The Marks We Make

      Реабилитационный центр в Истхейвене — это старое, слегка обветшалое здание. Несмотря на это, он явно ухожен и чист даже снаружи. Би провожает его внутрь и разговаривает с медсёстрами за приёмной стойкой. Эндрю игнорирует их болтовню и осматривает остальную часть вестибюля. На старых стульях, придвинутых к стенам, сидят ещё два человека. Одна из них, слишком худая девушка с желтоватой кожей, наблюдает за ним, как ястреб. Он обнажает зубы в широкой улыбке, пока она не отводит взгляд.       Эндрю зависает на несколько минут, пока Би заполняет документы. Здесь пахнет стерильностью так, как пахнут больничные простыни. Он видит пчелу, прилипшую к внешней стороне оконного стекла. Он не признает этого, но ему не хочется оставаться здесь. Почему-то это место похоже на приёмную семью.       Довольно скоро к ним подходит медсестра помоложе с блокнотом в руке. Взгляд Эндрю останавливается на её серебряном кольце в носу, ярко сияющем на фоне тёмной кожи, и на том, что кажется татуировкой змеи, выглядывающей из-под её халата. Несмотря на усталое выражение её лица и несколько резкие манеры, он видит доброту в её глазах. Она чем-то напоминает ему Ваймака.       Новая медсестра некоторое время тихо разговаривает с Би, а затем поворачивается к Эндрю с испытующим взглядом:       — Эндрю, верно? Я Жанетт. Я буду твоей основной медсестрой во время твоего пребывания здесь. — Её взгляд на мгновение скользит по нему, отмечая его израненное лицо и отсутствие личных вещей. Она предпочитает не комментировать и беззаботно продолжает, — Мы выдадим тебе запасную одежду и обувь. Тебе нужно будет сдать свой телефон, бумажник и любые другие личные вещи, особенно всё, что может быть использовано в качестве оружия. Извини, я знаю, что это дерьмово, — говорит она, криво усмехаясь его сморщенному носу, — но это стандартная политика. Если ты захочешь позвонить кому-нибудь во время свободных часов, дай мне знать. Твои вещи будут храниться в сейфе, пока тебя не выпишут.       Эндрю вздыхает и отдаёт свои немногочисленные пожитки. Он не беспокоится о своём телефоне и кошельке, но расставание с сигаретами и зажигалкой почти болезненно. Жанетт сочувственно хмыкает, когда он передаёт их.       — Никотиновая ломка вдобавок ко всему прочему, да? — размышляет она. — Я принесу тебе несколько никотиновых пластырей. У тебя и так будет достаточно забот с остальным. — Она на мгновение заглядывает в свой блокнот, и её брови взлетают вверх. — Господи Иисусе, они привлекли его к этому делу? И эта дозировка... доктор Добсон...       — Я знаю. — Би говорит непривычно твёрдо. — Это было санкционировано судом, и я не могла изменить это без одобрения судьи. Мы смогли получить разрешение на досрочное освобождение только из-за чрезвычайных обстоятельств.       Жанетт поджимает губы в явном неодобрении:       — Клянусь Богом, эта грёбаная работа однажды убьёт меня. — И Эндрю не может удержаться от радостного смеха. Он потерял счёт тому, сколько раз слышал то же самое от Ваймака. Вопреки здравому смыслу, он уже испытывает неохотное уважение к Жанетт.       Жанетт и глазом не моргнула на его маниакальное хихиканье. Вместо этого она кивает Би и ждёт, пока они попрощаются.       Би поворачивается к нему, её глаза мягкие, а улыбка немного грустная. Эндрю ненавидит видеть это выражение на её лице, но он всё равно встречается с ней взглядом.       — Ты будешь здесь в хороших руках, Эндрю, но я всё равно буду скучать по тебе. Мои вечера по средам не будут прежними без тебя.       — Теперь, Би, — предостерегает он, — не будь со мной сентиментальной. Психиатрам разрешено иметь любимого пациента? Как-то непрофессионально.       