, по его мнению, полезную и нужную вещь. Донни миротворец, желающий уберечь и облегчить жизнь своим братьям, но какой ценой? И почему сейчас это его больше убивает, чем лечит? Какую уже ночь подряд он не спит, конструируя и реконструируя различные примочки, подручные средства и оружие, которое поможет его братьями в бою. В отдалении стоит экзоскелет, как некое напоминание его травм и ошибок. Недоделанный, потому что Донателло понял, что попросту не может переключить свое внимание на то, что заставляет его мысли возвращаться в то темное и мрачное время. Он предпочтет сделать что-то более полезное, если таковым можно назвать то, что он в принципе делает. На столе уже и не счесть кружек с кофе. Некоторые из них даже не до конца опустошены, но Донателло не останавливается на достигнутом. Возможно, он решил поставить эксперимент, и выявить смертельную дозу кофеина в крови порядком заебавшейся черепахи-мутанта. А в прочем, смерть может прийти и от рук Леонардо, которого напрягает пристрастие брата к вредному крепкому напитку. Но еще больше его напрягает то, что Донателло настолько преисполнен в своей гениальности, что не удостоил себя чести даже кружки убрать и помыть. Чистюля Лео не простит. И откуда у них вообще столько кружек? — Хэй, бро, я, канеш, все понимаю, но чет перебор, — Донателло, не ожидавший такого поворота судьбы, чуть не навернулся со стула. Взгляд Микеланджело стал еще более беспокойным, хоть тот и смотрел не на брата, а на своеобразную композицию кружек на его столе. Была ли виной рассеянность Донателло или то, что он уже трое суток нормально не спит, но все же они ниндзя. Те, кого даже будить не надо, а они уже обнаружили и предотвратили угрозу. Сложно? Не для тех, кто подобным занимается с самого раннего детства. И не для тех, для кого угроза жизни — как второе дыхание. — Майки… Почему ты не спишь? — интересуется Донни, отвлекая тем самым брата от лицезрения его творческого беспорядка. — Если я тебя разбудил, то прости. Пожалуй младший брат был единственным, с кем Донателло еще мог поддерживать спокойное братское общение. В любом случае, ситуация была скверная, потому, как двое старших братьев с натянутыми как канат нервами видели ситуацию довольно удручающей. И если Микеланджело просто волновался, но старался не лезть без необходимости, то Лео с Рафом натурально с ним срались. Раньше их ссоры были между ними двумя, сейчас же они буквально втягивают в это Донни, который и так чертовски устал, а тут еще эти двое. — Нет, я ходил в туалет. А по дороге обратно решил прикинуть, когда можно будет скидываться тебе на гроб, — подшучивает Майки, кивая на кружки с кофе. Шутка шуткой, но состояние брата его напрягало. Натурально не давало закрывать на это глаза, как то было ранее. У Микеланджело сдавали нервы. В прочем ни у него одного. Его брат буквально убивал себя и отталкивал любую помощь, что пытались предоставить братья. Майки долго размышлял на данную тему, мол, что могло так повлиять на его всегда разумного и уверенного в себе брата. Донни никогда не сомневался, не позволял себе просто этого, был уверен в себе и братьях. Сейчас же Донателло не был похож на самого себя. Дерганый, нервный, раздражительный даже, неуверенный и вечно погруженный в работу. Кажется, у него даже паранойя развилась. И Майки бы мог вкинуть множество безумных и не очень теорий, но он не дурак, и знает, после какого именно момента стали происходить изменения. После того, как они выбрались из вселенных, по которым их раскидали. Но Донателло так и не поведал братьям, что пережил там, по ту сторону. Но это было страшно. Майки видел это, чувствовал. Брат пытается от чего-то сбежать. Но от чего? — Я в норме, — сухо отозвался Донателло, возвращаясь к работе. Он решил, что не будет впутывать в это братьев. И он