Здесь оживает тьма

— Господи, я тебя умоляю! Ну, мало ли кто что сказал?! —Третьякова отхлебнула из перепачканного в помаде бокала и отставила его в сторону. Все трое вновь сидели в Марковнице. Романов курил. Тоня допивала третий по счёту мартини. Орловский тоскливо пялился на барную стойку. Оттерев губы салфеткой, Третьякова полезла за расчёской: — Нет, допросить его, конечно, неплохо было бы, — она выложила на стол блокнот и новую не распакованную пудру,— это, если по-хорошему. Но я не думаю, что это много бы тебе дало. Не мог же ты, в конце концов, арестовать его прямо в музее? — Тонька дело говорит,— Романов затушил сигарету. Блик желтоватого света скользнул по его шёлковому галстуку. Сам галстук был красный, и из-за эго Павел напоминал депутата — Цезарь одобрил бы, — вот что ты мог тогда сделать? Ничего. — Действительно, только это меня совсем не радует, — Орловский тоже был пьян. У него кружилась голова и клонило в сон. Выклянчив у Романова сигарету, Валентин затянулся. Вечер начался хорошо. Они встретились с Третьяковой около шести и все вместе поехали в театр. Орловский даже отвлёкся на какое-то время. Но после второй апероли настроение ожидаемо ухудшилось. Заказав вдобавок ещё и кьянти, которое всего два дня зарекался не брать, Валентин окончательно впал в меланхолию. — Тупо вышло. Этому Плесницкому от силы-то лет двадцать семь было, а я застыл, как столб. — Ну, а я про что?! Ей-богу, такой большой дядя сопляка испугался! Наверняка какой-нибудь из наших решил пошутить, — Павел взял у Тони расчёску и, проведя два раза по волосам, протянул Валентину,— и вообще, давайте лучше о высоком, а? Вот тебе, Валь, какая ария из сегодняшнего понравилась? — Мне? «Gethsemane». Как и всегда. — А мне больше «Сон Пилата» понравился, — Тоня хитро улыбнулась и отвела с лица светлую прядку, — и «Thirty nine lashes». — Это потому что ты вредная и чёрствая! — Романов назидательно поднял указательный палец. — А может, я просто плётки люблю. — Кто бы сомневался! — А ты прям таки, не любишь! У тебя же всё на лице написано, Паш. Романов и Третьякова засмеялись. Орловский снова уставился вглубь зала. Зал качался и плыл в ярком свете люстр. У Валентина рябило в глазах. — Валь, ты чего, заснул что ли? — Тоня несильно толкнула Орловского в плечо, — Всё из-за того паренька переживаешь? — Да нет, я… — Что «я»? Забил бы ты на него уже. Приметы в срочный розыск вы передали, а значит, никуда он не денется. В конце концов, инструкцию ты не нарушил… Вон, твоё кьянти принесли. Официант в бордовом жилете поставил перед Орловским бокал. Валентин сразу отпил почти половину. Орловскому не хотелось трезветь. Больше того, ему хотелось напиться сильнее. Как три дня назад. Так, чтобы пришлось вызывать такси, а на утро опять болела голова. — Ты б закусывал что ли, — Павел многозначительно кивнул на тарелку с недоеденным салатом, — а то, как тебя потом назад тащить? Мы с Тонькой не справимся. — А к чёрту, — Валентин снова отпил из бокала, скорее назло Павлу, чем по собственному желанию. И совсем бескультурно оттер губы ладонью,— надоело всё. — Что всё-то? — Да всё! Я тут подумал, а может, всё-таки написать Долгорукову про этого Плес… Плесницкого? Он все равно узнает, а мороки меньше выйдет. — А вот этого делать не надо, — проворно перегнувшись через стол, Ромнов выхватил у Валентина телефон, — ты сейчас пьяный, мы — тоже. Так что давай-ка ты идею отложишь до завтра? — Завтра я струшу. — И правильно сделаешь. А для