Здесь оживает тьма

— Заходи! Куртку можешь в коридоре повесить, — стянув с шеи шарф, Орловский потянулся за тапочками. В отличие от Романова, в квартире Валентина ещё присутствовали следы жизни: на столе стояла забывая с вечера тарелка, по цветному кафелю бегала перепуганная кошка. Заметив незнакомца, она выпучила жёлтые, как у тигра, глаза и забилась под тумбу. — Стесняется, — пояснил Орловский. Затем, проведя краткий экскурс по кухне — показав, как включается плита и где хранится посуда, — он повёл Андрея в гостиную. Там царил относительный кавардак. Большое, под потолок, окно зашторивали винного цвета гардины, все уже в мелких зацепках от кошачьих когтей. Посередине стоял узкий диван, рядом — криво повёрнутый столик. Через матовое стекло последнего свешевался брошенный накануне галстук. Орловский подобрал его, а потом подошёл к окну и раздёрнул загромыхавшие лювермсами гардины. Комнату тут же наполнило ярким светом. — Какой день сегодня хороший, — щурясь на солнце, улыбнулся Валентин. Ответа не последовало. Андрей хмуро таращился на Орловского, застыв на пороге. Валентин хотел было пошутить, что Плесницкому, как вампиру, требуется разрешение, чтобы войти, но вовремя осёкся. «Надуется, чего доброго». — Вот тут ты будешь спать. Диван раздвигается, если что,— вновь улыбнувшись, Валентин слегка накренил спинку, как бы показывая, как работает механизм. — Ладно,— опять последовал односложный ответ. Орловский снисходительно взглянул на Андрея. У него самого был ребёнок, и подобные фокусы не вызывали удивления. Кстати о детях. — Я сегодня вечером дочку приведу. При ней колдовать и вообще заговаривать о магии не вздумай. Я скажу ей, что ты мой коллега по работе. А работаем мы на фирме. — Хорошо, — Андрей, наконец, прошёл в комнату и, помявшись с пару секунд, положил рюкзак на диван, — я и колдовать-то не умею. А ваша дочка, выходит, не знает, что вы колдун? — Не знает. — И она сама не ведьма? Я просто думал, магия по наследству передается. — Это только в том случае, если и мама, и папа колдовать умеют, — пояснил Валентин, — в моём случае колдовать умею только я. Маша взяла одни мамины гены. В общем, мне повезло. Повезло — не то слово. Когда Валентин узнал, что Лиля, с которой он тайком встречался уже два месяца, беременна, это было ещё полбеды. Их отношения не тянули на серьёзные, Лиля оставлять ребёнка не хотела. Валентин вздохнул спокойно. Но тут вмешались родители Лили. И вот тогда развернулась настоящая катастрофа. Долгоруков чуть не придушил Валентина. «Резинку надевать научись, идиот! Говорил!.. Говорил сто раз: нельзя встречаться, дружить, а уж тем более трахаться с теми, кто к нашему учреждению отношений не имеет! Вот что ты будешь делать, если ребёнок со сверхспособностями родиться?» Орловский не знал, что он будет делать. Он стоял, отведя глаза и слушая беспрерывный поток оскорблений, льющейся в его сторону. Долгоруков вцепился в Валентина, как цербер: тут Орловскому припомнили и все не написанные отчеты, и три проваленные операции. Даже пиджак Валентина, и тот чем-то не угодил Елизару. Но как уже было сказано, Орловскому повезло. Маша родилась самым обыкновенным младенцем. Никаких сверхспособностей у нее не замечалось. Обычно «дар» проявлялся в возрасте семи-восьми лет. В сентябре прошлого года Маши исполнилось десять, и Орловский уже не волновался, что этот самый «дар» когда-нибудь ещё напомнит о себе. А вот самому Орловскому следовало быть осторожным. Он один раз уже «прикурил» при дочке от пальца. Маша, на счастье, ничего не заметила. Но после того случая, Валентин решил, что впредь травить ребёнка сигаретным дымом не будет. — Уйду я, где-то в половине пятого. А пока давай-ка я ещё раз расскажу, что у меня тут и как. Вон там, — Орловский указал в сторону коридора, –– ванная с туалетом. Моя спальня через стенку от этой. А там дальше, напротив спальни, вторая гостиная. Я в ней, скорее всего, сегодня лягу, если Маша — это моя дочка, —на ночь останется. Вот, в общем-то, и все. Ладно, ты голодный, наверное? — Нет, — Андрей