Здесь оживает тьма

В отличие от Орловского, Романов не ложился вовсе. Вернее, лёг лишь в половине одиннадцатого, проторчав до этого полночи в архивах. Спину ломило, глаза чесались от едкой бумажной пыли. А тут ещё Долгоруков с новостью о дежурстве. «Сегодня в двенадцать выставляем патруль. Арбат-Поварская. Выспись хорошенько». И посылающий воздушный поцелуй смайлик в конце. После этого захотелось швырнуть телефон об стену. Ведь и издевается ещё, скотина! Однако совет хорошенько выспаться не был решён смысла. Романов едва не задремал в такси, прислонившись лбом к холодному дребезжащиму стеклу. Не помогли даже контрастный душ и чашка заваренного кипятком кофе. В конечном счёте сдавшись, Павел вытянулся на кровати. Спальня, несмотря на ранний час, утопала в синеватой темени. На лакированном паркете лежал толстый слой пыли. Особенно много её было между тумбочкой и скрытой деревянной панелью батареей. В квартире Романова, как однажды едко заметил он сам, всегда было чисто и пыльно. А ещё пусто. Павел придерживался минимализма. Слушая, как из соседней комнаты тикают часы, Романов вжимался в подушку. Мокрые, полностью поседевшие волосы липли к вискам. Это раздражало. Хотелось встать и ещё раз вытереть голову полотенцем, но сон уже завладел Павлом. Как блаженно и одновременно тягостно было это хрупкое забытье. Романов даже не понимал — спит он или нет. Давала о себе знать выпитая напополам с Тоней бутылка. Третьякова знала все подпольные винно-водочные в центре. А ещё умела уговаривать. «От полбутылочки ничего не будет. Мы заслужили». И вот всё слилось воедино: архивы, тиканье часов, пиво, мокрые волосы. Слилось, а затем померкло. Романов заснул. Его выключило целых восемь часов. Когда же Павел проснулся, за окном уже темнело. Последнее Романов отметил с некоторой досадой. День стремительно подходил к концу, так и не успев начаться. Налив себе чаю, Павел потёр глаза. Спать больше не хотелось, но и усталость никуда не ушла. Напротив, она как будто бы окрепла, умножилась в несколько раз. Возможно, виной тому был сон. Что именно ему снилось Романов не помнил. Какой-то город, сухая земля, белый камень и солнце — тяжёлое, палящее. Стук молотка. Что это, стройка? Да, похоже на стройку. Только вот почему-то от этого сна, на первый взгляд безобидного, такое гнетущее впечатление? Павел не разбирался в подобных вещах. Он было попытался отвлечься на переросший в ужин завтрак, но мысленно то и дело возвращался к старинному городу из белого камня. Он сам возникал у Романова в мыслях. В конце концов, промучившись с четверть часа Павел понял, в чём было дело: он не запомнил чего-то очень важного. Чего-то, что задавало мрачное настроение всему сну. И это что-то не стоило вспоминать. Так Павлу подсказывала интуиция следака со стажем. Доев яичницу, — яичницу, на минуточку, отвратительную, — Романов оделся. До дежурства оставалось около двух часов, но по пути нужно было заехать в офис. Павел не любил опаздывать. Сказать по правде, выходить из дома Романову совершенно не хотелось. Он вообще мало верил, что они с Третьяковой хоть кого-нибудь поймают, и оказался прав. Нелюдь не появлялся, но вот за то к ним с Тоней два раза подходили полицейские. Пришлось притворяться подвыпившей парой. — Знаешь, — отпивая из обманчиво хлипкого стаканчика ещё горячий кофе, Третьякова откинулась на сидение, — тупо всё это. Торчим тут, как идиоты, кофе распиваем, а между прочим, уже полшестого. — Пять пятьдесят, — Романо потёр глаза, — Нелюдь, если и вылезал сегодня, то мы его проморгали. — Вот и я о том же. Тем более наш красавчик, как помнишь, вчера ночью девочку угандошил. С чего ему сейчас выходить? Павел