Долгорукова мы потом что-нибудь придумаем. Валентин вздохнул и покорно убрал возвращённый мобильник. И тем не менее придумать что-то всё-таки следовало. Правда грозила увольнением, а не сказать про Плесницкого Валентин уже не мог. — А может мне сказать, что я Плесницкого в метро встретил? — Валентин поднял голову и пьяно моргнул, — в час пик. Вот и не смог поймать. — Что лучше сказать ты подумаешь потом, — Павел всё-таки взял тарелку и поставил её перед Орловским, — главное — сейчас не звони. — Долгоруков, через два дня приехать должен. Всё равно отчитываться придётся. — В любом случае, об этом мы с тобой завтра подумаем. Павел ошибся. Не прошло и десяти минут, как Долгоруков позвонил сам. Но не Орловскому, а у Романову. И то, что сказал Елизар, не обрадовало никого. Павел сначала улыбнулся, будто бы Долгоруков собственнолично заявился в Морковницу, потом нахмурился, а потом изобразил нечто среднее между отчаянием и раздражением. По его «что», «а как?», «когда» и уж совсем унылому «хорошо», стало понятно, что ничего хорошего от этого звонка ждать не стоит. Захлопнув телефон, Павел, хмурый и как будто отрезвевший, развёл руками: — Друзья, у нас ещё одно тело. Надо ехать. — В смысле? — Тоня отложила вилку, а Валентин вытаращил глаза, — что, прямо сейчас? — Да. Долгоруков сказал — срочно. — Так мы ж все пьяные. — Я в курсе, Тонь. — А что за тело? — Орловский привстал и, покачнувшись, упёрся ладонями в стол — у него кружилась голова. — Опять нелюдь? — Нелюдь. Убитый — студент. Всё, как обычно… Долгоруков звонил Юлиану, тот через пару дней обещал нарыть что-нибудь. Кстати, сам Зарька уже приехал. — Ну я же говорил, что всё будет плохо, — взяв с кресла брошеный плащ, Валентин накинул его на плечи, — ща заживо меня и сожрёт. Наверное, опять распинать собирается, что уже восемь тел, а мы топчемся на месте. И не поленился же, сволочь, приехать. — В его стиле, — Тоня тоже поднялась и накинула пальто, — Таак, давайте-ка тогда закругляться что ли? Паш, вызовешь такси? Романов кивнул и полез в карман за телефоном. Валентин неуклюже выполз из-за стола. На самом деле из всей компании беспокоиться всерьёз стоило лишь ему одному. Дело «нелюдя с Поварской» было поручено Орловскому полтора года назад, и за это время Орловский не продвинулся ни на шаг. А тут ещё этот Андрей. Почему-то, когда Павел сказал, что убитый — студент, Валентин сразу подумал про Плесницкого. До этого Орловский даже не рассматривал его, как предполагаемую жертву, а тут вот перепугался. Уже сидя в такси, Валентин закурил. Москва, всё такая же размокшая и пестрящая огнями, плыла в сигаретном дыме. Орловский, как назло, никак не мог протрезветь. Его знобило и оттого ещё сильней клонило в сон. — Это потому что ты не закусывал, — обернувшись с переднего сидения, покачал головой Романов. Валентин на это только пожал плечами. Он всё думал о предстоящем разговоре. Разговор, между тем, обещал быть не из приятных. Впрочем, когда разговоры с Долгоруковым были приятными? «Были-были» — прогнусавил ехидный голосок в голове, и Орловского прикусил внутреннюю сторону щеки. Валентин вновь затянулся. Машина неслась уже по Каменному Мосту — через пятнадцать минут они будут на месте. Первое московское отделение по сыску и ловли аномальных существ располагалось на Малой Ордынки в старом, сохранившемся ещё с девятнадцатого века здании под номером «27». В этом здание Орловский проработал почти пять лет. До этого отделение по сыску и ловли находилась в