Здесь оживает тьма

Допрос окончился не на чём. Ни откуда Женя родом, ни что знает про Плесницкого, Павел так и не выяснил. В итоге промучившись два часа, Романов убрал допросные листы. Либо это он задавал неправильные вопросы, либо Женя действительно был блаженным. Так или иначе, добиться внятных ответов от Заретова Павел не смог. Чуть позже, созвонившись с Орловским, Романов узнал, что тот тоже закончил дела и теперь собирается на обед вместе с Юлианом и Наташей. — Пошли с нами? — предложил Валентин, шелестя в трубку натягиваемым плащом. Павел поморщился, зная, что Орловский всё равно не увидит: — Не рановато ли для обеда? Да и этих ведь надо где-то закрыть. — Этих мы закроем с дежурным. Я уломал Зарьку продержать наших подследственных ещё на денёчек в карцере. Так что возрадуемся — уплотнение переносится. — Тогда жду у выхода. На самом деле Павел просто не хотел видеться с Юлианом. Против Наташи он ничего не имел, но вот Белоозёрский… Юлиан представлял сильно ухудшенную версию Елизара. В плане поведения, разумеется. Внешне Белоозёрский напоминал скорее крысу. Тощий, сутулый, с вечно чёрными немытыми патлами, скрученными в куцый хвост. Не чета светлой, как лучик Наташе. «И чем он её зацепил?» — удивлялся порой Романов. Наталья Прокофьевна Колос была двоюродной сестрой Третьяковой и ведьмой чуть ли не в седьмом поколении. Павел же помнил её как улыбчивую девчушку с каштановыми косами и щербинкой между огромными, как у белки, зубами. Окончив химико-технологический, Наташка остригла волосы. А ещё чуть позже почти перестала улыбаться. «Юлька всю радость высосал» — догадывался Павел. Отношение Колос и Белоозёрского нельзя было назвать нормальными хотя бы потому, что Юлиан употреблял. Наташе, как нетрудно догадаться,всё это очень не нравилось. На протяжении десяти лет они сходились и расходились раз двенадцать. Последний разрыв пришёлся, как раз, на конец января. А две недели назад они сошлись снова. Юлиан пообещал бросить. Правда в это уже не верила даже Наташа. Накинув пальто, Романов нагнал Валентина в холле. Выйдя на улицу, они миновали Большой Ордынский переулок, а потом свернули на Пятницкую. Там, через дорогу, находилось кафе Вольтер. Наташа и Юлиан уже ждали под вывеской. Одетая в чёрные палаццо Колос напоминала гондольера. Белоозёрский, одетый в серый плащик и чёрные застиранные джинсы, напоминал интуриста - любителя передвигаться автостопом. — Пашка! Сто лет тебя не видела! — морща маленькую горбинку на переносице, заулыбалась Колос, — где пропадал? — Работа, — лаконично ответил Павел и обнял Наташу. Они правда не виделись почти два месяца. — А, ну да… Как у вас там с этим делом по Нелюдю с Поварской? Есть продвижение? — Если бы было, я бы знал, — тотчас перебил Белоозёрский. Затушив сигарету, он чуть отстранил Колос и вышел вперёд. Павел мысленно завёл глаза, — не забывай, с трупами работаю я. — Должен тебя огорчить, Юль, но вот тут ты ошибся, — Орловский легонько похлопал Юлиана по плечу. В отличает от Павла, Валентин был с ним в хороших отношениях, — Можешь копаться в трупах, сколько душе угодно, но работу со свидетелями твои отчёты не заменят. — Ёпте. А у вас уже и свидетели есть? — Двое. И заметь, один из них напрямую связан с нашим Нелюдем. Правда, Паш? — Правда,— кивнул Романов, — так что, прости, Юль, но Петровку мы обскакали. — Имя-то хоть знаете? Или, как обычно, по приметам проверять будете? — А как же? Эрнест Эрнестович Вяземский. Предположительно тысяча семьсот девяностого года