пожал плечами. Над Москвой уже поднималось солнце, и его лучи били Романову прямо в глаза. Павел щурился. Он вдруг подумал, что уже очень давно не видел голубого неба. А небо, между тем, было не просто голубым, оно было лазурным. Высоким, по-апрельски прозрачным. Расстилаясь над только начинающим просыпаться Арбатом, небосвод казался каким-то необычайно радостным. Романов даже улыбнулся. — Как думаешь, к обеду опять облаками затянет? — Честно, мне всё равно,— Третьякова поправила вечно соскальзывающие с носа очки, а затем и вовсе сняла их, — у меня трещит голова, болят ноги и я хочу дико спать. — Ты зануда, Тонь. Третьякова ничего не ответила. Ещё раз хлебнув из стакана, она уставилась в окно. Романов почесал подбородок. Ему самому хотелось спать, не меньше Тони. — Попробую написать Долгорукову. Авось пораньше отпустит. — Рискни. Вытащив телефон, Павел быстро пролистнул вниз список номеров. Елизар был записан у него, как «Д. Е». Интересно, как он был записан у Третьяковой? Что-то подсказывало, слово было непечатным. — Ну, что? — Третьякова вытянула шею, — ответил что-нибудь? — Пока нет. — Спит, скотина. Но Долгоруков не спал. Телефон загудел ровно через три минуты. Откинув чёрную крышку, Романов поднял брови: — Ух ты! Тебя он отпускает, а меня просит заехать «на пару минут в офис». Интересно, по какому же поводу?.. Кстати, не подкинешь до Ордынки? Третьякова, настроение которой явно улучшилось, бодро кивнула. — Долгоруков такая мразь, — проворно выкручивая руль, заметила она, — вот, если бы ты не написал, он бы что, нас так и оставил тут до восьми торчать?.. Ой, а поправь мой стакан, пожалуйста, а то упадёт … Ага, спасибо… Мне вообще кажется, что Елизар забыл про дежурство. — Судя по всему. В последнее время он вообще какой-то рассеянный. «Как и все мы». Но этого Павел не стал говорить вслух. Дело «Нелюдя с Поварской» незаметно подкосила весь отдел. Улик не было. Это злило. Это пугало. Но хуже всего — заставляло опустить руки. Проезжая мимо Поварской, Павел вздрогнул. Именно здесь нашли первое тело. И сейчас Романову казалось, что от этой улицы тянулся ярко алый след. Даже воздух и тот пах кровью. — Жуть. — Мне тоже не по себе, —не сводя глаз с дороги, Третьякова повела плечами, — вот прям первый раз такое. — Ничего, скоро поймаем этого урода, и всё закончится. Тоня кивнула. «Не поверила» — подумал Павел. Романов и сам не верил. Почти не верил, а потому притворялся. «Если долго делать вид, можно поверить. А если поверить — сделать» — так говорил один старый знакомый Павла. Со знакомым этим Романов не виделся около двух лет, а вот слова запомнил. Сейчас они пришлись, как нельзя кстати. Доехав до Ордынки, Павел забрал весь накопившейся мусор — пара контейнеров из-под салатов и восемь бумажных стаканчика. Третьякова на прощание помахала рукой: — До скорого! Не засни там. — Постараюсь. Романов тоже поднял ладонь. Привычно взбежав на второй этаж, он отворил знакомую дверь в кабинет Долгорукова и… замер на месте. — А вот и ты, Паш. Ну что ж, проходи, присаживайся. Долгоруков курил у окна. Рядом, чинно держа на коленях папку с документами, жался Орловский. И по глазам Валентина было понятно, что всё если не совсем плохо, то стремительно к этому идёт. Помимо Орловского с Елизаром, в кабинете находилось ещё двое. Первый сидел близ Валентина. Это был худощавый, чрезвычайно рыжий паренёк, лет двадцати пяти — семи. Вострый и не высокий. В целом приятный. Чем-то паренёк этот напоминал маленькую птичку — нос у него был длинный, с горбинкой, глаза — огромными. Теребя неряшливо вплетенные в кудри бусины, он дружелюбно глядел на Романова. Второй оказался менее занимательным, но