Здесь оживает тьма

К вечеру у Андрея опять начался бред. Герц причитал, прикладывая к его лбу мокрые полотенца. Капал в рот что-то горькое, промокал губы чистым носовым платком. Плесницкй бездумно глядел в потолок. Иногда к кровати подходил и второй, тот самый — высокий, с бровями-полумесяцами. Этот незнакомец, — как позже выяснилось, Эрнест Эрнестович Вяземский, — почти не заговаривал с Плесницким. Лишь всё так же взбивал подушки или аккуратно прощупывал пульс на обмякшей безвольно опущенной руке. Флориан Флорианович же, напротив, даже не думал замолкать: — Не волнуйтесь, голубчик, вылечим! Вот увидите — на ноги поставим! Авось, через пару месяцев уже в седло сядете. Плесницкий знал, что не сядет. Он почти не двигался, и это, должно быть, очень беспокоило Герца. А вот Плесницкого не беспокоило уже ничего — забытьё хоть и не было блаженным, но и не мучило, как в прошлый раз. Ад разверзся после. На второй день, когда жар спал и мысли вроде как прояснились, Флориан Флорианович принёс Плесницкому жиденькую геркулесовую кашицу на рябом от старости подносе. — Вот-с. Извольте откушать. Запах пищи, сначала пробудивший аппетит, вызвал тошноту. Плесницкий взглянул на поднос, но тотчас отвернулся, кривя губы. — Как же, как же, голубчик, надо поесть. Иначе, как силы восполнить? Две ложечки хотя бы попробуйте. — Ответьте вы наконец…— Андрей попытался сесть, но не смог — измождённые голодом тело стало, как будто, невесомым. Плесницкому было трудно держать спину. Всё так же силясь не смотреть на тарелку, Андрей опустился обратно: — Где я? Кто вы такой? И что со мной произошло? Герц отчего-то хмуро взглянул на Андрея. А после Плесницкий решил, что Флориан Флорианович помутился умом. Или, напротив, у него самого продолжается бред, и всё это лишь плод очередной горячки. «Я, Андрей Григорьевич, как изволите понимать, медик. Так вот, пару лет тому назад я изобрел медикамент способный продлевать жизнь на неограниченный срок. Да-да, слышали о графе Калиостро? Я его обскакал. Но чтобы медикамент возымел нужный эффект, надо соблюсти несколько условий. Одно из них: пациент, должен быть при смерти. Вы, голубчик, как раз, умирали, когда мы вас нашли. Нашли и спасли». А дальше Герц поведал Андрею, как резал ему грудную клетку, вынимал пулю, и как потом вновь вскрывал Плесницкому грудь. «Чтобы всё вышло, как надо, медикамент пришлось прямо внутрь закапать. В итоге вам три раза грудину штопали». Это отчего-то больше всего напугало Андрея. К горлу опять подступила тошнота, но не от запаха масла. И когда руки сами прижались к солнечному сплетению, Плесницкий с удивлением почувствовал, что чуть левее у него колотится сердце. — А что мать? Она знает? А дядя… — Не знают и не узнают, голубчик, — снимая с тарелки фарфоровую, бойко расписанную синими петушками крышку, Герц строго посмотрел на Плесницкого. Проклятый маслянистый запах сильнее ударил в нос, — они вас похоронили давно. Решили, верно, что вас в реку кинули. — А отчего же… — Мы им не сообщили? А как вы это, дорогой мой, себе представляете? Во-первых, вам необходим непрерывный надзор, чего бы ваша матушка мне не позволила. Во-вторых, в вас могли произойти некоторые… кхм-кхм… изменения. Но вы не волнуйтесь — все прошло хорошо. И тем не менее, домой вы не вернётесь. Я, видите ли, не могу быть уверен, что по прошествии времени, эти самые изменения не дадут о себе знать. Ох, а чего же вы не едите? Герц подчерпнул ложечкой кашу и поднёс к губам Андрея. Тот дёрнулся в сторону — склизкая жижа соскользнула и капнула на пододеяльник. — Что же это вы, голубчик? Совсем мутит?— вытирая платком кашу, Герц причмокнул губами, — или вы так расстроились, что я вас домой не отпускаю? Так вы бы и так туда не попали. Живым, по крайней мере. Ранение-то смертельное было. — Но почему мне теперь домой нельзя, раз вы вылечили меня? — вновь пытаясь присесть, прохрипел Плесницкий. Он никак не мог уразуметь, что с ним произошло, и как такое вообще возможно. — Говорю же: в вас могут произойти крайние нежелательные изменения. А потому вы всегда должны быть под моим присмотром. Тот медикамент, который я вам дал, имеет побочные эффекты. Знакомы с таким термином? Я же, будьте покойны, постарался свести всё на нет, но абсолютно быть в этом уверен не могу. В тот день Андрей так ничего и не добился от Герца. В последующие — тоже. На все вопросы Флориан Флорианович отвечал односложно: так нужно. Мало того, Плесницникий, вопреки прогнозам Герца, никак не выздоравливал. Он едва мог дойти до двери, и то в сопровождение Флориана Флориановича. А поэтому о побеге, о котором Плесницкй уже давно в тайне помышлял, и речи быть не могло. Разговаривали с Андреем исключительно о здоровье. Лишь однажды, когда за окном отцветала вишня, а жасмин только начинал распускаться, Плесницкий набрался смелости и сам обратился к Вяземскому. Это был в первый раз, когда он