рождения Павел был уверен, что Белоозёрский сейчас выкинет как-нибудь едкую шуточку, и даже приготовился парировать её, но тот только удивлённо взглянул на Романова. — Эрнест Вяземский? — рассеяно переспросил Юлиан, — что-то знакомое. Ах да… Я же, кажется, видел архив на него.. Ещё до увольнения Коромыслова. К Коромыслову огда шмон обещал нагрянуть, и я пришёл помочь архивы рассортировать. Чисто по дружбе. — Юль, а ты что, ещё и дружить умеешь? — Наташа открыла звякнувшую колокольчиком дверь и махнула рукой: — ребят, пойдёмте уже, холодно. — Представь себе, умею. Так вот, у этого Вяземского очень странная биография оказалась, я его потому и запомнил. — А что в ней такого было? — заходя к кафе, обернулся Орловский. — Да то, что биографии этой всего-то листов шесть от силы насчиталось, и все с разными датами. Один за 1820-й год, второй за 1880-й, третий — за 1920-й. Плюс этот Вяземский ещё по-разному везде записан был. То, как вампир, то, как воздушный купец. Мы тогда решили, что в одну папку просто архивы на разных людей засунули. Повесив верхнюю одежду на предусмотрительно поставленную вешалку, все уселись за квадратный стол посередине залы. Поверх тканевых салфеток лежало распечатанное на светло-кофейных листках меню. С винной карты беспечно улыбался Франсуа Аруэ в длинном парике. Похожий парик, должно быть, когда-то носил Долгоруков. — А что ты нам сразу про эти архивы не рассказал? — разглядывая винную карту, спросил Романов, — столько бы проволочек избежали. — А я знал, что это ваш нелюдь? — Юлиан взял меню и разачарованно покрутил в руках, — э, негусто. Интересно, у них хоть эспрессо есть? Я вообще сообразил, что к чему только, когда ты имя назвал. Другой вопрос, почему вы этот архив до сих пор не нашли? — Да потому что твой Коромыслов с перепуга, что по шеям получит, наверняка, спрятал эту папку куда подальше, — перебила Колос, — у него ж не архивы, а сборная солянка была. Чего от идиота этого ещё ожидать? — Не надо! Коромыслов хороший мужик был. — Как же! Алкоголик и скандалист. Я даже не удивлена, что вы подружились. — Туше, — не желая спорить, Юлиан развёл руками, — а что там за свидетели у вас? — обернулся он к Валентину. — Да двое ребят, — Орловский тоже взял винную карту, но почти сразу отложил её, — Один ещё ничего, но зато второй всю душу мне вытряс. И Валентин принялся в красках расписывать, как встретил Плесницкого. Находясь в приподнятом настроении, Орловский активно жестикулировал и говорил очень громко. Это, в свою очередь, раздражало клевавшего носом Романова. — Паш, ты чего замолк? — Наташа осторожно коснулась руки Павла,— спать хочешь? — Ага. Я же всю ночь на Поварской продежурил. А тут ещё эти Плесницкий с Заретовым. Прям застрелиться охота, как в сон клонит. — Самый идиотский способ самоубийства, — очнулся вдруг замолкший на время Юлиан. Колос раздражённо вздохнула: — Ну, понеслось… — Вернее, эгоистичный. Кровь, мозги по всей комнате. А убирать другим. Иное дело — отравление. Не таблетками, разумеется. Я бы, например, если собирался свести счёты с жизнью, именно яд выбрал. А взять если цианид, так вообще сказка — тело потом миндалём будет пахнуть. — Юль, а ты можешь хоть раз хуйню не городить? — Наташа втянула носом воздух и сжала салфетку. Павел заметил, как побелели костяшки на её пальцах, ,— или тебе на работе кровятины не хватает? — А что я такого сказал? «Что такого» он сказал, Юлиан понимал распрекрасно, и именно поэтому, время от времени, ему хотелось вмазать. У