именно он привлёк внимание Павла. Долговязый, с грязными волосами, одетый в серые джинсы. Всё, как Валька и рассказывал. — Что застыл, Паш? — Долгоруков затушил окурок о газету и прикрыл форточку. — Видишь, гости у нас. Это — Андрей Григорьевич Плесницкий. А это… — Елизар красноречиво взглянул на первого. Тот догадался, что нужно представиться. — Женя, — но поймав новый взгляд Долгорукова, тотчас поправил: — Евгений Иосифович Заретов. — Ну просто мюзикл Волосы. Что с повинной пришли? — Павел снял пальто и прошёл в кабинет. — Если бы. Они пришли, — тут Долгоруков криво и зло усмехнулся, —помочь нам. Представляешь, помочь нам, Паш! Да ебал я всё это!.. Раздражённо швырнув на стол взятую у Орловского папку, Елизар опять полез за сигаретами. Орловский сильнее скрючился над бумагами. — Так в чём проблема? — Романов невольно задержал взгляд на Андрее. Тот хмуро косился в его сторону, — что все кислые-то такие? — А то, что слышал бы ты, что они… он говорит! Бред, не иначе. — Зарь, я ничего не понимаю. Объясни нормально. Елизар и Орловский переглянулись. От этого Романову сделалось неприятно, как будто от него что-то скрывали. — Паш, можно тебя на секунду? Поговорить надо. Выйдя вместе с Елизаром за дверь, Романов облокотился на перила: — Зарь, в чём дело? Что вообще происходит, я никак не пойму? Долгоруков хмуро посмотрел на Романова. — Честно, и сам хотел бы знать. Но если серьёзно, то, возможно, не всё так плохо, как кажется. Короче, этот Плесницкий заявил, что лично знаком с Нелюдем, а главное, может помочь в его поимке. Припёрся сегодня ни свет ни заря… Как только нашёл нас? Проблема, собственно, в другом. — И в чём? — уже предчувствуя неладное, Павел втянул носом воздух. — В том, что этих двоих по-хорошему следует задержать. А чтобы их задержать, их нужно официально оформить, чего делать, как понимаешь, никак нельзя. Ибо, если оформлять официально… — Их придётся записать как подозреваемых. И отпустить, когда появится новый труп. — Слушай, а ты уверен, что тут они не причём? — чуть понизив голос, Романов обернулся на дверь. — Я ни в чём не уверен, —Елизар дёрнул плечами, — поэтому и хочу немного понаблюдать за ними. Сделаем вот как: записывать Плесницкого с Заретовым пока никуда не станем, но им об этом ни слова. Орловского я предупредил. — Хорошо. Ну, а держать мы их, где будем? Отведя со лба волосы, Долгоруков нехорошо улыбнулся: — А держать вы их будете у себя дома. *** — А можно мне рыжего? — Орловский поднялся и одёрнул полы дьявольски измятой рубашки. Елизар, однако, шутки не оценил: — Рыжего ты себе на Тверской снимешь. А сейчас начинай допрос. И ты тоже, — взгляд безжалостно устремился в сторону Романова,— только в другом кабинете. Вот, — порывшись в ящике, Долгоруков вытащил небольшую связку ключей с забавным брелоком в виде хмурящегося Пикачу — пожалуй, слишком забавным для Долгорукова. — Кабинет номер пять. Синий ключ. Давай, в темпе вальса. Вздохнув, Павел сунул сгрёб ключи со стола сунул в карман. Его удивляло, что Заретов с Плесницким за всё это время не обмолвились ни единым словом. Только беспокойно переглянулись, когда Павел жестом позвал Женю идти за собой. —Так-с… как там тебя зовут? — спросил Романов, уже сидя в чужом кабинете. В его собственном проводить допрос было нельзя — через стенку располагался кабинет Орловского, а слышимость на Ордынке была высокой, — сколько лет, где в настоящее время проживаешь? — Лет мне — двадцать восемь, а проживаю я нигде. То есть, сейчас я живу у Андрея, а так… — Подожди. Для начала, как твоё полное имя? — Евгений Иосифович Заретов. Но, — Женя нагловато улыбнулся и почему-то покраснел, — если вы хотите, можете