даже не обернулся. — Не ври, ты с двенадцати утра ничего не ел. У меня куриный бульон есть и штук пять роллов. — Спасибо, я не голоден, — это было уже сказано твёрже. Плесницкий по-прежнему не смотрел на Валентина, и только сильнее сжимал лямку старенького рюкзака. Вздохнув, Орловский опустился рядом. — Послушай, — сказал он, проводя ладонью по волосам, — я хорошо понимаю твою позицию: ты пришёл к нам с чистыми помыслами, хотел помочь, а тебя, вместо благодарности, арестовали да ещё заперли в квартире какого-то дяди Вали. Тебе обидно, неприятно, возможно, даже страшно. Это все ясно. Но пойми и ты нас. Меня. Вот представь ситуацию: дело висит, через каждые две недели находят по трупу, улик нет. И тут приходишь ты, такой молодой-красивый, и заявляешь, что не только знаешь, кто убийца, так ещё и знаком с ним лично. Вот как я, по-твоему, должен был поступить? — Вы до сих пор мне не верите? — Плесницкий сильнее впился в несчастную лямку. Орловский причмокнул языком и покачал головой: — Мы это уже обсуждали уже десять раз. Лично я — верю, но правила тоже ещё никто не отменял. — Я вас понял. «Ни черта ты не понял» — подумал Валентин. Видя, что разговор не клеится, он переменил тему: — Ну, что обедать-то пойдём? И опять Валентину ответили молчанием. Понемногу это начинало раздражать. Поставив в микроволновку бульон, Валентин вытащил из холодильника роллы. — Палочек у меня, к сожалению, нет, но зато есть вилка. Андрей посмотрел на положенный перед ним прибор и внезапно спросил то, что никак не вязалась ни с палочками, ни с вилками: — А ваши люди сейчасу нас на квартире? Орловский в это время вытаскивал разогретый бульон. Обернувшись, он растерянно пожал плечами: — Ну, да. В засаде. — И они убьют его, когда он появится? — Сначала арестуют, а потом, если докажут вину… — Спасибо. Относилось ли это «спасибо» к бульону, Валентин так и не понял. Просидев ещё пять минут в прерываемой лишь жевание тишине, он подумал, что Павел не был уж настолько неправ, когда говорил, что не собирается ни с кем нянчиться. В случае Романова, «нянчиться» означало вести себя дружелюбно. Впрочем, Заретов не показался Валентину букой. Наверное, всё-таки правда им с Павлом стоило поменяться: Валентин бы взял Заретова, Романов — Плесницкого. Так было бы лучше, но не логичнее. — Слушай, а как этого паренька зовут, который с тобой пришёл? Я забыл. — Женя, — отложил ложку Плесницкий, — а что? — Да так просто. Считай, для отчётности. Женя. Вот кого-кого, а его действительно было жалко. Валентин вообще не понял, чего Романов так взъелся на этого несчастно ребёнка. Хотя Павел вообще в последнее время вёл себя непонятно. Не то что бы странно, скорее не так, как обычно. «А чему удивляться? — Орловский перехватил волосы в хвост, а второй рукой зашарил по подоконнику. Не найдя резинки, он разжал хватку, и взъерошенные кудри разметались по спине, — расставание никого не красит». И правда: Валентин хорошо помнил сколько раз сам уходил в себя, после очередного, пускай даже «бескровного» разрыва. Ненадолго, но всё же. За всю жизнь у Валентина были и женщины, у мужчины. Но и с теми, и другими всегда выходила какая-то мура. По сути своей хороших отношений у Орловского никогда не было. За то были плохие. И именно они были первыми. «Да какими это вообще были отношениями? — прозвучал в голове Валентина его же раздраженный голос, — так глупость одна…». Но хуже всего было то, что последствия тех самых отношений всплывали и по сей день. Сколько же лет с тех пор прошло? Поджав губы, Орловский попытался вычесть из сорока двух девятнадцать. Запутался. Решил вычитать по-другому. «Девять минус два, равно — семь. Сорок минус семь, равно — тридцать три. Тридцать три минус десять — двадцать три. Ебать». Длинные тени были не только у старых грехов… Теперь же, по прошествии стольких лет, всё это, конечно, не имело значения. Ранка не оставила шрама. Но несуществующий шрам время от времени зудел. Не болел, а именно зудел. И Орловский до крови расчёсывал зажившую кожу. — Если захочешь ещё