Колос, видимо, возникло аналогичное желание: — А знаешь что, Юль, отравиться у тебя всё-таки не выйдет — тебя придушат. — Ну, зачем же душить? — Орловский миролюбиво похлопал Белоозёрского по спине,— максимум — урезать язык. А лучше совсем вырвать. Чтобы лишнего не болтал. — Можно ещё пару раз плётками, как Бестужеву, — достав из кармана Мальборо, Павел на манер Долгорукова зажал сигарету в зубах, — кстати о тайной канцелярии. Валь, так что там у тебя с допросом дальше было? У меня, говорю сразу, ничего. Этот Заретов вообще какой-то странный, тебе не показалось? — А что с ним не так? — Наташа, наконец, отпустила салфетку и повернулась к Павлу. Романов развёл руками: — Да всё. Ерунду какую-то несёт. Не смог даже объяснить, где прописан. У меня бланк только на четверть заполнен, а он сидит улыбается. — А зрачки у него, случаем, не расширены? — Юлиан чуть поддался вперёд. — Слегка совсем. Но сами глаза сильно блестят, как у этого… оленёнка из мультика. — Бэмби. — Да. И теперь ещё его домой тащить. — А почему домой? В карцер ведь можно? — Не можно. Тогда Плесницкого с Заретовым официально оформлять придётся, а Долгоруков этого ой как не хочет. Не дай Бог, появится хоть одно аналогичное убийство. — Ваш Долгоруков дурак, — Белоозёрский тоже взял сигарету и, прикрывшись меню, щёлкнул пальцами. — Поверь, Юль, это не новость. — Нет, я к тому, что нафига вам этих ребят к себе тащить, когда можно без официального оформления передать под охрану? Долгоруков же у вас начальник, кого ему бояться? — Елизар больной до бумажек, — Павел вдруг вспомнил, что кофе ему принесли пять минут назад и сделал первый осторожный глоток. Осторожность оказалось излишний — кофе успел остыть, — истерику из-за малейшего беспорядка в документах закатывает. — Это он из-за кондиций такой. Ему ж за них голову отрубили, вот и… — Орловский зевнул и потёр левый глаз, — вот и носится с каждым листочком. Ой, что-то и я спать захотел. — Приедешь домой — ляжешь. — Надо бы. А то когда теперь высплюсь? У меня же ещё на завтра с Машей культурная программа запланирована. — А этот парень, Плесницкий, правда ни в чём не виноват? — Колос промокнула губы салфеткой и улыбнулась. Она выглядела спокойной, и только на щеках до сих пор горел лихорадочный румянец. — Андрей? Так-то он не убийца, но точняк что-то не договаривает. Кстати, я вот никак не пойму что за операцию над ним провели. — Ну, судя по тому, что ты рассказал, — Белоозёрский деловито поправил уже испачканный в кофе лацкан — скорее всего, имела место быть алхимия. Без философского камня точно не обошлось. Один вопрос — почему с Плесницким всё нормально, а Вяземский спятил? Версия, что обряд был как-то криво проведён — отпадает. Вяземский в этом случае просто не выжил бы. Так что, приглядывай, как следует за своим Плесницким, кто его знает. Вполне вероятно, что он соврал тебе. — Если бы он мне соврал — я бы почувствовал. — Иногда не договорить — тоже означает соврать. Юлиан отодвинул пустую чашку и взглянул на часы. — О, полвторого? Не хочу показаться мразью, но нам… — прежде чем произнести «пора», Белоозёрский вопросительно посмотрел на Колос. Та кивнула: — Да, пойдём, пожалуй. К тому же и у вас перерыв, как полчаса назад полчаса закончился. Наташа снова улыбалась. Вроде бы и искренне, но в самой глубине сузившихся зрачков уже сверкал металлический блеск. Романов знал этот взгляд. Он сам иногда замечал его в отражениях, в последнее время всё чаще. А поэтому был уверен: сегодня Колос обязательно