называть меня Джесси. — Не хочу. — Павел щёлкнул ручкой. Этот «Джесси» кого-то смутно напоминал Романову. Но кого именно, Павел понять не мог. Образ всё время ускользал от него. Потерев лоб, Романов прикрыл глаза. — Вы спать хотите? — всё так же таращась на Павла, Женя привстал на месте. — Нет. Сядь обратно… А что у тебя с руками? Две упирающихся в стол ладони были зверски изрубцованы. Из-за обилия браслетов это не сразу бросалось в глаза. Но теперь Павел видел — на каждой руке чуть ниже запястье темнело по чудовищному шраму. — Да так, — вновь улыбнувшись, Заретов спрятал ладони. Павел поднял бровь. — И кого же ты так достал? Впрочем, ладно, сейчас это не главное. Итак, Евгений Иосифович, — от этого официального обращения потянуло поморщиться. Маленький худенький Джесси никак не вязался с «Евгением», а уж тем более с «Иосифовичем». — Что ты… — тут Романов столкнулся со второй загвоздкой. Было странно обращаться к кому-то отчеству, но при этом говорить ему «ты». Переходить же на «вы» Павел не хотел принципиально. В итоге он решил, что просто не будет называть имя Заретова, — что тебе известно по делу Нелюдя с Поварской? — Ничего. — Не понял. Тогда зачем ты пришёл к нам? — На самом деле незачем. То есть, я пришёл за компанию вместе с Андреем. «За компанию». Блядь. Павлу захотелось с размаху стукнуть себя по лбу. А лучше стукнуть этого Заретова. Тяжело вздохнув, Романов потёр лоб. — Так. Послушай, ты хоть понимаешь, в какое учреждение ты пришёл? Сюда не ходят за компанию. — Я знаю, но Андрей очень боялся… — Чего он боялся? — Что его арестуют. А он ведь ни в чём не виноват. Вот я и решил пойти вместе с ним. — А с тобой его, значит, не арестует? — Арестуют, но со мной не так страшно хотя бы будет. Джесси снова заулыбался, а Павел — нахмурился. — Стоп. Подожди. А что именно Андрей хотел рассказать? — Не знаю. — Он что тебе ничего не сказал? — Нет. Только то, что знаком с этим вашим убийцей и что хочет помочь поймать его. — И всё? — Всё. — Как, блядь, благородно! Стукнув, всё-таки, по столу, Павел вскочил. Гребанный Долгоруков со своим бюрократизмом. Грёбаная Поварская улица. А ведь этого Женю… Джесси, ещё куда-то положить вечером. При мысли о том, что Заретова придётся тащить к себе в квартиру, Романов закусил губу. — А ты точно не прикалываешься сейчас? — обойдя стол с другой стороны, Павел наклонился к Заретову, — если это вы с Плесницким так пошутить решили, то признаться сейчас самое подходящее время.. — Мы не шутили… «Ну да, конечно» — Павел в который раз подивился, насколько огромные были у Жени глаза. Зелёные, по-детски распахнутые. И тут Романова осенило. — А ну-ка посмотри на меня! Ловко схватив Заретова за локоть, Павел притянул его к себе. Негромко звякнула гирлянда бус на шее уЖени, покатилась и рассыпалась опрокинутая подставка с канцелярией. — Ага. Так я и думал — зрачки расширены, — Романов сильнее сдавил тоненькую руку. Он был уверен, после на коже останутся следы его пальцев, — то-то я смотрю… — Я не курил. Отпустите, пожалуйста, — поверх руки Павла, невесомо легла ладонь Заретова. Тонкая и изуродованная, — больно. Медленно разжав хватку, Романов выпустил Заретова. На мгновение ему даже стало стыдно за этот выпад. «Да не смотри ты так на меня». — Не курил, говоришь? Значит, ещё что-нибудь принял. Покажи-ка запястья. — Вот. Сев обратно на стул, Заретов послушно засучил рукава. Павел присвистнул. — Ого. Раны на ладонях оказались сквозными. Или были шрамированы с обеих сторон. И то, и другое вызывало вопросы. Тем не менее следов от уколов не обнаружилось. — Если ты действительно ничего не принимал, в чём я сильно сомневаюсь, — всё так же вглядываясь в зрачки