Газетном переулке. Должность, занимаемая Орловским, была высокой — главный следователь. Или верховник, если неофициально. Читай — инквизитор. Сама же суть её заключалась в том, чтобы вести дела особо нагрешивших «нелюдей» и колдунов. Кроме того, Орловский, как и Третьякова, Романов, и Долгоруков, стояли над похожеми организациями, — например, печально известным Одиннадцатым подразделением. Именно они назначали и увольняли руководство, именно они производили «шмон». А иногда и аресты. Впрочем, аресты и вообще вся «теневая сторона» отделения на Ордынки, находилось в подчинение Долгорукова. Орловский занимался этим номинально. Главной его заботой был отдел по особо опасным. И вот вдалеке показались знакомые желтые стены. На бумаге этот особняк сдавали под офис. На деле это тоже было своего рода офисом — чего-чего, а бюрократии в их маленьком скрытом мирке хватало. Особенно после снятия с должности Коромыслова — начальника московского подразделения учёта и перечини аномальных существ, того самого Одиннадцатого подразделения. И если при Коромыслове дела состояли, мягко говоря, плачевно, то теперь в подразделении царил полный кавардак. Ведьм, духов, воздушных купцов и прочих тому подобных просто не успевали регистрировать. Мало того, теряли уже существующие досье. Всё это не могло не отразиться на работе Ордынке. Иногда Орловский по три дня ждал запрашиваемую папку, иногда — не дожидался совсем. И как тут, спрашивается, работать? Выйдя из такси, Валентин покачнулся. Он не знал, что был пьян настолько. От осознания последнего, сделалось мерзко. Какого чёрта он тащится к Елизару, вместо того, чтобы поехать домой и лечь спать? Какого чёрта должен выслушивать упрёки, которые обязательно последуют, и которые в большинстве своём не будут касаться работы? По сути Долгоруков даже не был его начальником. Однажды Валентин в открытую послал Елизара. Это случилось после очередного завала на работе. Долгоруков послал его в ответ и, надо заметить, с должности Орловского так и не сняли. Долгоруков просто не мог его уволить. Загвоздка заключалось в другом: лишь благодаря одному Елизару Лукичу Валентина не уволили до сих пор. В эту минуту, цепляясь за локоть Третьяковой, Валентин ненавидел Долгорукова. Мысли путались, в глазах плыло. Просунувшись в открытую Павлом дверь, Орловский сразу облокотился на стену. Холл особняка почти полностью занимала лестничная клетка. Одна лестница, узкая и сколотая, вела вниз, туда, где находилось, подсобное помещение. Вторая, широкая и красивая — наверх, к кабинету Елизара, — мать его, — Лукича. — А ну-ка, держись. Тоня с Павлом аккуратно подхватили Орловского под руки. От унижения Валентин едва не взвыл. Стиснув зубы, он осторожно ступил на мраморную ступеньку. В это мгновение на втором этаже распахнулась дверь и косой луч света скользнул по метлахсой плитке. В узком проёме появилась физиономия Долгорукова. — А, вы пришли уже? Что-то долго А что вы… Он не договорил. Заметив, в каком состояние находился Орловкий, Елизар вышел и с напоказ отстраненным видом стал наблюдать, как Третьякова и Романов волочат Валентина по лестнице. За это ему захотелось съездить по морде. Мерзкая сволочь. — Зарь, ты б нам помог что ли? — Спотыкнувшись о ступеньку, Третьякова поправила упавшие на нос очки. Долгоруков и бровью не повёл: — С чего бы? Не я же его напоил. Он всё так же надменно взирал на Орловского. Свысока, с чувством собственного превосходства. Валентину даже стало стыдно за теперь