сдержит обещание. Его тараканы должны остаться при нем, потому, как Донни не хотел загружать братьев. Это сделает только хуже, и вместо одной дерганой черепахи с проблемами в голове, у них появится четыре таких. Микеланджело пришлось заткнуться, ведь он не хотел портить отношения с гением, как это уже сделали Лео и Раф. Первый своей чрезмерной дотошной заботой и расспросами, после чего навлек на себя гнев черепашки в фиолетовом. А второй… Тут все еще сложнее, так как, казалось, Донни сам, целенаправленно, оттолкнул от себя темпераментного брата. В этом тоже был своего рода подтекст. — Опять крыс распугиваешь своим тарахтением? — легок на помине. Рафаэль облокотился плечом о косяк двери, прожигая дыру в панцире Донателло. Гений, стоит отдать должное, мастерски это игнорировал. Хоть у многих было мнение, что в их семье эмпатия — это особый дар именно Микеланджело, ведь он так четко всегда угадывает настроение братьев, сам черепашка в оранжевом мог с этим поспорить. Рафаэль был куда чувствительней к переменам в семье, пусть и старался это скрыть. Получалось, честно говоря, не важно. За взрывным и вспыльчивым характером Раф скрывал свое ранимое сердце, которое пылало любовью к братьям, потому почувствовав тот самый холод, каким его одаривал обычно Лео, но ни разу не Донни, ощетинился. Повел себя более агрессивно по отношению к гениальному брату, чего никогда не было. Это была его защитная реакция на боль. — Прости, не хотел отнимать твою работу, — Донни в долгу не остался, чем слегка вывел Рафа из себя. Майки понял, что дело пахнет жаренным. А точнее одной обнаглевшей черепахой, из которой сейчас сделают рагу. — Воу-воу, чуваки, полегче, — Микеланджело, как главный миротворец семьи, решил взять удар на себя. — Донни, знаешь, Лео не очень хороший пример для подражания. Хэй, Рафи… — Не называй меня так! — Хорошо, Рафи, — Майки мастерски проигнорировал брата, получая в ответ раздраженный рык. — Чувак, остынь. Перед тобой Донни, а не Лео. — Эта пародия на Бесстрашного бесит не меньше, — морщится Раф. — Этот Сплинтер-младший точно головомойку устроит, если проснется, так что пошевеливайся спать, — обратился он к Донни, после чего получил полный равнодушия взгляд. — Давно бы уже привык, учитывая, что только тебе эта головомойка и требуется. — Слушай, умник, у тебя какие-то проблемы?! — Так, чуваки, вы не помогаете мне вообще, — Микеланджело порой казалось, что он разговаривает с двумя противоборствующими стенками, пытаясь что-то объяснить по сути бездушному кирпичу, зацикленному лишь на своем, личном. Прям как когда Лео пытается что-то объяснить Рафу. Оу… Теперь он в полной мере стал понимать Лео. — Я на кухню, — кинул Раф сухо. — Если, как вернусь, снова увижу тебя здесь, привяжу к кровати. Тебя тоже касается, — это уже было адресовано Микеланджело. — Весомый аргумент, — кивнул Майки. — Донни, я не хочу спать как псих в психушке. Давай кончай свое самоубийство, мы все равно тебя воскресим, и ты никуда от нас не денешься. Даже от Рафа. — Иди. Я скоро буду, — и вновь эта вымученная улыбка. И хоть Микеланджело больно видеть брата таким, он немножечко рад, ведь в отличии от тех же Лео и Рафа, с которыми Дон говорит сухо и отстраненно, к нему гений более лоялен. И он действительно старается показать Майки, что все в порядке. Вот только выходит откровенно дерьмово, когда вокруг царит полный хаос, а сам Донателло чуть ли не волком смотрит на одного из старших братьев. И, что пугает, не на Лео с его чрезмерной заботой, а на Рафа, с которым Донни всегда был на одной волне. — Лаааадно, океееей, — тянет Микеланджело, шагая задом наперед, однако вдруг подскакивает к брату и чмокает в щечку, после чего убегает со словами о спокойной ночи и невысказанным вслух «мы любим тебя, хватит самоуничтожаться». Донателло