Заретова, Павел подпёр подбородок кулаком, — то вероятно, у тебя что-то с головой. У вас обоих. Допустим, я тебе верю, но должен же был этот твой Плесницкий тебе хоть что-нибудь рассказать? Кроме самого факта, что идёт сдавать убийцу, я имею ввиду. С чего Плесницкий вообще решил выдать его? Во имя гражданского долга? — Наверное, — Джесси пожал плечами. Положив ладони назад на колени, он чуть наклонился вперёд, — а вы взаправду сегодня не спали. И ещё вас очень обидело, что тот высокий мужчина с чёрными волосами, — простите, не запомнил, как его зовут, — не позвонил вам, когда мы с Андреем пришли. И теперь сидите и думаете, а позвал бы он вас вообще, если бы вы ему не написали. — Мысли читаешь? — Павел, зажмурившийся от очередного приступа зевоты, открыл один глаз. — Эмоции. И вы не расстраивайтесь, пожалуйста. Тот мужчина вам не позвонил, только потому что тревожить не хотел. А Валентин… ой, простите, Валентин Валериевич уже в офисе был. Так что, если вы подумали… — Я ничего не подумал, — впервые Романов не мог сосредоточиться на допросе. Он наклонился, чтобы собрать рассыпавшиеся ручки, и Джесси, уловив его движение, тоже опустился на колени. Одна ручка закатилась под секретер, и чтобы её достать, пришлось бы лечь навзничь. Так Заретов и поступил, растянувшись немытом паркете. Романов устало наблюдал за ним со стороны. Да, Джесси был прав: Павла жутко клонило в сон. Прав Заретов был и в том, что Романов чувствовал некоторую… обиду? Это было даже унизительно. Нашёл из-за чего заморачиваться. Вон, Третьякову вообще не позвали, и она сейчас спит себе преспокойно у себя дома. А ему терпи этого Женю ещё неделю. — Налей-ка, пожалуйста, воды из кулера. Теперь Романов наблюдал, как Заретов, поспешно отряхнув джинсы, пытается сообразить, где взять стакан. — Вон там на подоконнике кружка. Попав в жёлтый прямоугольник света, Заретов снова стал медно-рыжим. Из-за щели в гардинах была видна облезшая капитель дома напротив — тоже какого-то особняка, устроенного теперь под офис. Павел задержал на ней взгляд, а затем вновь посмотрел на пустой бланк. — И что мне с тобой делать? — забирая протянутую кружку, вздохнул Романов. Заретов развёл руками: — А что вы хотите? «Отпустить тебя, послать Долгорукова к чёрту и ехать домой». — Хороший вопрос. Лично я ничего не хочу, но дело не во мне и моих желаниях. Мне надо тебя допросить. Такие правила. Павел подумал, что если Заретов скажет сейчас «ну, допрашивайте», точно что-нибудь разобьётся. Но Заретов не сказал. Осторожно притянув к себе бланк, он взял ручку — ту самую, вытянутую из-под секретера, — и что-то начеркал в первых трёх графах. — Готово. Блан вновь опустился перед Павлом. Романов взял его и поднял на свет. — Двадцать восемь лет… Место проживания Москва. «Знаком с Андреем год. Он никогда не врал мне, очень хороший и добрый человек». Мда… — Я что-то неправильно написал? — Да не то чтобы… — Павел подавил вздох. Он проводил допросы сотни раз, но с подобным не сталкивался давно. «И как мне его допрашивать?» — сам у себя спросил Романов, постукивая указательным пальцем по столешнице. «А может, всё-таки отпустить?» Последнее прозвучало особенно соблазнительно. Тогда бы не пришлось тащить Заретова к себе и выделять ему диван с комплектом белья. И всё же отпустить Женю Павел не мог. Во-первых, он не имел права действовать без одобрения Долгорукова. Во-вторых, даже несмотря на умение распознавать ложь, не был уверен, что Джесси рассказал всю правду. А значит, нужно было продолжать допрос. — Чего-то ты недоговариваешь. А хотя, — Павел ещё раз взглянул на бланк, — может, это у меня уже глюки от недосыпа? Давай-ка, повтори всё ещё раз.