испачканное в побелки пальто. Елизар, напротив, выглядел великолепно. Его волосы, чёрные, кучерявые, почти такие же длинные, как у Валентина, лоснились от геля. Ворот дорогой рубашки, расстёгнутый на три пуговицы, обнажал красивую шею с крохотной родинкой над едва заметном шрамом. И кто тут ещё Аполлон? А ещё Орловский был уверен, что от Долгорукова несло парфюмом. Причём ни чем-то бледным и безликим, как у Павла. Долгоруков пользовался исключительно тяжёлыми терпкими ароматами. Никакой дешёвой дряни. Только люкс и селективы. Достигнув, наконец, второго этажа, Валентин лоб в лоб столкнулся с Елизаром. Спотыкнулся, ударился головой о плечо Долгорукова и… узнал запах. Это была «Ночная Фиалка» Сержа Лютенса. Ею Долгоруков пользовался на протяжении нескольких лет. «А до неё пах исключительно Лаудером» — вспомнил Валентин и, то ли от отвращения к парфюму, то ли — к самому Долгорукову, поморщил нос. Елизар меж тем успел отпихнуть Орловского. — Друзья мои, вижу вы все под мухой. А я-то наивно полагал, что отличился один Валентин. — Заткнись, а? — прохрипел Орловский, пробиваясь к двери. Опустившись в узкое неудобное кресло, стоящее посередине кабинета, Валентин почувствовал себя кем-то на вроде напортачившего девятиклассника. Долгоруков коршуном глядел на него. — Итак, когда все в сборе, пусть и не в совсем трезвом уме, — тут Елизар опять кинул многозначительный взгляд на Валентина, — можно начинать. — Что начинать-то? — упав на тафту, Тоня закинула ноги прямо на низенький лакированный столик. Рядом стояли насквозь промокшие ботильоны Третьяковой и ярко-красная кожаная сумка. — Собрание, Третьякова. У нас, на минуточку, восемь трупов. — Зарь, а тебе вот именно сейчас приспичило собрание проводить? Видишь же, что мы все не в адеквате. — Меня не ебёт в адеквате вы или нет. К слову, не обязательно напиваться, как свинь… — Ёбте, праведник нашёлся! — Третьякова размяла затёкшую ступню в мокром чулке и снова шмякнула её на стол, — сам-то пьёшь будь здоров. Вон на прошлом корпоративе… — Третьякова, послушай… — Сам послушай. Ну, на кой мы тебе сейчас? На дворе час ночи, мы все пьяные. Да, у нас восемь трупов. Но этот восьмой труп, Зарь, никуда не убежит. — Труп, быть может. А вот убийца очень даже. — И что ты предлагаешь? Организовать дружину с фонариками? Мы даже не знаем, кого ищем. — Теперь знаем. Обойдя дубовый, стоящий ещё с восьмидесятых стол, Елизар выдвинул верхний ящик и что-то достал из него. — Вот, — перед Третьяковой упал лист с маленькой, распечатанной с телефона фотографией. Валентин и Романов одновременно подались вперёд. — Это что? Документы какие-то? Я сейчас не в состоянии читать. — Это предварительный отчёт патологоанатома. Убитый, по-видимому, смог выбить нападавшему зуб. Так вот, судя по тканям, нашему убийце уже больше ста лет. — Так что же, выходит, — Павел, до сей минуты молчавший, заглянул Третьяквой через плечо, — он… — Да. По нашей части. И поэтому дело немедленно переквалифицируется в срочное. Причём срочное в прямом смысле, — Долгоруков вздохнул и швырнул распечатку обратно в ящик. Валентин вдруг заметил, что под глазами у Елизара залегли две тоненькие морщинки. Такая же морщинка, только бледнее, тянулась от уголка рта, который и так постоянно косил вниз. Не уж-то нервный тик? Захлопнув ящик, Елизар скрестил руки на груди. — В общем, дело серьёзное. Не знаю, поднявшийся это или, допустим, такой, как я, — тут он устало зевнул и потёр висок, — в любом случае, что-либо