Здесь оживает тьма

Вяземский не соврал, и через пару дней Андрея действительно отвезли к реке. Пока Герц неторопливо толкал то и дело увязающую в траве коляску, Плесницкий всё старался как можно лучше рассмотреть местность. За рекой, быстрой, густо поросшей у берега лилейником, зеленело широкое поле. Посреди поля тянулась плешивая полоса молодых лип, а за ними — ничего. Ни домов тебе, ни церквей. Лишь пара высоких деревьев, напоминающих кипарисы. Больше всего Плесницкий опасался, что его вывезли за пределы столицы. Темнеющие вдалеке кипарисы, только подтверждали страшные опасения. Что это — Крым? Ялта? Сызнова же расспрашивать Герца, было заведомо бесполезно. Плесницкий как-то уже пытался это сделать, и получил сухой, но вполне ожидаемый ответ: — За городом. Наслаждайтесь воздухом. И: — Как это «за каким городом»? Позабыли, какие города бывают? С дорогами, и мостовыми. Москва, Петербург… Не всё ли равно, голубчик? Однако окончательно отказываться от затеи бежать, Андрей не собирался. Даже не смотря на того, что едва мог сделать пару шагов без посторонней помощи. Даже несмотря на то, что шли дни, а ему по-прежнему не становилось лучше. Андрей даже стал подозревать по началу, что питьё, которое бесконечно вливал в него Герц, было отравой. Но тогда возникал вполне себе резонный вопрос: для чего? Неужели нужно было подбирать умирающего Андрея на площади, лечить его, тащить шут знает куда, чтобы затем взять и отравить? Белиберда, ей-богу. — Как чувствуете себя? — оттеснив от коляски зазевавшегося Герца, Вяземский слегка наклонился к Андрею, — ветер не дует? Солнце не печёт? А то, смотрите, могу в тенёк отвести. — Не стоит, — Плесницкий попытался улыбнуться. Ссориться с Вяземским он пока не хотел. Эрнест не любил Герца, а значит, мог помочь с побегом. Андрей надеялся хотя бы выспросить у него, в какой деревне они находятся. Ежели под Петербургом — он спасён. — А что за этим полем? — глядя перед собой, как бы невзначай спросил Плесницкий. Вяземский встрепенулся, поднял голову, чтобы взглянуть в том же направление, что и Андрей, но тотчас потеряв интерес, пожал плечами: — Ещё одно поле. А за ним в низине лес. Его не видно отсюда. — Здесь везде кругом лес, — это уже сказал вновь подоспевший Флориан Флорианович. Крутя в только что сорванный василёк, он остановился подле Андрея, — Очень уединённые места, зато какая природа! Сказано это было самым беззаботным тоном, и тем не менее, Плесницкий намёк понял: не сбежишь. — Лес? — пытаясь подражать тону Герца, переспросил Андрей, — тогда откуда же у нас на обед мясо да яйца берутся? — А там за лесом деревня есть. К нам каждую среду оттуда мужик приезжает. Я бы сам ездил, да вот беда — лошади у меня нет. А без лошади до той деревни не доберёшься. — Так выходит, мы тут одни на несколько вёрст? А ежели случится чего? — Уважаемый Андрей Григорьевич! — Герц снисходительно покачал головой и положил Андрею на плечо сухенькую узловатую кисть,— будьте покойны, пока вы со мной, с вами ничего не случится! Больше ничего нового в тот день Плесницкому выведать не удалось. Андрей даже дивился самому себе: как это он так спокойно переносит заключение и до сих пор не пошёл на бунт? Ведь можно было по меньшей мере перестать есть. Но что-то подсказывало Плесницкому — никуда подобные методы не приведут. Не стоило отказываться и от настоя Герца. Хотя в на первых порах Андрей упорно сплёвывал его, стоило Флориану Флориановичу отвернуться. Герц лишь досадливо качал головой: — Вы, голубчик, мне уже весь угол заплевали, а кому, спрашивается, хуже сделали? Вон, ослабели как! Однажды, после очередной подобной нотации, Андрей не выдержал и разрыдался, закрыв лицо ладонями: — Да отпустите вы меня, ради Бога… Флориан Флорианович только развёл руками: — Куда же я вас отпущу в подобном состояние, раз вы даже с кровати слезть не можете? Вот же придумали! В ту минуту Андрей почувствовал себя каким-то дураком. Его никто не держал, никто не следил за ним, он находился в никем не охраняемом доме, и всё же не мог уйти. «Если сбегу сейчас, быстро назад воротят, а если воротят, то охранять станут». И всё же медлить не стоило. *** В ту субботу за Герцем впервые пришла повозка. Он залез в неё в половине двенадцатого и более не возвращался. Вяземский заметил, что ждать Флориана Флориановича следует не ранее, чем через три дня. — А куда он уехал? — сидя за чаем на веранде, поинтересовался Плесницкий. Он уже мог ходить, хоть и на костылях Эрнест только брезгливо повел плечами: — По делам в город, должно быть. Или ещё куда-то. Шут его знает. — Город, наверное, далеко? — заставить голос звучать ровно до конца всё-таки не удалось, и чтобы скрыть сорвавшуюся на последнем слоге нотку, Андрей поспешно отхлебнул чая. — Прилично. Скажем так, — Вяземский прогнал севшую