заговаривал с Эрнестом без присутствия Флориана Флориановича. — Простите, — позвал Плесницкий, опираясь локтём на подушку и чуть вытягивая ставшую тощей, как у гусёнка шею, — я не мог не заметить, что по мировоззрению вы несколько отличаетесь от Флориана Флориановича. Быть может, вы мне объясните… — А я уж думал, что вы так и не спросите, — Вяземский обернулся. Его слегка вытянутое, обычно надменное лицо вдруг просветлело. Неясно улыбнувшись, — не то горько, не то насмешливо, он опустился на теперь всегда стоящий около кровати стул, — вас интересует, почему вас тут держат или почему вы не умерли тогда в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое декабря? — И то, и другое, — Плесницкий замер, не сводя с Вяземского глаз. Он и не надеялся, что Эрнест так прямо заговорит с ним о той ночи. Вяземский, наоборот, казалось, обрадовался вопросу: — Ну, так слушайте. Ответ на первый вопрос: Герц — негодяй. Вы были для него кем-то вроде подопытного. Ответ на второй вопрос вытекает из первого. Скажите, вы когда-нибудь слышали об алхимии? — Да,— кивнул Андрей, чувствуя, как пульс его учащается. — Прекрасно. В общем, считайте, Герцу удалось найти философский камень. Этим камнем он вас вылечил. — Но позвольте, вы, верно, образованный человек, — Плесницкий подался чуть ближе, — так как же вы можете верить в это всё? Это же… — А очень просто — Вяземский снова улыбнулся, — дело в том, что Герц спас и меня. Я поначалу тоже перепугался, а теперь даже рад. Тогда Андрей не поверил ему, а лишь ещё раз убедился, что из дома этого нужно бежать. Но как, помилуй Боже, это сделать? Беспокоило Плесницкого и то, что Вяземский так толком и не объяснил, почему его тут держат. А главное, зачем. С перепугу Андрей даже решил поначалу, что Герц и дальше собирается проводить над ним испытания. Были же такие врачи, которые нарочно заражали своих пациентов. Но опытов на Плесницком никто не ставил. Напротив, обращались с ним весьма учтиво. А через несколько дней стали вывозить на кресле-коляске в сад. В первый раз Андрея сопровождал Герц. Во второй — Вяземский. Эрнест неспеша вёз Андрея мимо поросших мхом яблонь и зарослей тонкостволой ирги. Андрей чувствовал лучи солнца на своём лице. — Удивительно: умереть в декабре, и воскреснуть в мае! — слегка наклоняясь к Плесницкому, Эрнест накинул ему на колени английский плед в зелёную клетку, —а вот теперь уже июнь. Всё оживает, всё просыпается… Оставив Андрея на дорожке, Эрнест подошёл к яблоне и зачем-то наклонил её ветвь к своему лицу. В эту минуту Вяземский показался Андрею невыразимо красивым. Как будто нарисованным на бумаге. Стройный, темноволосый, со светло карими глазами. Андрей подивился насколько здоровым был у Вяземского цвет лица. Сам же Плесницкий выглядел не лучше больного сифилисом. Прислоняя к румяной щеке зелёную ветвь, так, словно позируя для портера, Эрнест засмеялся: — Всё живёт, Андрей Григорьевич. Всё живет, и вы оживёте, вот увидите! Главное потерпите немного, привыкните, а там… — Что «там»? — чувствуя внезапно подступившую к горлу горечь, Андрей поднял на Вяземского глаза. Под рёбрами знакомо защемило, дрогнули до этого сжатые губы, — почему меня тут держат? На кой я вашему Герцу сдался? Объясните мне Бога ради, Эрнест Эрнестович! — На то и нужен,— Вяземский вернулся на дорожку и повёз Андрея мимо сине-белых ирисов. По голосу Плесницкий почувствовал, что Эрнест больше не улыбается, — Выкуп он за вас просить не собирается, ставить опыты — тоже. Вы же об этом подумали? А держит он вас у себя из тщеславия да из милости. — Из-за какой милости?! — Андрей повернулся так резко, что чуть не упал с кресла, — из-за какой, к чёрту, милости? Вы прячете меня тут, в рот что-то капаете, домой не отпускаете. Разве это милость? — А вы бы предпочли лежать в гробу? — Вяземский ускорил шаг. В его голосе вдруг зазвучали не слышанные Андреем до этого ледяные нотки, — или, быть может, вы жалеете, что вас спасли? — Не жалею, конечно же. Но поймите меня правильно, я очень благодарен и вам, и вашему Герцу, и тому усатому господину, который меня нашёл. Но отчего вы меня домой не пускаете? Не может же быть, что эти побочные эффекты, о которых мне Герц постоянно говорит, так опасны? А ежели и опасны, то можно было бы ко мне другого врача приставить. Или самого Герца. Вас бы отблагодарили. Щедро, уж поверьте! Моя мать… — Ваша мать вас давно похоронила и даже оплакала. — И что с того? Ведь сказать можно… — Не можно. Да и что вы заладили одно и тоже? «Можно, можно»… — Плесницкий дернул бровью и устало вздохнул, как если бы разговаривал с умалишённым, — вон, посмотрите лучше, как солнышко светит. Через пару дней, если будете хорошо себя чувствовать, к реке вас отвезём. Там мотыльки и кувшинки жёлтые. Красиво! Но Андрей уже не слушал Вяземского. Глядя на клетчатый плед, которым Эрнест заботливо укутал его колени, Плесницкий тихо плакал.