предпринимать нужно быстро — И что предлагаешь? — Павел поднялся и подошёл к Долгорукову. Елизар раздраженно выдохнул: — Что-что? Лезть в архивы, конечно же. К слову, сделать это нужно немедленно. Так что вызывайте такси и езжайте в Одиннадцатое управление. — Сейчас? Мы ж выпили. — Отрезвеете по дороге. А вот это уже была подлянка. Тихо выругавшись, Тоня полезла за телефоном. Павел вздохнул и пробормотал себе что-то под нос, скорее всего тоже нецензурное. — А сразу нас в архивы нельзя было отправить? — уже натягивая непросохший ботильон, подняла голову Третьякова. Удивительно, что она даже не пыталась спорить, — Что прямо обязательно было нас туда-сюда гонять? — Обязательно, — Долгоруков зажал в зубах сигарету. Прикурив от пальца, он судорожно затянулся, — у нас нет времени рассусоливать. Проштудируйте все похожие случаи, начиная с… начиная с тысяча восемьсот двадцатого года. Потом, если что выплавит, отзвонитесь. Вот деньги на такси. Смятая сотка упала на стол. Подцепив купюру наманикюренными пальцами, Третьякова пихнула её обратно в Елизару карман. — Себе на сигареты оставь. Ладно, Паш, Валь, пошли. — А Орловский тут останется. Вот тебе на! Валентин обернулся и ожидаемо увидел снисходительную улыбку. Придворную. Гаденькую. Так улыбаться умел один Елизар. — Мне с ним ещё кое о чём переговорить надо. Да и куда он в таком состоянии поедет? «Не стоит вашего беспокойства» — едва не ляпнул Орловский. Валентина раздражало, что Долгоруков говорит не с ним, а через него. Раздражал снисходительный тон, взгляд. Одним словом, всё. И тем ни менее ссориться с Долгоруковым было нельзя. Глядя, как Третьякова, хмурясь надевает пальто, Валентин откинулся на жёсткую спинку. Боже, за что ему всё это? — Ребят, возьмите меня с собой. — Рады, но нам бы сами вниз спуститься, — вяло улыбнувшись, Павел накинул на шею шарф. Когда ободранная снизу дверь беззвучно захлопнулась, скрыв за собой Романова с Третьяковой, Орловский повернулся к Елизару: — Зарь, ну ты же понимаешь, что толку от меня мало. Давай я лучше тоже в архивы поеду. — Перебьёшься. У нас, на минуточку… — Восемь трупов. И я девятый, так что… — Момент. Ничего не объясняя, Елизар вышел из кабинета. Это было внезапно и даже настораживающе. Орловский проводил его взглядом. Через пару минут, с улицы донеслись голоса Романова и Третьяковой. Тоня ругалась, Павел, кажется, вызывал по телефону такси. Валентин попытался разобрать, о чем они говорят, но так ничего и не расслышал. Только звонкое Тонино «блядь!», повисшее в воздухе, и стук её же каблуков по асфальту. «Счастливые люди» — Подумал Орловский. Склонив голову набок, Валентин прикрыл глаза. Душное, пьяное забытьё окутало его липким покрывалом. Маленький кабинет утонул в жёлтом тумане, а после и вовсе померк. Разбудил Валентина вернувшийся в кабинет Долгоруков. — Держи, — перед Валентином появились чашка с тарелкой на красном пластмассовом подносе Щурясь от света, Валентин уставился на поднос. Он даже не знал, что его больше злит — приказной тон или сама суть — проявление заботы от Долгорукова. И тем не менее, пришлось, пусть и нехотя, подвинуть к себе посуду. — Да не нужно было — выдавил Валентин, осторожно поднося ко рту чашку. От не растворившегося кофе загорчило в горле. Орловский шмыгнул носом и надкусил бедно намазанный сыром ломоть. Долгоруков, тем временем, не сводил с Валентина глаз. Терпеливо ждал, пока тот доест. Следил за каждым движением, караулил. — Надеюсь, ты не ждёшь, что я после