Её глаза мерцают, когда она отвечает:       — На самом деле это так, но у меня всегда была немного бунтарская жилка. Возвращайся к нам поскорее, хорошо? Мы все будем ждать тебя.       Он весело кивает:       — Присмотришь за Нилом за меня? Он будет присматривать за Кевином, но кто-то должен смотреть и за ним тоже.       — Ваймак, Эбби и я позаботимся о них обоих. Тебе не о чем беспокоиться. — Он всё равно будет волноваться, но это придётся сделать.       Они не обнимаются на прощание, но он позволяет Би нежно похлопать его по плечу, прежде чем она выходит за дверь и оставляет его позади.       — Пойдём, — говорит Жанетт, — я проведу тебе небольшую экскурсию, а затем покажу твою палату.       Эндрю безропотно следует за ней. Он пока не заинтересован в том, чтобы быть проблемным типом, а Жанетт, похоже, может оказаться полезной. Если она согласна принести ему никотиновые пластыри, возможно, её можно убедить принести ему и другие вещи. Мороженое, например. Пока он будет вести себя достаточно хорошо.       Внутри центр очень похож на то, что он увидел снаружи — устаревший и немного потрёпанный, но явно в хорошем состоянии. Снаружи есть красивый, заросший травой задний двор, и он видит несколько десятков пациентов, сидящих на солнышке. Кафетерий приличного размера, хотя сейчас там есть только наполовину заполненный салат-бар. Жанетт объясняет, что они не оставляют еду без присмотра и предлагают её в перерывах между основными приёмами пищи. Он не отвечает ей, но всё равно внимательно слушает.       Здесь есть зал с телевизором, несколькими старинными диванами и потрёпанной приставкой Nintendo Wii. У одной стены громоздится дюжина металлических стульев, а к другой прислонены три покосившиеся книжные полки. По-видимому, именно здесь проводятся сеансы групповой терапии. Эндрю уже боится их.       Его палата маленькая и слегка пахнет перекисью водорода, но, по крайней мере, здесь чисто. Две односпальные кровати, небольшой шкаф-купе и потёртая тумбочка — вот и вся обстановка. Кажется, всё прикручено к полу, но есть красивое окно, выходящее на задний двор. Вид достаточно хорош, чтобы он мог почти не обращать внимания на решётку, закрывающую стекло.       Сбоку находится крошечная ванная комната с небольшим душем. Раковина на туалетном столике, похоже, уже заполнена основными принадлежностями. Это не самое уютное место, в котором он когда-либо жил, но оно лучше, чем его камера в колонии для несовершеннолетних. По крайней мере, здесь у него есть подобие уединения, и ему не придётся иметь дело с незнакомцем в качестве соседа по палате. Би действительно позаботилась о том, чтобы поместить его в такое место, где уважают его личное пространство.       Жанетт оставляет его на мгновение, чтобы он осмотрел палату, и возвращается со стопкой серой одежды и парой белых кроссовок. Похоже, это стандартные свитшот и штаны, все его размера, хотя он уже знает, что штаны будут ему слишком длинны. Это уже больше похоже на колонию для несовершеннолетних.       — Переодевайся, — инструктирует она, — я положу твою одежду к остальным вещам. Ты получишь их обратно, как только выпишешься.       Эндрю делает, как она говорит, хотя он не торопится просто, чтобы немного испытать её терпение. Быть вежливым на самом деле не соответствует его натуре, но он находится в незнакомом месте и ещё не совсем готов наживать врагов. Ну, пока он, по крайней мере, не оценит это место. Похоже, в конце концов, его инстинкты самосохранения из приёмной семьи никогда по-настоящему не покидали его.       Жанетт приподнимает бровь, глядя на волочащийся край его штанов, когда он выходит из ванной, но ничего по этому поводу не говорит.       — Мы не будем заставлять тебя отказываться от таблеток быстро, — говорит она, — вместо этого мы будем постепенно понижать твою дозировку в течение следующих двух-трёх недель, чтобы сделать отказ более управляемым. Доктор Беверли наблюдает за пациентами этого этажа вместе с доктором Прустом. Ты будешь посещать одного из них на обязательных еженедельных сеансах групповой терапии, но не более того. Но в основном ты будешь иметь дело со мной.       — О, какая радость, — весело говорит он, — ты можешь наблюдать моё возбужденное лицо.       — Рада это слышать, — сухо говорит она. — Сможешь наблюдать моё, когда мы, наконец, заставим тебя протрезветь. Я не могу поверить, что они всё ещё прописывают это дерьмо. На мой взгляд, побочные эффекты слишком сильные. Тебе никогда не следовало назначать такую высокую дозировку. Особенно учитывая твой рост.       Эндрю приподнимает бровь, глядя на неё:       — Это звучит почти как личная обида.       Она фыркает на это:       — Может быть, так оно и есть. В любом случае, ужин через час. До тех пор ты можешь свободно ходить в развлекательный зал или на задний двор. Свободное время заканчивается в восемь часов вечера каждый день, так что к тому времени тебе нужно будет вернуться в свою палату. Примерно в это же время мы принесем тебе запланированные дозы, чтобы мы могли контролировать твои жизненные показатели и постепенно отучать тебя от этого. Доктор Беверли тоже может зайти позже, чтобы представиться. Они будут вашим лечащим врачом, пока вы здесь. Доктор Добсон специально попросила, чтобы они занялись вашим делом. Очевидно, они знают друг друга с колледжа.       Он не отвечает ей на это, поэтому Жанетт пожимает плечами и оставляет его в покое.

***

      Ужин невкусный, но, по крайней мере, съедобный. Эндрю предполагает, что он и должен быть немного безвкусным, чтобы помочь излишне чувствительным к вкусу еды пациентам. Другие обитатели центра пока держатся с ним на расстоянии. Очевидно, они научились с опаской относиться к новичкам.       Он игнорирует их беспокойные взгляды и заканчивает ужинать. После этого он заходит в развлекательный зал и берёт несколько книг. Там он находит огромную коллекцию Шекспира, а также потрёпанную копию Гарри Поттера и узника Азкабана.       Он возвращается в свою палату сразу после восьми. Жанетт уже внутри с небольшим пластиковым пакетом в руке. С ней ещё двое. Судя по их белым халатам, он предполагает, что это Пруст и Беверли.       Он салютует Жанетт двумя пальцами и бросает свои книги на матрас.       — Узник Азкабана? — Она кивает на стопку книг. — Не думала, что ты тоже поттероман. — Она слегка приподнимает рукав своего халата, и теперь он может видеть, что татуировка в виде змеи на самом деле является частью герба Слизерина. — Моя младшая сестра заставила меня пройти тест на определение факультета после того, как познакомила меня с книгами. У слизеринцев плохая репутация, но не все они плохие, верно? Я должна представлять наши интересы.       Он торжественно кивает ей:       — Конечно.       — Ты знаешь свой факультет? — спрашивает она.       —Я пуффендуец. — невозмутимо говорит он. Что, на самом деле, правда. Он прошёл тест в прошлом году.       Она ухмыляется и протягивает ему пластиковый стаканчик и таблетку. Эндрю послушно проглатывает её и демонстративно высовывает язык, показывая, что он действительно её принял. Она закатывает глаза и бросает пластиковый пакет ему в голову. Он ловит его и с любопытством заглядывает внутрь. Никотиновые пластыри, как она и обещала.       Один из белых халатов, приземистый, лысеющий мужчина с родинкой на лице, неприятно откашливается. Очевидно, его раздражает, что его игнорируют. Эндрю задаётся вопросом, знает ли он, что с его клочковатой бороды свисает несколько крошек.       — Здравствуйте, мистер Миньярд. Меня зовут доктор Пруст. Я наблюдаю за этим отделением вместе со своей коллегой, доктором Беверли. Она...       — Они. — перебивает Беверли. Их улыбка остаётся приятной, но глаза стали стальными. Они выше и немного моложе Пруста, с короткими волосами, состриженными под андеркат. Несмотря на их короткие волосы, Эндрю замечает, что на запястьях у них как минимум 5 завязок для волос.       — Прошу прощения, — говорит Пруст, хотя очевидно, что он неискренен, — они просят быть вашим лечащим врачом во время вашего пребывания здесь, но я настаиваю на том, что я...       — Простите меня, — мягко говорит Беверли, — но я не спрашивали. Я информировали вас из вежливости. Психотерапевт Эндрю лично попросила меня проследить за его делом. И, откровенно говоря, основываясь на истории Эндрю, я не верю, что ваша... методология, так сказать, хорошо подходит для его нужд. Он будет под моей опекой, и я ещё раз напоминаю вам, что мне не нужно ваше разрешение или одобрение.       — Директор... — сердито возражает Пруст.       — Директор уже посмотрел его дело и согласен со мной. — Доктор Беверли говорит спокойно. — Эндрю будет посещать групповые занятия со мной по четвергам, и я лично буду наблюдать за его реабилитацией и восстановлением. А теперь, если вы не возражаете, доктор Пруст, я полагаю, вам нужно заняться другими пациентами, и я хотели бы поговорить со своим пациентом наедине.       Беверли не что иное, как профессиональный и вежливый собеседник, и всё же острое, режущее выражение их лица так знакомо. Как ни странно, Эндрю вспоминает Нила, осаждающего Рико на глазах у других Воронов на осеннем банкете. Пруст уходит в негодующем гневе. Жанетт просто выглядит удивлённой.       Беверли поворачивается к нему с улыбкой на лице.       — Жаль, что тебе пришлось это увидеть. У нас с моим коллегой есть некоторые... профессиональные разногласия по поводу преимуществ реконструктивной терапии. Мы не пойдем с тобой по этому маршруту.       Эндрю моргает, глядя на них, и ничего не говорит. Беверли невозмутимо продолжает:       — Бетси сказала мне, что она использует комбинацию гуманистической терапии с некоторыми методами КПТ, и, похоже, это хорошо помогает тебе. Я бы хотели продолжить этот подход с тобой, пока ты здесь, если ты готов. Групповая терапия обязательна, это политика учреждения, так что тебе придётся присутствовать на ней, но ты не обязан вносить свой вклад, находясь там, если разговор в присутствии других вызывает у тебя дискомфорт. Я были бы рады организовать для тебя отдельную еженедельную встречу, где мы могли бы поговорить наедине, если ты захочешь.       — Хорошо, — просто говорит он. Пока он не возражает против Беверли. Если Би они нравятся и она специально их попросила, они должны быть хорошими специалистами. Он попробует.       — Отлично, — они снова улыбаются и хлопают в ладоши, — теперь, если ты не возражаешь, мне нужно проверить твои жизненные показатели и провести общий осмотр. Просто чтобы получить представление о твоём состоянии сейчас. Присаживайся на кровать. Нам нужно, чтобы ты снял свитшот, пожалуйста.       Эндрю напрягается:       — Мне не нравится это слово.       — Слово на букву «п»?       Он кивает.       — Хорошо. Я не буду говорить его. А теперь снимай рубашку. Жанетт, не могла бы ты?..       Они проводят общий осмотр, проверяя его сердцебиение и дыхание, осматривая его руки на наличие следов.       Когда доктор Беверли добирается до его шрамов, они вообще не реагируют.       — Сколько им лет? — Их тон настолько спокоен, что с таким же успехом они могли бы спрашивать о погоде. Отсутствие их реакции как-то успокаивает. Он снова напоминает Нила.       — Почти шесть. Я давно отказался от этого.       — Чувствуешь, что снова хочешь вернуться к этой привычке?       — Не особо.       Они снимают одну из завязок для волос со своего запястья и протягивают ему.       — На случай, если ты когда-нибудь это сделаешь, попробуй вместо этого вот это. Гораздо меньше хлопот связано с тем, чтобы завязать одну из них у себя на руке.       Он смотрит на них мгновение, прежде чем молча принять галстук для волос.       Когда Жанетт и доктор Беверли наконец уходят, Эндрю плюхается на кровать со своей книгой о Гарри Поттере и делает всё возможное, чтобы не думать о том, что он оставил позади.       Первая неделя реабилитации проходит со скоростью улитки. Он проводит свои дни, игнорируя остальных пациентов и читая книги. В течение часа каждый день он тренируется в пустом развлекательном зале. Поднимать и опускать потрёпанные кушетки — плохая замена тренажёрному залу, но он делает всё возможное. Он никогда не отделается от Кевина, если выйдет из формы. Он обязательно дополняет тренировку бегом во дворе и подтягиваниями на своем решётчатом окне, несмотря на то, как сильно он это ненавидит.       Групповая терапия, как и ожидалось, ужасна. Эндрю безумно скучно от бесконечных слезливых историй, которыми делятся другие пациенты. Тощая девушка из вестибюля, которую он встретил в первый день, в его терапевтической группе. Судя по всему, её зовут Лора, и она вернулась в третий раз. Рецидив булимии. Она тоже снова смотрит на него. Когда приходит его очередь говорить, он смотрит на неё сверху вниз со своей обычной маниакальной ухмылкой и отказывается говорить. Похоже, к его большому раздражению, на этот раз её это совсем не беспокоит.       Индивидуальная терапия с доктором Беверли — это гораздо лучший опыт. Они вообще мало говорят об Эндрю во время их первого сеанса. Вместо этого Беверли целый час потчует его весёлыми историями о Би из их студенческих лет. Он рассказывает доктору Беверли всё о костюме Би на Хэллоуин и обещает показать им фотографию, как только вернёт свой телефон.       — Это наша Бетси. — Беверли говорит с огоньком в глазах. — У неё всегда найдётся хороший каламбур.       К началу следующей недели постоянное жужжание в его мозгу превратилось в тихий фоновый гул. Он всё ещё раздражает, но уже не так сильно возбуждает. Цвета всё ещё неестественно яркие, но, по крайней мере, огни не мерцают и не вспыхивают так сильно, что у него болят глаза. Он всё ещё скучает по сигаретам, но никотиновые пластыри немного помогают справиться с тягой.       Его маниакальные улыбки, благодаря уменьшенной дозировке, также даются не так легко. Жанетт объясняет, что худшая часть отмены начнётся в пятницу, так как именно в этот день они, наконец, перестанут давать ему таблетки. После этого они будут более внимательно следить за ним в течение некоторого времени, чтобы убедиться, что он получает достаточно жидкости и питания, пока не закончится ломка.       Он не говорит ей, что уже знает, чего ожидать, — что он регулярно добровольно отказывается от таблеток уже почти два года.       Утро пятницы наступает быстро. Жанетт приходит рано и бодро.       — Последняя перед полным отказом, — весело говорит она, — Готов, наконец, навсегда покончить с этим дерьмом?       — О, Жанетт, — он широко ухмыляется, — ты даже не представляешь. Ты когда-нибудь расскажешь мне о своей вендетте против моих таблеток? Я просто умираю от любопытства.       Жанетт закатывает глаза и собирает его постельное бельё, чтобы отнести в стирку:       — Может быть, однажды ты сможешь услышать эту историю, не смеясь мне в лицо. Она не совсем счастливая. Переживи следующие несколько дней, останься целым и невредимым, и я расскажу тебе всё.       — Это сделка.       День проходит как обычно, но по мере того, как действие утренней дозы к обеду заканчивается, он начинает ощущать, как проявляются последствия абстиненции. Он чувствует, как невольная усмешка сползает с его лица, и наблюдает, как краски вокруг него начинают тускнеть.       