Здесь оживает тьма

— Чаю хочешь? — Включив маленький, поставленный прямо на стопку бумаг чайник, Орловский распахнул сервант, — мда… не густо. Ну, ничего, если совсем оголодаем, в буфет спустимся. Или вон, тут макдак недалеко… Хотя, наверное, мне с тобой на улицу нельзя выходить, да? Ладно, там видно будет. Ну-с, начнем! — Скрипнуло кресло. Валентин уселся за стол и бодро придвинул к себе только-только отпечатанные листы, — Андрей Григорьевич Плесницкий. Дату рождения назови, пожалуйста. — Двадцать второе ноября тысяча семьсот девяносто восьмого года, — Плесницкий опустил голову. Он выглядел куда мрачнее, чем когда они с Заретовым пришли на Ордынку, и Валентин подметил это: — Что, боишься, мы тебя посадим? — Нет, я боюсь, что вы мне не поверите. — А с чего бы нам тебе не верить? — Орловский закусил кончик ручки. Ночью ему стало плохо, и Долгоруков разрешил лечь прямо на диване в своём кабинете. Елизар сам так не редко делал, когда засижвался на работе. И всё же вспоминать о минувшей ночи Валентин отчаянно не хотел, — Ты, на минуточку, в первое московское отделение по сыску и ловли аномальных существ пришёл. Я вот от пальца прикурить могу, а Елизар Лукич даже постарше тебя будет. Он, если не ошибаюсь, тысяча шестьсот семьдесят второго года рождения. А в тысяча семьсот тридцать девятом ему голову отрубили. Правильно сделали, я считаю. О, чайник вскипел. Стукнув на стол две старенькие чашки, Валентин плеснул в них заварки, а затем до самых краёв залил кипяток. К потолку поднялся молочно-белый дымок, пахнущий мятой и ещё чем-то неуловимо сладким — то ли персиком, то ли ягодами. — Во-от. Сахара, к сожалению, нет, но полагаю, и так сойдёт? Держи. Андрей с опаской взял протянутую чашку. То ли он опосался обжечься, то ли полагал, что Орловский подсыпал ему цикуты. Валентин только усмехнулся на это. Сделав маленький глоток, он вернулся к допросу: — Ты сказал, что узнал о нашем учреждении от воздушных купцов. Но вместо того чтобы сразу прийти сюда, обратился именно ко мне. Почему? Андрей пожал плечами. Он постоянно смотрел в пол и явно боялся Орловского. — Мне показалось, так будет лучше, — всё так же таращась в пол, промямлил Плесницкий, — всё-таки с глазу на глаз. Знаете, меня пугает повышенное внимание, а если бы я сразу пришёл сюда… — Хорошо, — Валентин кивнул,— А как ты меня нашёл? Неужели меня так легко выследить? На это Андрей даже улыбнулся: — Вообще-то очень. Один из воздушных купцов, который рассказал про ваше учреждение и посоветовал обратиться непосредственно к вам, описал, как вы выглядите. — А дальше? — А дальше я почти месяц дежурил у отдела по сыску и ловли. Затем проследил от него до вашего дома, когда вы однажды решили прогуляться пешком. Я очень долго не решался к вам подойти. Боялся, что вы меня сразу схватите. А потом… — Подслушал мой разговор по телефону, и понял, что шестого я буду в музее. Боже, сколько телодвижений ради одного разговора. А, собственно, почему ты сбежал из музея? — Я испугался, — Это была ложь, причём откровенная, — и не был уверен, что меня не арестуют. — Ну, это я уже понял,— Орловский подлил в чашку ещё кипятка, — а теперь расскажи, пожалуйста, всё то, что ты поведал нам с Долгоруковым только уже подробнее. — Хорошо. А с чего начать? — Думаю, с убийцы. Как, ты говоришь, его зовут? — Эрнест Эрнестович Вяземский. — Вяземский, — записал Орловский, старательно выводя буквы. Он выпил два энергетика, и теперь его штормило,— и ты утверждаешь, что все убийства в окрестностях Поварской — его рук дело? — Я знаю это точно. Я же вам уже говорил. — Для отчётности