этого отрезвею? — Орловский оттёр губы и, насколько мог, попытался расправить плечи. — Не жду. Но надеюсь, хотя бы вернёшь способность обрабатывать информацию. Мне, — тут Долгоруков сделал паузу и внимательно посмотрел на Валентина— нужно поговорить с тобой. Серьёзно поговорить. — Это насчёт нашего дела? — Орловский было потянулся к чашке, но, вспомнив, что она пустая, отдёрнул руку. Не хватало, чтобы Долгоруков снова пошёл за кофе. — Насчёт нашего дела. В общем, есть ещё кое-что, о чём я ни Тоне, ни Павлу говорить пока не хочу. Валентин поднял брови. Не то чтобы он удивился. Скорее хотел позлить Елизара, насколько позволяла обстановка. — А мне, значит, хочешь? Не ожидал оказаться в фаворе. — Понимай, как знаешь, но тем ни менее прошу тебя сейчас собрать мозги в кучу и выслушать меня настолько внимательно, насколько вообще можешь, — Елизар вымученно вздохнул. Сев на кушетку, он вновь потёр висок. Орловский подметил, что этот жест он повторил уже в четвертый или в пятый раз, — короче, есть все основания полагать, что это правда поднявшийся. Но для поднявшегося Нелюдь слишком разумно, что ли. Да и представить, что его до сих пор не заметили в центре Москвы… Глупо, ей-богу. — А если вурдалак? — Не похоже. Вурдалаки в шею кусает, а этот… На оборотня тоже не тянет. Да и откуда тут оборотню взяться? — А кто же это тогда, раз не оборотень и не вурдалак? Долгоруков развёл руками. Его худое, вдруг осунувшееся лицо больше не выражало издёвки. Уголок губ по-прежнему косил вниз. — Не знаю. Достав сигареты, Елизар щёлкнул пальцами, выбивая из воздуха слабое пламя. Орловский украдкой наблюдал за ним. Ему вдруг захотелось представить, каким Долгоруков был триста лет назад. Неужели всё таким же? А впрочем… В лице Елизара ещё сквозило что-то ещё благородное. Породистое, как бы выразился Ромка. Тонкий шнобель, аккуратные губы, и глаза — холодные, серо-голубые. Самодовольная морда. Подумать только, а ведь Долгоруков участвовал в заговорах, был сподвижником Петра I, видел Людовика XIV. Последнее никак не хотело укладываться в мыслях. — У тебя тоже голова болит? Валентин не заметил, как сам зеркально повторил жест Елизара: надавил пальцами на висок и потёр. — Слегка, — кивнул он, вновь едва не схватив пустую чашку. — Это от того, что здесь церквей много. Ещё и полнолуние это. Ты крестик хоть снял? — Снял. Вчера ещё. — Значит, пить надо меньше. Подойдя ближе, Долгоруков достал вторую сигарету и панибратски протянул Валентину. Орловский усмехнулся: — Какая щедрость. Но сигарету всё-таки взял. — Что думаешь насчёт нашего нелюдя? — Ничего не думаю. Я слишком пьян, чтобы думать. — Это я уже слышал. Кстати, есть ещё кое-что. У прошлой жертвы, — помнишь, девочка-студентка была? — в ранках нашли частицы хозяйственного мыла. Видимо, из-под ногтей той суки попало. — Ну, теперь мы знаем, что он хотя бы моет руки. Невольно Орловский вспомнил, как его в детстве самого заставляли мыться хозяйственным мылом. Вспомнил медный таз, полный желтоватой пены. Вспомнил резкий запах, от которого даже глаза щипало. И тут Орловского как будто передёрнуло. Запах. От Плесницкого же ведь тоже пахло чем-то таким. Да-да, это был запах хозяйственного мыла. Острый, неприятный. Пока Орловский ехал в такси, он совсем позабыл про Андрея. Теперь же был самый подходящий случай рассказать про Плесницкого. — Зарь, слушай, — Валентин мысленно вдохнул. Хорошо, если Долгоруков его не сожрёт его сразу, — мне кое о чём поговорить надо. *** Долгоруков