слегка в замешательстве, но все же улыбка, искренняя, пусть и слегка грустная, просится наружу. Майки всегда был таким открытым, тактильным. Он понимал только такой язык любви. Ему не нужны слова, лишь действия. Поддержать, приобнять, помолчать вместе, быть рядом. Однако стоит Донателло остаться одному, и перед глазами проносятся ужасные картины. Картины прошлого или будущего?, возникающие в голове, эхом отзываются другие голоса. Не чужие, такие же родные, но… другие. Грубые, алчные, полные боли и отчаяния. Красный цвет кругом, без возможности разорвать привычный круг. Тела, кругом одна лишь кровь. И красный цвет… Донни ненавидит красный цвет. Донателло долго изучал феномен, пытался найти прорехи, распознать брешь. Понять, был ли это мираж или же возможное будущее. И если второе… Он должен любыми способами предотвратить это ужасное будущее. Одолеть Шредера. Остудить Леонардо. Быть ближе к Микеланджедо. Не дать им с Рафом права на ту ошибку. Им с Рафом? Нет, это была только его, Донни, ошибка. Донателло поднимает взгляд на экран монитора, который уже давно погас. В отражении он видит себя. Себя же? Но почему он такой замученный? Такой ужасно… Жалкий. Ты жалкий, Донателло. Даже братьев спасти не смог. Голова идет кругом, а слабость в теле не позволяет вдохнуть полной грудью. И этот назойливый голос в голове, твердящий каждый раз одно и тоже. Руки тянутся к ящикам, в беспорядке шарятся по столу. Кажется, что-то упало, раз он слышит оглушительный грохот. А может это эхо в его голове? Ты сам во всем виноват. Нет, стоп, не так! Но разве может что-то столь жалкое существо? Существо, не способное защитить близких сердцу мутантов. И откуда эти постоянные мысли? Откуда этот голос? Это… Его голос? В голове помутнение, омут затягивает все глубже. Эхо все еще стоит, как будто что-то рушится. А может это он рушится? Изнутри трещит по швам, а воздуха все не хватает. Где эти чёртовы таблетки? Он не в состоянии это терпеть! Но что это? А может это в голове его рушится привычный устой мира? Что-то сильно покалывает в районе запястья, а он все еще видит пустоту. А может пелена? От слез? Откуда? Ему больно, невыносимо одиноко и больно. В этом огромном мире совсем один и не с кем поделиться. И он все больше утопает в этом омуте, как вдруг кто-то хватает Донни за руку. Тянет вверх, вытягивает из гущи. Заставляет дышать. Зачем? Это ведь такое бесполезное занятие. Дышать… Верно? Но Донателло устал, он раздавлен, опустошен, он устал. И Донни доверительно жмется, плачет и жмется. Он не видит своего ангела, он не слышит его, только эхо собственных мыслей в голове, но он доверяет. Знает, что его не обидят, что ему помогут и защитят. Эти руки такие горячие, сильные и надежные. Руки… Прямиком из детства… *** Раф сидел на полу в лаборатории и прижимал к себе дрожащего брата, наблюдая с легким безразличием за разрухой в лаборатории. Он был на кухне и пил воду, когда услышал грохот. Кругом были осколки от многочисленных кружек, а рядом со столом нашелся Донни. Он дрожал, а запястья были заляпаны кровью. Жуткое зрелище. Сейчас же он успокаивающе поглаживал брата по панцирю, прижимая к себе, стараясь утихомирить, а пальцы сжимали запястья Донни, не давая тому и дальше терять кровь. Стоило найти бинты, но Раф не мог подняться и оставить брата в таком состоянии. Благо порезы были не глубокими, да и Рафаэль даже думать не хотел о том, что Дон сделал это специально. В любом случае, это чертовски ненормальная чертовщина. — Блядь, Донни, что происходит? — шепчет Раф, прижимаясь к макушке затихшего брата губами. Кажется, Донателло уснул каким-то болезненным и неспокойным сном. Но Раф все еще не рисковал подниматься. Не хотел отпускать Донни. — Я хочу тебе помочь. И я помогу тебе, слышишь? Раф никогда не хотел его отпускать.