поругается с Юлианом. — Ну что, по домам? — тряхнул головой Орловский, когда вдалеке показалась белые капители Ордынки, — про архив на Вяземского я тогда Долгорукову сам напишу. — Как знаешь. И вот ещё что, — Павел подумал, и как бы неожиданно для самого себя сказал, — я, наверное, Заретова сегодня домой заберу. В лом завтра на Ордынку тащиться. На самом деле Романову просто не хотелась затягивать с неизбежным. Вызвав такси, он забрал Женю и на всякий случай приказал ему молчать. Приказ, впрочем, больше напоминал просьбу. У Романова болела голова. Сев на переднее сидение, он сразу закрыл глаза. Мимо замелькали только-только начинавшие зеленеть деревья и красивые невысокие здания. Но Романов не видел их. Его мысли неслись далеко над Москвой. Сначала в голове вспыхнуло одно очень неприятное воспоминание, всколыхнутое, как раз, недавней ссорой Колос и Белоозёрского. Оно в свою очередь вызвало другое, тоже неприятное и тяжёлое. Романов задумался о собственной жизни. В августе ему исполнится сорок семь лет, а к чему он, грубо говоря, пришёл? «Ни к чему» — прозвучал голове его же, Романова, голос. Тут, в общем-то, можно было бы возразить. Мол, квартира в центре Москвы, машина, высокооплачиваемая должность, пиджак, стоимостью в две зарплаты среднестатистического человека, разве мало? Не мало, конечно же, но помилуйте, не это ведь главное! Временами, Романов чувствовал себя очень одиноко. Особенно угрожающие масштабы это приняло несколько лет назад, после завершения последних отношений. Отношений давно изживших себя, но поддерживающих хрупкую иллюзию стабильности. С Евгением Михайловичем Арсеньевым Романов познакомился при обстоятельствах весьма занимательных. Арсеньев проходил главным свидетелем в одном из нашумевших в середине девяностых дел, а Павел вёл допрос. Как и Романов, Евгений являлся колдуном, однако сферу деятельности выбрал с магией не связанную. Он был куратором в музее. Помимо этого читал студентам лекции об экспрессионизме, иногда рисовал в свободное время. У Арсеньева даже когда-то была собственная выставка, чем он не преминул похвастаться на первой же даче показаний. Изначально Романова привлекла в Евгении или в «Женечке», как он иногда его ласково называл, любовь к искусству. Однажды, это было дней через десять после закрытия того дела, они столкнулись в ночном супермаркете. У Арсеньев в корзине были сыр, бутылка Каберне Совиньон, вишня и два пакетика чёрного быстрорастворимого кофе. У Романова: сигареты, банка молотого кофе и шпроты. — Собираетесь на романтический вечер? — спросил Павел, указав на бутылку. Арсеньев покачал головой: — Если бы. Хочу расслабиться после рабочего дня. И пока оба стояли в очереди, разговорились о Моне, репродукция которого украшала винную этикетку. После они столкнулись ещё раз, а потом ещё и ещё. Романов сам не понял, как у них закрутилось. И тем ни менее, далеко не всё шло гладко. Тревожные сигналы появились в первый же год. Арсеньев был снобом, нарциссом, а ещё ужасающим занудой. Пить вино можно было лишь то, которое ему нравится, читать книги — лишь те, которые он одобрил. И не дай Боже было похвалить при Женечке художника, которого тот не любил. Тотчас летело едкое замечание. Что-нибудь вроде: «ты находишь это привлекательным? Господи-Боже, друг мой, а я ведь считал тебя образованным человеком!». Делалось все это в исключительно шутливой манере, но каждый каждый раз Романов чувствовал горьковатый осадок а солнечном сплетении. Позже, Павел стал