Здесь оживает тьма

То, что у чудовищ иногда человеческие лица, он знал с детства. Знал и то, что у чудовищ нет клыков и когтей, что они не сосут кровь и не поднимаются из могил, да только… Он пролежал в забытье дней пять. Кто-то иногда подходил к нему. Смачивал лоб прохладной водой, менял бинты. Андрея, меж тем, било в лихорадке. Ворочаясь, он почти тонул в бесконечных белых подушках, слишком мягких и от того неудобных. Порой, Плесницому казалось, что они вот-вот задушат. Губы Андрея покрывала склизкая кровавая жижа, руки немели. Но хуже всего, конечно же, была липкая плёнка, каждую ночь выступающая на теле. Из-за неё-то Андрею никак не удавалось уснуть. Но, позвольте, позвольте, бога ради! Разве же не спал он всё время? И не спит ли сейчас? Агония настигала Андрея внезапно: вначале ему чудилось, что он опять на Дворцовой. Там его брали под руки, но тащили уже не к карете, а к Неве. Река отчего-то текла совсем близко. И вот он уже лежал под толщей мутной серой воды. Затем сознание будто бы возвращалась к несчастному. Мать подносила к губам Андрея холодное питьё. Отец хмурился, теребя пышный, артиллерийский ус. Неужели опять бред? Не было ничего: ни отца, ни матери, ни песчаного дна. Но отчего же тогда ведение не рассеивается? Отчего не уходит и мучает его? Зачем?.. Андрей стонал, пытаясь сбросить душное одеяло. Пару раз к нему подходил тот старик, вместе с усачом подобравший его на площади. Его Андрей видел отчётливо. Это он давал ему пить и менял бинты. Иногда подходил другой, неизвестный ему человек. Высокий, с тонким лицом и щеголевато выщипанными бровями-полумесяцами. Он редко трогал Андрея. Разве что поправлял полотенце на лбу да поднимал край скинутого на пол пледа. Плесницкий тупо таращился на него. Так длилось, Бог знает сколько времени, пока однажды к Андрею вернулось сознание. Неожиданно и уже окончательно. Ощущая мучительную слабость, Плесницкий приподнялся на кровати и, наконец, незамутненным оком окинул комнату, в которой томился столько времени. Всё вокруг было залито солнечным светом. В воздухе золотилась пыль, а по дубовому паркету тянулись длинные жёлтые полосы. Сама комната была убрана скромно: лакированный секретер в углу, два кресла, с разодранными кошачьей лапой подлокотниками, потемневший пейзаж и закопченный камин. Не понимая где находится, Плесницкий попытался встать, но едва он присел, правый бок пронзила острая боль. Ах, да — рана. Андрей только сейчас понял, что его грудь туго перебинтована. И бинты, что удивительно, свежие. Свежей была и простая сорочка, надетая на Плесницкого. Значит, ему не померещилось? За ним ухаживали, меняли бельё… Но где же он тогда и, главное, почему, не дома? Морщась и шипя сквозь плотно стиснутые зубы, Андрей спустил правую ногу с кровати. Собственная щиколотка показалась невозможно худой. Это, наверное, от того, что он ничего не ел. Должно быть, отсюда и слабость. Всё так же морщась, Плесницкий провел рукой по подбородку, и к удивлению своему понял, что тот гладко выбрит. Так, где же он всё-таки? Должно, матушка велела спрятать? В это мгновение дверь открылась и в комнату вошёл знакомый старик. — А, вы уже очнулись, голубчик? — сказал он самым беззаботным тоном, ставя на маленький стол поднос, — как чувствуете себя? Может, хотите чего-нибудь? Чаю, кофею? Впрочем, кофий я бы вам в вашем состояние не советовал. Тем паче на пустой желудок. Андрей опешил. Он ожидал, что ему объяснят, где он и как сюда попал, а уж никак не будут предлагать кофий. — Нет, благодарю-с, — выдавил Плесницкий, и сам подивился, насколько тихо прозвучал его голос, — а… а где я? — Вы? Известно где! Вы, любезнейший, у меня дома. — А как я сюда попал? — Неужели не помните! Это же мы вас привезли… — Вас моя мать попросила? — Никто нас не просил. А вы, Андрей, — pardone, не знаю, как вас по батюшке, — лучше б легли обратно, а то мало ли — рана откроется. Кстати говоря, удивлён — рассудок к вам взаправду вернулся, а я-то уже подумал так, опять блажите, кофий вам предложил. Вы его второго дня в горячке требовали. Андрей изумился, но обратно всё-таки лёг. Старик, меж тем, налил в стакан какую-то жидкость тёмно-коричневого цвета и попросил выпить. — Это медикамент такой. От него лучше станет. Авось, через пару дней сидеть уже сможете. Плесницкий ничего не ответил, он молча выпил горькую жидкость, по вкусу очень напоминающую ту, которую ему дали на площади, и вернул стакан старику. — Как я могу к вам обращаться? — наконец, спросил он, чувствуя горечь во рту. — Величать меня Флорианом Флориановичем Герцем. — А кто вы… — По чину? Что ж, чин у меня невысокий. Ниже вашего. Но не вы ли, насколько знаю, радели за равенство? Тут Герц как-то странно улыбнулся и потрогал Андрею лоб. — О! Да у вас же жар, а я болтаю о пустом. Извольте минуточку! И он вновь скрылся за белой, покрытой облупившейся краской дверью. Андрей подавил вздох. Комната всё так же утопала в солнечном свете, таком дивным и редком для декабря. И тут Андрей увидел то, что заставило его забыть и о Герце, и о лихорадке, и даже о заснеженной площади. В пыльное стекло невысокого окна ударяла цветущая ветвь. Грудную клеть вновь пронзило жгучей болью. Плесницкий сполз с кровати, цепляясь за стену. Пошатнулся, упёрся ладонью в колено и, вновь хватаясь за стену, захромал к окну. Только сейчас он понял насколько был беспомощен. И вот ладони прижались к проходному подоконнику. В глазах у Андрея зарябило. То, что он увидел за стеклом, оказалось пострашнее всех развороченных тел и смятой толпы. Везде!.. Везде зеленела листва, на тонких ветках покачивалась пена цветов, летали шмели. Был май. Что же, выходит, он проспал шесть месяцев?… Боже мой! Но отчего же тогда рана не зажила? Или она не от пули? Не долго думая, Андрей оттянул ворот сорочки, и увидел только бинты. Первой мыслью было сорвать их. Но страх, малодушный и спасительный, не дал ему совершить эту глупость. Впрочем, у Плесницкого и так бы не вышло. Силы оставили его. Он закатил глаза и под громкие причитания вбежавшего Герца, рухнул на пол.