показания надо зафиксировать письменно. Тем более некоторые моменты мне не совсем ясны. Например, почему вообще Вяземский, убивает? — В его организме не хватает каких-то витаминов. Эти витамины можно получить только из крови. — Ага. Значит у нас вампир с авитаминозом. — Он не вампир. — Я в курсе, — Орловский снова сделал глоток и отставил чашку, — а как давно он совершает убийства? — Смотря откуда считать. Раньше, когда Эрнест был ещё способен к адекватному мышлению, такие приступы случались относительно редко. Это было чем-то на вроде наркотической ломки. Герц обычно просто запирал его в комнате на пару дней. — Герц — это врач, который тебя оперировал? — Да. — Когда произошло первое нападение? — Я точно не знаю. Судя по всему, первые признаки отклонения проявились ещё до моего появления в доме Герца, — тут Андрей помедлил. Он тщательно выбирал слова, отдавая предпочтение официозу. Видимо, так Плесницкий чувствовал себя уверенней ,— Герц постоянно твердил, что не может отпустить меня, потому что опасается неких побочных эффектов. Скорее всего, он имел ввиду именно то, что происходило с Эрнестом. При мне Эрнест однажды напал на лакея. Он ничего не успел сделать, но на следующий день Герц распустил всю прислугу. — Зафиксировал,— Валентин кивнул и сделал пару пометок в большом, затёртом на углах блокноте. Плесницкий, меж тем, продолжал: — Следующий приступ случился спустя два года. Может, больше — я, к сожалению, не помню. Одно могу сказать наверняка: всё окончательно вышло из-под контроля совсем недавно. — До этого Вяземский не совершал убийств? — Совершал, но очень редко. — А поконкретнее? — Примерно раз или два в пять лет. — То есть «раз или два в пять лет» по-твоему, это норма? — Орловский отложил ручку и уставился на Плесницкого. Тот на удивление спокойно пожал плечами: — Сравнивая с тем, что творится сейчас — да. — А если бы он так и продолжал бы убивать по человеку в пять лет, ты бы обратился к нам? — Не знаю. Тут Валентин не выдержал. Вернее, сделал вид, что не выдержал. — Правильно ли я понимаю, — выпрямив спину, отчеканил он, — если бы этот твой Вяземский так и убивал, но делал это не чаще обычного, ты бы сюда не явился? Плесницкий поднял голову. Через потёртые очки на Орловского смотрели пустые, лишённые каких то либо чувств глаза. Валентина передёрнуло. — Эрнест был моим единственным другом на протяжении почти двух веков. Это очень много. Да и имеет ли значение — сдал бы или нет? — У нас — имеет. Поднявшись, Орловский отошёл к окну. Солнце, не по-апрельски яркое, вызолачивало ветви лип и сверкало на куполе неизвестного Валентину храма. Глядя на него, Орловский невольно прижал ладонь к шее. Но пальцы, не нащупав тоненькой цепочки, коснулись тёплой кожи. Ах да, он ведь сам снял крестик. — У нас имеет значение каждое слово. Так что благодари Бога, что я не включил диктофон и не записал всю ту ахинею, которую ты сейчас мне выдал. Итак, когда ты говоришь, ситуация достигла кризиса? — Два года назад, — кивнул Андрей,— точнее, два года назад всё лишь начало ухудшаться. Кризис наступил в начале прошлого апреля. — Отлично. А можешь подробнее рассказать, что именно произошло? На мгновение Плесницкий замолк. Задумался, будто стараясь собраться с мыслями, а затем очень тихо и вкрадчиво произнёс: — Произошло то, что Эрнест сошёл с ума. Окончательно. Раньше он хоть пытался себя сдерживать, а в тот день… — Он напал на тебя? Андрей кивнул. А Орловскому жаль Плесницкого. — Ты сбежал в тот день? — спросил Валентин уже мягче. — Да. Я не представлял, куда мне пойти, и просто бродил по городу. А