подозревать, что Арсеньев изменяет ему. К тому времени он и сам уже поостыл к Жене. Последней каплей стала, казалось бы, незначительная ссора. Романов даже не помнил точно, в чём было дело. Кажется, они поспорили из-за поездки на отдых. — Знаешь что, Паша, я, в отличие от тебя, не могу себе позволить номер под сорок тысяч за сутки. Павел тогда простодушно предложил оплатить всю поездку. На это Арсеньев выкинул следующее: — А вот только подачек не надо. Унизить меня захотел? На кой Арсеньев вообще затеял этот разговор, так и осталось неясным. Но, так или иначе, это стало началом конца. Машина остановилась и, задремавший на время Павел, открыл глаза. Длинный сквер, напротив дома Романова, заливало солнце, но не такое, как утром. Это солнце казалось тяжёлым и холодным. «Хотя бы не пахнет кровью» — подумал Павел. Сунув водителю купюру, Романов обернулся к Заретову: — Вылезай. *** — А сейчас говорить можно? — усевшись на высокую табуретку возле окна, Женя заулыбался. Меж передними зубами Заретова тоже зияла забавная щербинка, но не как у Колос — посередине, а сбоку, рядом с правым резцом. От этого улыбка обретала особое шаловливое выражение. Павлу это не нравилось. С подозрением взглянув на разноцветные кеды, брошенные в коридоре, Романов оперся рукою о стол. — Смотря, что ты собираешься сказать. — Ничего такого. Я хотел спросить про Андрея, он … — С Валентином, — кивнул Романов, — когда следствие закончится, сможешь увидеть его. — Спасибо. Павел посмотрел на Женю. Наверное, стоило предложить ему что-нибудь поесть. От осознания, что теперь придётся кормить этого Заретова чёрт знает сколько, к лицу прилила кровь. Не то чтобы Романову было жалко, его раздражал сам факт. — А зубную щётку, куда положить? Протянутая к Павловому плечу рука так и застыла в невесомости. — А у тебя что, и зубная щётка есть? — И даже зубная паста, — Джесси кивком указал на рюкзак. Озорная улыбка никуда не делась. Романову же стало стыдно за минутное скупердяйство: — Чаю налить?— спросил он,— а щётку в ванную можешь отнести. Во-он та дверь справа. Когда Женя вернулся, Павел потащил его показывать квартиру. — Спать будешь на диване в гостиной, — распахнув лакированный шкаф, Романов вытащил две простыни. Запах стираного белья тут же ударил в нос. Эти простыни Павел исправном кидал в стиральную машину каждые четыре месяца, но так и ни разу не постелил. От этого к запаху кондиционера примешался запах прелости. — Вот подушка, вот наволочка, простыня… Так-с, а одеяло, кажись, в другом отсеке. А вот же оно. Скрученный в рулон плед сам вывалился с верхней полки из шкафа. Заретов поднял его и крепко, как грудное дитя, прижал к себе. Романов захлопнул шкаф. — Если захочешь поесть, можешь залезть в холодильник. Плиту не включай. — Боитесь, спалю вашу квартиру? — Да, боюсь. Павел присел на постель. — Ладно, я спать. А ты иди, вон, всё-таки чаю попей или ложись тоже. — Окей. Кивнув, Заретов уже собрался выходить, но почему-то остановился и как-то подозрительно покосился на Павла. — Что? — Романов поднял глаза. — Вам опять грустно. — А тебе не говорили, что читать чужие мысли невежливо? — А я и не читаю,— Джесси осторожно положил одеяло на край кровати и сел рядом, — просто по вам видно. Наверняка, надумали себе всякого, а теперь переживаете. Могу убрать. Хотите? Павел не хотел. Единственное, чего сейчас желал Романов, это чтобы Заретов ушёл и больше не заговаривал с ним. Желательно, никогда. — Нет. Иди. — Уверены? Может, убрать всё-таки? Вам