поесть, холодильника в твоём распоряжение, — почти точь в точь повторил Валентин фразу Романова, — Полотенце тоже можешь брать любое. У тебя из вещей-то есть что-нибудь на сменку? — Нет, — оставив ложку в лишь на треть убавившемся бульоне, Андрей поднялся, — Я же не знал, что вы меня арестуете. — Хорошо, тогда дам тебе что-нибудь из своего, а завтра попрошу передать твои вещи. — Ладно. В этот раз Плесницкий даже не стал протестовать. Орловский мысленно подивился этому. «Ну, и славно, что не спорит». Настроение у Валентина было распрекрасное. Он уже предвкушал, арест Нелюдя и как после будет праздновать его в Морковнице. Разумеется, не обойдётся без бумажной волокиты, но это всё так, пустяки. Дело Нелюдя вымотало Орловского. Закрыть его — означало вздохнуть свободно. А кислорода Валентину не хватало, как никогда. Мысль о том, что всё скоро закончится, грело душу. Картина вырисовывалась ясная: неправильно проведенный обряд и его последствия в виде повреждений нервной системы и некоторых физиологических отклонений./ И всё же среди всех этих воодушевлённых мыслей, как муха в варенье, маячила одна вызывающая в некоторой степени беспокойство. Белоозёрский сказал, что криво обряд проведён быть не мог. Орловский сам уже об этом думал, но понять, что именно сделали с Вяземским не так, не смог. «А вдруг ещё аукнется обряд этот» — тенью мелькнуло в голове Валентина. Мысль эту он попытался побыстрее отбросить, отвлёкшись что-нибудь более заманчивое, вроде посиделок в Морковнице или возможной премии. И отбросил. Орловский начал планировать остаток дня. Сначала он заедет за Машей. Кстати, надо предупредить, чтобы она сама спустилась к нему. Подниматься и разговаривать с Лилей, Валентину до отчаянья не хотелось. Потом в обязательной программе поход за куклой — это займёт около часа. Потом быстренький перекус в каком-нибудь излюбленном детьми месте типа Макдональдса или Ростикса, а потом поход в театр. Тут Орловский сообразил, что выйти следует, всё-таки, заранее. Зная Машу, выбор куклы уж никак не ограничится одним часом, а «быстрый перекус» — двадцатью минутами. — Я, наверное, уйду пораньше, — Валентин зевнул и привычным жестом оправил рубашку, — буду не раньше одиннадцати. Вот мой номер на всякий случай, — взяв валяющийся на подоконнике блокнот, Орловский быстро начеркал одиннадцать скачущих цифр, — телефон в коридоре. О том, что городской теперь прослушивается, Плесницкий, естественно, не догадывался. Была хоть и не большая, но надежда, что Андрей захочет как-нибудь предупредить Вяземского. Насыпав кошке «про запас» корма, Орловский влез в голубые, дранные на коленях джинсы. Театр, в который он собирался, был совсем небольшим и не требовал обязательного костюма. Напротив, костюм оказался бы, скорее, неуместен. Валентин улыбнулся себе в зеркало. День, как нельзя, складывался удачно. Единственное, Орловского немного беспокоило наличие Андрея в квартире. С другой стороны, Плесницкий не считывался, как убийца. Аура у Андрея была хоть и сложная, но не тяжёлая, без примесей чужой крови. Главное, чтоб Долгоруков не узнал, что Валентин приводил домой дочь. — Ладно, я пошёл, — Орловский заглянул на кухню и махнул Плесницкому рукой. Тот до сих пор таращился в тарелку. — До свидания. Телефон затрещал уже когда Валентин выскочил за дверь. Орловский решил, что это Романов ответил на посланное полчаса назад смс: «Как успехи? Что мальчик?» А поэтому открыл мобильник только в такси. На синеватом экране высветилось уведомление. Но эсэмэска была не от Романова. Валентин нахмурился, нажал на большую плоскую кнопку посередине клавиатуры, а затем его лицо покраснело. Трясущемуся от злости руками, Орловский быстро напечатал: «А на хуй бы ты не пошёл?». Успел подумать. Стёр и напечатал уже другое смс: «Я не могу. У меня планы. И не забывай, сегодня мой официальный выходной». После этого захотелось выбросить телефон. Долгоруков, как никто иной, умел быть сволочью. В этом Орловский убедился достаточно твёрдо и достаточно давно. Двадцать три, — мать их, — года назад.