на краешек чашки муху и улыбнулся, — пешком не добраться, а повозку в наших местах не встретить. Разве что, разбойничью. — А вы почему не поехали? — Но не могу же я вас одного оставить. — А если бы не я? — Всё равно бы не поехал, — тоже отпив из тоненькой чашечки, Эрнест покачал головой, — я, знаете ли, не люблю света и совершенно не скучаю по нему. Андрей кивнул. Сам он отдал бы полжизни, чтобы только очутиться в маменькиной гостиной. Свет хрустальных люстр, запах парфюма, дорогая мебель, шампанское… Всё это в мгновение пронеслось у Андрея перед глазами, и тотчас погасло. — Эрнест? — негромко позвал Плесницкий, слегка наклоняясь вперёд, — а тогда любили? — Тогда любил. — И неужели совсем не скучаете? Хотя бы по друзьям? — Да у меня-то и друзей никогда не было,— Вяземский сделал ещё один глоток, — Так, знакомые, а больше и никого. — Вот оно как. Повисло молчание. Вдалеке медленно угасал закат. Над разросшимся лилейником кружили белые мотыльки с тоненькими, почти прозрачными крылышками. Плесницкий уставился на одного из них. — А я вот скучаю,— вдруг признался он, не отрывая глаз от мотылька. Эрнест посмотрел на него и, как показалось Плесницкому, улыбнулся. — И задумываете побег? — А вам моё желание кажется странным? — Напротив. Но ежели и бежать, то уж сразу в Сибирь. Вы же, кажется, состояли в каком-то тайном обществе вместе с этими… — как их? — Пестелем, Рылеевым, Муравьёвым-Апостолом. Их, кстати, повесили. Известие о том, что тех, кем он ещё совсем недавно восхищался, казнили, не вызвало в Андрее ни малейшего отклика. Ну, казнили и казнили. Более того: Андрей внезапно осознал, что ему нет никакого дела ни до конституции, ни до крепостных, ни до того, кто теперь у власти. Плесницкий даже не подивился этому. — А если вдруг не отправят, куда подальше, то уж наверняка сошлют в жёлтый дом, стоит вам лишь заикнуться о том, где вы были. — Уж лучше жёлтый дом, чем сидеть в заточении, — со вздохом отозвался Андрей. На это Вяземский негромко рассмеялся: — Что ж, хотите поменять одно заключение на другое? Дело ваше. Но здесь хоть чаем поют. Кстати, о чае. А чего вы варенье не берете? Черничное. — Эрнест… — Если опять собираетесь выспрашивать, для чего вас тут держат, можете не начинать, — Вяземский взял блюдце с вареньем и придвинул его к Андрею, — я вам объяснял уже… — Да разве же это объяснение?! — не стерпев, вскрикнул Плесницкий, — вот сами вы, когда сюда попали, неужели не задавались вопросом, для чего всё это? — Я, по крайней мере, не рвался бежать, — Эрнест втянул носом воздух и потёр маленькую царапину на переносице, — впрочем, отчасти вас понять, конечно, можно. Мне не к кому было возвращаться, а у вас же есть мать, сестра. Скучаете, должно быть? Но, поверьте, это пустое. — Вот, значит, как. Андрей уставился на стол. Над блюдцем с вязким чернильно-чёрным вареньем уже мельтешили две жирные мухи. В заварке плавала чешуйка от берёзовой серёжки. Вяземский отогнал мух и стал что-то рассказывать про пользу лесных ягод. Плесницкий не слушал его. — А можно у вас о другом спросить? — в третий раз прервал Эрнеста Андрей,— а как вы… как вы умерли? Вяземский поднял голову и удивлённо посмотрел на Плесницкого: — Дуэль, — улыбнувшись одними уголками губ, сказал он. — А к Герцу как попали? Он был вашим другом? — Герц? Нисколько. Он был кем-то вроде… В общем, если вкратце, он был кем-то наподобие моего поверенного. Я тогда отдыхал на водах и там познакомился с ним. Апартаменты Герца находились на одном этаже с моими. Пару раз он звал меня к себе на завтрак. — А потом? — А потом, я имел неосторожность пригласить на танец графиню Курбатскую. Курбатская была помолвлена — её жених задерживался в столице по делам и приехал позже. А к тому времени уже во всю трубили о моём романе с графиней. Хотя и романа, собственно, никакого не было. Так лёгкое кокетство, le flirt, да и тот ради приличия. Граф Воронов, жених графини, не то чтобы поверил во все эти сплетни… Скажу так: его уязвлял уже сам факт слухов. Воронов оказался горяч на голову и скор на руку. Как итог, я получил перчаткой по лицу. Я не бретёр, но, сами понимаете, отклонить дуэль я не мог — перчатка была брошена прилюдно. Секунданта мне предоставили. Герца же я попросил быть моим поверенным и в случае чего, распорядиться, чтобы моё тело отправили в столицу. Дуэль я, как понимаете, поиграл, а Герц распорядился моим телом весьма своеобразно. — И вы поверили ему? — изумился Андрей, которому вся эта история показалась весьма неправдоподобной, — а если он соврал вам? Ведь вы же могли быть просто ранены! — У меня нет причин не доверять Герцу, хоть он и сволочь. И у вас, к слову, тоже. На это нечего было ответить. Взяв блюдечко, Андрей почерпнул посеребрённой чайной ложкой варенье. Варенье оказалось приторно-сладким.