тогда и спать будет легче. Хотя я бы на вашем месте не ложился лучше, а то всю опять ночь проворочиетесь и уснёте только под утро. У вас ведь всегда так случается? А ещё вам постоянно какие-то сны дурацкие снятся. Серые и однообразные. Из-за них вы не высыпаетесь, даже если ложитесь рано. И из-за них же у вас утром туман в голове. Только сегодня было по-другому, верно? — Допустим. Павел медленно выдохнул. Он думал было прикрикнуть на Заретова, чтобы тот не приставал, но вместо этого только подпёр голову кулаком. — Я очень не люблю, когда со мной носятся, Женя. Ты — подозреваемый, я — следователь, и никак больше. Никакое панибратство я в своей квартире не потерплю. И разговаривать с тобой буду лишь в том случае, если ты решишь рассказать что либо касающееся непосредственно Нелюдя с Поварской. Прозвучало до того официозно, что самого потянуло поморщиться. И тем не менее строгий тон возымел своё действие: Заретов молча поднялся, сгрёб выданное ему бельё и вышел за дверь. Не было похоже, что он испугался или обиделся. «Скорее, не захотел спорить с идиотом» — подумал Павел. Оставшись в одиночестве, Романов тоскливо оглядел опустевшую спальню. «Чисто и пыльно». По светлому паркету от окна тянулись два жёлтых прямоугольника. Они спотыкались об кровать и ложились на скомканное одеяло. Если бы Романов удосужился протянуть руку, солнечный луч позолотил бы его пальцы. Павел представил это, но делать не стал. И тут на Романова нахлынуло отчаяние. Джесси был прав: Павел надумал себе «всякого», и теперь это «всякое» пожирало его. Медленно и безжалостно. У призраков Романова были крепкие зубы. Мысли то и дело возвращались к Арсеньеву. К курорту, на который они так и не поехали, и ссорам, которые так и остались невыясненными. А ещё к гниющим на полках простыням. Призраки подбирались всё ближе. Стоило лишь попытаться уснуть, они бы впивались в глотку. Павел знал это. Поэтому, просидев ещё немного, тупо пялясь перед собой, он всё-таки дошёл до ванны. День ужасающе напоминал вчерашний. Вся та же рутина, всё те же призраки. Впрочем, вчера не было Жени. Заретов, к слову, вёл себя подозрительно смирно. Павел даже на всякий случай заглянул к нему, опасаясь, чтобы тот не удрал. Но Джесси притихонечко сидел в наушниках. Увидев Павла, он доброжелательно улыбнулся. Романов прошёл мимо. Волосы так же липли ко лбу, кофе — горчил нёбо. Павел пил его большими торопливыми глотками, будто куда-то опаздывал. На деле же спешить Романову было некуда. Раньше львиную долю времени занимали работа, встречи с друзьями, в основном с Орловским и Третьяковой, и Арсеньев. Когда же Арсеньев отпал, у Павла сразу выявилась огромная дыра в расписании. До поры, её получалось забивать работой. Романов выходил в выходные, засиживался допоздна в офисе. Благо, предлог для этого имелся основательный — чего-чего, а неразберихи с бумагами в обоих подразделениях хватало. А тут ещё Нелюдь с Поварской. Однако предлог оставался предлогом. Признать, что после Арсеньева, ему, по сути, к некому пойти, у Романов получилось только половину. Вот и сейчас Павла подмывало солгать себе, найдя удобную причину в виде Заретова. Мол, посадили на шею этого Джесси, торчи теперь с ним весь выходной. Но подобная ложь просто бы не сработала — слишком очевидной была истина. Когда Романов размышлял об истине, на кухню вошёл Женя. — Можно я чаю налью? — Наливай, — разрешил Романов. И зачем-то добавил: — Можешь ещё конфету взять. Залив чайный пакетик кипятком, Заретов взял халву