выслушал на удивление спокойно и даже не перебивая. Дождавшись, когда Валентин закончит, он всё с тем же не свойственным ему спокойствием спросил: — А как выглядел тот парень? Орловский ожидал другого вопроса. Например «какого чёрта ты попёрся пить, вместо того, чтобы позвонить мне?» или «почему я узнаю обо всём только через три дня?». — Ну… — задумавшись, Валентин, поковырял ногтём присохшую к столешнице года два назад каплю клея, — высокий достаточно, худой, а так ничего особенного. Нос длинный, глаза навыкате. Одет в синий свитер и джинсы какие-то сероватые. Руки все исцарапаны все. Режется, скорее всего. — А волосы? — Волосы? Тёмно-русые. Может, рыжеватые слегка. Я особо не обратил внимание. — Наш убитый — брюнет. Не подходит. — Так выходит, — Орловский закашлялся, — я с убийцей разговаривал? — Пока — ничего не выходит. Поднявшись, Елизар скомкал листок бумаги, на который стряхивал пепел, и вместе с окурками выбросил в урну. — Всё, что ты мне сейчас рассказал, очень занимательно, но по сути своей бесполезно, — в голосе зазвенели знакомые нервные нотки, — разбираясь по-хорошему, тот парень ничего тебе такого не сказал. И всё-таки на него стоит обратить внимание. Замечательно, если б он сам объявился. — А если не объявится? — Тогда будем смотреть по ситуации. Орловский кивнул. Сам он малодушно надеялся, что больше не услышит о Плесницком. Уж очень ему не понравился этот Андрей. Хорошо бы, он взаправду оказался неудачно пошутивший колдуном. Зевнув, Валентин потер заболевшую теперь переносицу. Яркий свет энергосберегающих ламп по-прежнему слепил глаза. Из-за него кабинет Долгорукова казался особенно убогим. Роскошь Елизара предпочитал только в одежде. А может, он просто не хотел тратиться на место, в котором если и бывал, то дай бог раз в неделю. — А ещё у этого парня никаких особых примет не было? Родинки там, шрамы? — На правом запястье шрам — подавив новый зевок, вздохнул Валентин — а так ничего примечательного. — А вот если бы ты его на фотографии увидел, то узнал бы? — На фотографии? —Орловский догадался, куда клонит Долгоруков, — может и узнал бы. Но я что-то сомневаюсь, что на него есть архив. — Почему? — Елизар пересел ещё ближе к Орловскому. От этого Валентину захотелось шарахнуться в сторону, как перепуганному коту. От Долгорукова исходила тяжёлая вибрирующая аура. Что-то похожее чувствуется в воздухе после долгой жары, и обычно предвещает грозу, — может, он тебе соврал, что на него ничего нет. — Не похоже, что Плесницкий любит светиться. У меня вообще сложилось впечатление, что он в первый раз из дома вышел. — Проверить всё равно нужно. Сейчас Павла напишу. Елизар полез в телефон, а Орловский вновь почувствовал волну неприятной энергии. Такая аура была у Елизара всегда. Что сейчас, что двадцать лет назад. Правда, двадцать лет назад она ещё не казалась Валентину отталкивающей. — Ладно, — Долгоруков размял ладони и потянулся, — езжай спать. Утром мы с тобой ещё поговорим. — Утром — это когда? — Это когда ты проснёшься, умоешься, побреешься и, может быть, даже позавтракаешь. Такси я вызову. От очередного проявления заботы свело зубы. Впрочем, какая это была забота? Так, небольшое одолжение, перебравшему сотруднику. Сыну покойного коллеги. Долгоруков полез в телефон. Орловский прикрыл глаза. Головная боль исчезла уже от одной мысли, что через пятнадцать минут он будет дома, а через двадцать — в кровати. Валентин ещё не знал, что проспать ему суждено не больше трёх часов.