Тошнота начинает подступать, когда он бегает трусцой по двору, поэтому он возвращается в свою палату. Жанетт и Беверли уже там. Они установили кое-какое дополнительное оборудование, на всякий случай. Жидкости и капельницу, если она ему понадобится, и что-то похожее на целый ящик воды. Беверли предложила дать ему слабое успокоительное, чтобы помочь ему проспать самое худшее, но он отказался. Ему не нравится мысль о том, что он так долго будет уязвим и без сознания.       На мгновение он игнорирует их обоих и направляется прямиком в ванную, чтобы его вырвало. Вскоре после этого начались озноб и дрожь. Он уже дрожащий и потный, когда тащится к своей кровати.       Жанетт помогает ему устроиться под простынёй и, на всякий случай, подключает его к капельнице. Она указывает на кнопку рядом с его кроватью. Раньше он её не замечал.       — Я побуду здесь некоторое время, — говорит она, — но если я тебе понадоблюсь, пока меня не будет, нажми на неё. Она вызовет того, кто дежурит, чтобы тебя пришли проверить. — Она указывает на ведро рядом с его кроватью. — Используй его, если не сможешь вовремя добраться до туалета, и вызови кого-нибудь, чтобы здесь прибрались.       — Понял, — слабо отвечает он. Он уже так сильно это ненавидит. Он чувствует себя незащищённым и уязвимым. Не в первый раз с тех пор, как он пришел сюда, он жалеет, что у него нет своих ножей. Он надеется, что Нил хорошо о них заботится.       Это не так уж плохо, по крайней мере, в первые пару часов. Он уже ощущал это раньше. Но примерно к ужину ломка вступает в полную силу, и это всё равно, что попасть под поезд. Через некоторое время после этого Эндрю теряет счет времени. Всё, что он полностью осознает, — это то, как ему холодно и как его желудок чувствует себя так, словно крутит колесо. Всё кружится, и эти вертолёты становятся невыносимыми. Время от времени он перегибается через край кровати, чтобы сблевать в ведро, и ударяет кулаком по кнопке вызова.       Доктор Беверли снова заходит в какой-то момент, чтобы сказать, что они уезжают на ночь. Жанетт остаётся на некоторое время после этого. Он смутно осознаёт, что его обтирают влажной тряпкой, но он слишком слаб и болен, чтобы сопротивляться прикосновению.       Некоторое время спустя звонит пейджер Жанетт. Она обещает скоро вернуться, но он едва замечает ее уход. Он свернулся калачиком в позе эмбриона, прижавшись спиной к стене, простынь сбита вокруг его лодыжек. Кажется, он не может регулировать температуру своего тела. Он просто продолжает чередоваться между потоотделением и леденящим ознобом.       Он не знает, сколько времени прошло. Дни? Часы? Он слышит, как его дверь снова открывается, но он уже давно никому не звонил. Предполагая, что это Жанетт пришла проведать его, Эндрю даже не пытается сесть.       Но он слышит не голос Жанетт. Он мужской. Эндрю не может разобрать, что он говорит, он слишком дезориентирован.       — Чт'о п'роисходит? — произносит невнятно.       Его голова раскалывается, перед глазами всё расплывается, но он смутно различает очертания человека, стоящего рядом с его кроватью.       Почему Пруст здесь?       Ужас скручивается у него в животе. Эндрю не любит оставаться наедине с незнакомыми мужчинами, когда он уязвим. Особенно с незнакомыми мужчинами, которые так на него смотрят.       Пруст, по какой-то причине, держит в руке телефон. В глаза Эндрю бьет ослепительный свет, и он запоздало понимает, что это вспышка камеры. Пруст записывает его.       — Прекрати. — хрипит он и пытается дотянуться до камеры. — Выключи. Больно.       Пруст игнорирует его и вместо этого толкает обратно на кровать. Эндрю отшатывается от прикосновения и сердито шипит.       — Не прикасайся ко мне. — огрызается он, но Пруст уже прижал его к кровати и пытается задрать свитшот Эндрю. Его руки липкие от пота. Эндрю борется с ним, как может, но его одолевает тошнота, и его тошнит и на себя, и на Пруста.       Пруст в ярости выругался, и Эндрю воспользовался его рассеянностью, чтобы нажать кнопку пейджера и позвать на помощь. Пруст отрывается от кровати, явно пытаясь сбежать, пока его не поймали.       К несчастью для него, он слишком медлителен. Входит Жанетт, выглядя измученной.       — Извини, так долго, малыш, я была... — она останавливается, глядя на развернувшеюся перед ней сцену. Пруст, весь в рвоте, пытается выключить вспышку камеры. Эндрю, свитшот которого наполовину снят и покрыт его собственной блевотиной. — Что, чёрт возьми, здесь происходит?       — Извини за это недоразумение, Жанетт, — лжёт Пруст, — проходил мимо и решил заглянуть. Увидел, что вашему пациенту стало плохо, и подумал, что могу помочь. К сожалению, всё получилось немного запутанно. Никакого вреда, никаких непотребств. — Он дарит Жанетт то, что, очевидно, должно было быть ободряющей улыбкой, но вместо этого она выглядит просто слащавой.       — Он лжёт, — в отчаянии выдавливает Эндрю, — Он лжет, он...       — Всё в порядке, Эндрю, — говорит Жанетт. Его желудок сжимается — она ему не поверит. Он не знает, почему удивлён, они никогда этого не делают, никто и никогда. — Доктор Пруст, — продолжает Жанетт, и её лицо смертельно серьёзно, — отдайте свой телефон сейчас же, или я буду вынуждена вызвать охрану.       — Вы не имеете права... — Пруст бледнеет.       — Я имею на это полное право, — яростно отвечает она. — Эндрю находится под моей опекой, и он явно обеспокоен и не хочет, чтобы его записывали. Вы помните, доктор, что запись пациентов без их согласия противоречит политике учреждения, а также является уголовно наказуемым преступлением. Как и нападение. — говорит она с жёстким взглядом. — Вы сейчас отдадите свой телефон и подождёте здесь охрану, которая сопроводит вас в кабинет директора, или вы будете ждать здесь прибытия охраны, и вместо этого они конфискуют ваш телефон. Других вариантов не предложу.       Лицо Пруста бледное и угрюмое, но он отдаёт свой телефон без дальнейших возражений. Жанетт ждёт, пока прибудет охрана, прежде чем сдвинуться со своего места у двери. Она передаёт одному из охранников телефон, кратко объясняет, чему она была свидетелем, и велит им отнести его директору.       После того, как охранники уходят с Прустом под руки, Жанетт, наконец, подбегает к нему и помогает подняться с кровати. Она ведёт его к крошечному душу в ванной и помогает ему ополоснуться, не снимая одежды.       Эндрю чувствует себя стариком; его суставы болят, скрипят, и он теряет равновесие. У него нет другого выбора, кроме как опереться на неё в поисках поддержки. После этого Жанетт усаживает его на унитаз и вручает ему свежий комплект одежды. Она оставляет его одного на несколько минут, пока меняет постельное бельё.       Она не спрашивает его о том, что произошло, пока он не укладывается обратно в постель. Он так, так устал, но выражение её лица говорит о том, что она не даст ему уснуть, пока не услышит от него историю.       — Он вошёл с включённой камерой. — говорит он ровным голосом. — Вспышка ослепила глаза, поэтому я сказал ему остановиться. Он толкнул меня и попытался стянуть свитшот. Я сопротивлялся и мне стало плохо. Ударил по кнопке, чтобы позвать на помощь.       — Хорошо. — говорит Жанетт. Её голос такой, такой тихий. — Я верю тебе, Эндрю. Мне жаль, что я оставила тебя с ним наедине. Я не позволю этому случиться снова.       Он не реагирует на это. В конце концов, сожаления бессмысленны. Вместо этого он закрывает глаза и позволяет сну окончательно поглотить его.