в шоколаде. Павел пододвинул табурет к окну. На площадке перед домом гуляла молодёжь. Некоторые садились на лавочки, болтая и держа на коленях пакеты из Макдональдса. Другие — располагались на прямо на бортике временно неработающего, заваленного не стаявшим снегом фонтана. Ещё одна небольшая группка ребят толклась вокруг уличного музыканта. Мальчик лет двадцати пел что-то на английском. Рядом с блестящим мешочком скакал парнишка помельче. Видимо, брат первого. Парнишку сторонились и старались обойти. Тот не сдавался, снова и снова протягивая прохожим мешочек. Поняв, что песня «не работает», первый решил обратиться к классике. Романов узнал мелодию первых аккордов. Причём не один он. Эта песня была бессмертной, и уже на первом «All you need is love» к музыканту стал сползаться народ. — Обожаю Beatles, — подойдя ближе, Джесси опустил ладонь на батарею. — Почему-то не удивлён, — усмехнулся Романов. В юности он тоже слушал Битлз. На костях вместе с Тоней и Валей. Yellow submarine, Yesterday и эта самая All you need is love, записанные на чьих-то сломанных рёбрах и ключицах, до сих пор пылились у Орловского на даче. — Вам тоже нравится? — А это вопрос или утверждение? Женя засмеялся: — Это вопрос. Но судя по тому, что вы уточнили, его можно считать утверждением. Кстати, не против, если я покурю? Заретов многозначительно взглянул на стоящую рядом с комнатной пальмой пепельницу. Павел взял её и поставил перед Женей. — Только не травку. Джесси тотчас полез в карман и достал пачку, смятую до такой степени, что на потрескавшемся глянце уже нельзя было различить логотип. — Ой, а зажигалки не будет? Павел молча щёлкнул пальцами — над широкой ладонью задрожало рыжеватое пламя. Заретов прикурил от него. Нагибаясь, он случайно задел волосами запястье Романова. Павел не вздрогнул, но по руке щекоткой пробежались искорки мурашек. У Заретова была интересная энергетика — лёгкая, но ощутимая при этом почти физически. Романов никогда не встречал такую. — Слушай, а ты давно в Москве? — Павел зевнул и потянулся к чашке, — мне для отчёта надо, ты же мне толком ничего и не рассказал. — А вы у меня ничего толком и не спрашивали, — Джесси коротко затянулся и стряхнул пепел,— А в Москве я около двух месяцев. — Выходит, Плесницкого ты встретил сразу, как прилетел? А где до этого был? — Летал, — просто ответил Заретов. —Оно понятно. Я имею ввиду, откуда именно ты летел? — Да я уже и не помню. Я много где был. Потом в Москву прилетел. Там воздушных купцов встретил, а на следующий день — Андрея. Я вам утром рассказывал. — А ты раньше с воздушными купцами встречался? — Да, но с другими. — Значит, обычно ты сам по себе? — Ну, как вам сказать? — Заретов мечтательно посмотрел на небо, а потом обернулся к Романову, — так получается. Хотя летать в компании мне нравится больше. — А сам ты тоже воздушный купец? — Нет. Я просто так. — Ясно всё. И вот ещё насчёт Плесницкого… — Романов снова зевнул и провёл ладонью по влажным волосам, — как ты вообще понял, что Андрей из ваших? — Почувствовал. — А, ну да, ты же прорицатель. Он сразу тебе всё рассказал? — Это вы тоже уже спрашивали. И нет. Рассказал он мне всё только на третий день. — И ты не испугался? — А чего мне бояться? Мне стало жаль его. Женя развёл руками. На столе рядом с ним поблёскивали чайная ложечка и смятая обёртка от конфеты. Поблёскивали бусины на запястьях Заретова. Узкие ладони, разукрашенные выцветшей хной, лежали неподвижно. Задумавшись, Павел невольно задержал на них