потом я встретил воздушных купцов. То есть, это они меня встретили. Джесси… Женя сам подошёл ко мне и пригласил в их компанию. — А как он узнал, что ты… ну, не совсем обычный человек? — Не знаю, — Плесницкий дёрнул плечом, как будто ему вдруг стало холодно,— у него вроде есть дар прорицания или что-то типа того. В любом случае мне очень повезло. — Действительно, — Отодвинув бланк, Орловский подавил зевок. В отличие от Романова, Валентин редко вёл допросы, — ты вот в кабинете у Елизара Лукича сказал, что когда Эрнест зверел, он уже себя не контролировал. То есть, получается, на охоту он выходил… — Едва начинал чувствовать голод, — вздохнул Плесницкий, — это даже был не голод, а скорее наваждение. Не знаю, как правильно назвать. Ломка, наверное. — А когда с ним это происходило, он говорил тебе, куда идёт? — Нет. — Но ты догадывался, зачем Эрнест выходил? — Догадывался, конечно, но… Постойте, — Андрей поправил очки и удивлённо посмотрел на Валентина, — вы что допрашиваете меня? «Ах ты Боже мой!» — Орловский мысленно всплеснул руками и даже представил, как задевает и опрокидывает чашку, благо, даже в воображении пустую. — Да, Андрей. Я тебя допрашиваю, потому что ты на данный момент подозреваемый и, заметь, единственный. — Как «подозреваемый? — глаза Плесницкого, и без того навыкате, широко распахнулись, — я же вам всё рассказал! — Вот именно. Но кто поручится за твои слова? — тут Валентин слукавил. Он различал ложь не хуже Павла, и уже примерно догадывался, где Плесницкий врал, а где — говорил правду. — Я не утверждаю, что ты в чём-то виноват, но официально я обязан допросить тебя. Понимаешь? Плесницкий кивнул: — Понимаю. И это вновь оказалось ложью. — Тогда продолжаем. Ты как-нибудь пытался остановить Вяземского? — Поначалу — да. — А потом? — А потом я перестал видеть в этом смысл. Вы, наверное, обвините меня в преступной халатности, — Андрей грустно улыбнулся и всё-таки отпил чая, — но я не мог ничего поделать. — Ты мог бы обратиться к нам. — Я в то время не знал о вашей организации.. — Тогда хотя бы в полицию. О существовании полиции ты, я надеюсь, знал? — Знал. Плесецкий замолчал. Терпеливо выжидая паузу, Валентин сверлил Андрея глазами. Этот приём он позаимствовал у Романова. Наконец, не выдержав тишины, Плесницкий поднял голову: — Мне отчего-то кажется, что вы сами прекрасно понимаете, почему я не выдавал Эрнеста. Неужели для вашей отчётности так необходимо… — Необходимо, — перебил Валентин,— необходимо, а потому, будь добр, рассказать всё и как можно подробнее. Говорить правду, на минуту, в твоих же интересах. — Как и в ваших. — Как и в моих, — согласился Орловский, — как в наших общих интересах. — Да, но только я сижу в этом кабинете в качестве допрашиваемого, а вы — ведёте допрос. — О, Господи… — Валентин приложил ладонь ко лбу, — да что ж ты так на этом допросе зациклился? Разве я говорил, что собираюсь тебя арестовывать? — Вы сказали, что я подозреваемый, — интонация сменилась. Теперь в ней сквозили одновременно и вызов, и обида. — Ну, это не одно и то же,— подумав, Валентин решил говорить с Андреем, как со своей десятилетней дочерью, — я уже объяснил, допрос — всего на-всего формальность. По правилам, каждый, кто имеет хоть какое-нибудь отношение к расследованию, становится подозреваемым. И чтобы скорее вычеркнуть тебя из списка, нужно сначала закончить допрос. Давай так: ты сейчас забудешь, что я следователь, и просто всё мне расскажешь с самого начала? — А с самого начала — это откуда? — В глазах блеснуло недоверие. Орловский улыбнулся: — С самого начала — это с самого начала.