взгляд. И тут ему отчего-то вспомнился недавний сон. Павлу стало невыносимо тоскливо, не то страшно, не то тревожно. В голове закрутилось какое-то воспоминание, за которое Павел опять никак не мог за него ухватиться. Оно-то его и мучило. Мысли слились в кашу, лицо запылало. — Опять себя плохо чувствуете? — разрисованные пальцы коснулись костяшек Павла. Романов дёрнулся. — Нет. Давление упало. Сделав глубокий вдох, Романов притянул к себе кофе. Тёплую чашку захотелось прижать к солнечному сплетению и просидеть так секунд тридцать. — Так-с, что-то я совсем раскис тут с тобой,— Павел всё-таки отпустил чашку и улыбнулся, — Давай-ка что ли… А вот закончить не смог, ибо совершенно не представлял, что ему делать с Заретовым. «Давай-ка что ли… чаю попьём»? Так уже пьют. Вернее, Заретов — чай, а Романов — кофе. «Допрос продолжим»? А что ещё спрашивать? Джесси тем временем достал вторую сигарету. Павел вновь щёлкнул пальцами. Когда Заретов курил, то выглядел странно взрослым. Эту самую «взрослость» выдавали в Жени глаза. Павел заметил, что они у Заретова были очень усталыми. Не измученными, как у самого Павла, а именно усталыми. «Древняя усталость, — подумал Романов, — древняя и глубокая». — Больно было? — взгляд снова зацепился за перебитые ладони. — В общем-то, больно, — Заретов потёр руки. Павел кивнул. Среди воздушных купцов частенько распространялись разные, иногда весьма экзотические культы. Однако что-нибудь из ряда вон выходящее встречалось мало. Эти ребята вообще слыли миролюбивыми, и истязания, бичевания или, например, распятия, не практиковали. Максимум — LSD с травкой. Это насколько знал Павел. Но всё в этой жизни меняется. Тишину нарушил голос Заретова: — А давно у вас давление скачет? — Около года уже. А что, так хочешь меня вылечить? — Ну, вы же всё равно не дадите. — Не доверяю любительской магии. — Как знаете. Громко отхлебнув чая, Джесси отставил чашку и вдруг придвинулся Павлу. — Ну, а теперь-то что? — Романов чуть отстранился. От волос, рубашки и даже рук Заретова пахло ладаном. Не то чтобы этот запах был неприятен, просто Павел не привык нему. Все его вещи пахли либо стиральным порошком, либо парфюмом. Причём бледным и безликим, как заметил Орловский. — Что? — повторил Романов и даже улыбнулся. — Просто. Не привык Павел и к присутствию кого-либо ещё в своей квартире. Но Джесси почему-то совсем не мешал Романову. Не раздражал даже потрёпанный, брошенный в коридоре, рюкзак. Серый, весь заколотый пёстрыми значками, он лежал рядом с нечищенными ботинками Романова. Там же валялись и те самые разноцветные кеды. Павел видел их разметавшиеся по полу шнурки и заштопанную сбоку дырку. — У вас очень много обид накопилось, — задумчиво сказал Женя, и Романов на этот раз не удивился его словам, — но в том-то и беда, что решить вам их уже не с кем. Вы же с теми людьми, с которыми поссорились, не видетесь больше. А неразрешённые обиды не уходят и гнетут вас. Это даже не обиды, а вопросы. Вы их потому и отпустить не можете, потому что ответа не получили. — Вот оно что? — Романов потёр щёку. Та заросла колючей, но пока невидимой щетиной, — и что ты предлагаешь? — Помочь. По уставу Павел должен был отказаться. По уставу, Павел вообще не должен был заговаривать с Женей. Но потому же уставу, Павел не имел право тащить Заретова в свою квартиру. А потому, немного подумав и как бы пересилив ту часть себя, никак не хотевшую переступать границы формального общения, Романов сдался: — Ну, помогай в таком случае.