Здесь оживает тьма

Квартира Долгорукова находилась на Знаменке в красивом доме цвета разбавленного кофе. Сам дом был старым. С высокими потолками и окнами под эти самые потолки. мозаичными подъездами и строгими пузатыми колоннами на входе. Вполне в духе Елизара. Квартира так же не уступала в помпезности. Но не броской или гротескной, а скорее скрытой, как бы интеллектуальной. В спальне, — самой большой из двух комнат Долгорукова, — помещались постель, полка с книгами и шкаф под старину. В углу стояло купленное невесть по какой причуде трюмо. В панораме его тройного стекла отражалось скомканное одеяло, на которые, Елизар Лукич и упал, едва вернувшись домой. Долгоруков даже не стал раздеваться. Вынул только ремень, а затем так и уснул в брюках и пахнущей парфюмом рубашке. Но проспал Елизар недолго. Пять часов, с учётом, что до этого не ложился вовсе. А проснувшись, минут десять разглядывал пятна на потолке. Потом пошёл в душ. Там простоял ещё минут двадцать. Не вытираясь, он обмотал длинное махровое полотенце вокруг бёдер, так и вышел из ванны. Позже, уже на кухне, всё также стоя босиком и в одном полотенце, Долгоруков заваривал себе кофе. Несмотря на то, что было только двенадцать, кухню окутывал сероватый сумрак. Этот сумрак являлся неотъемлемой частью квартиры на Знаменке. Он был здесь всегда, даже в самые ясные дни, и Елизар давно привык к нему. Долгоруков подавил зевок, втягивая ртом воздух. Капли на его плечах потихоньку высыхали. Высыхали и скрученные в «гульку» волосы. Долгоруков глядел в чёрную полость чашки, пошедшую по краям мелкими коричневатыми пузырьками, и думал, что теперь делать дальше. Какие распоряжения отдавать и, главное, кому? Ну, хорошо, Плесницкого с Заретовым он, допустим, пристроил, а значит то, что они сбегут можно не волноваться. В квартире Вяземского поставил засаду. Договорился, чтобы составили фоторобот. Вроде всё. Всё, да не всё. Долгорукова не покидало мерзопакостное ощущение, что он забыл сделать что-то важное. С другой стороны, что ещё можно было предпринять? Только и оставалось, сидеть и ждать. Но ждать для Елизара означало — бездействовать. Бездействовать же Долгорукову не позволяла его натура. Сколько Елизар себя помнил, он всегда что-то делал. Лез в заговоры, налаживал связи, интриговал, брал взятки, продавался с потрохами… В итоге доинтриговался до того, что был обезглавлен. «Смерть» несколько образумила Долгорукова, но пыла не поубавила. Оставив политику, Елизар полез в магию. При этом в магии Долгоруков засел задолго до своей казни под Ростовом. Всё началось с Нептунова общества. Затем был Орден Фэба, в который Елизар вступил после смерти Петра. Колдовством от рождения Долгоруков, тогда ещё Долгорукий, не обладал, но зачатки имел основательные. Поговаривали, где-то в истоках его родословной затесалась ветвь, берущая начало от древних колдунов. Правда это была или нет — неизвестно, но тем ни менее, магии Долгоруков обучился быстро. Так же быстро Елизар обзавёлся и нужными знакомствами. Последнему, как нельзя лучше способствовала его «посольская деятельность». А дальше началось продвижение в Ордене Фэба. Сам орден зародился давно, в году тысяча четыреста каком-то, когда Иннокентий XIII выпустил небезызвестную буллу, а Генрих Крамер, пользуясь ситуацией, издал «Молот Ведьм». Именно тогда в Риме образовались первые предвестники великого в будущем ордена — группки колдунов, объединявшиеся в братства. К восемнадцатому веку это было уже огромнейшее общество, разбросанное по всей Европе. Но как ни парадоксально, именно в то время орден почти утратил прежние идеи. Магия вошла в моду. Гадалок и астрологов звали в салоны, подпускали к своей руке монаршие особы. Больше не надо было прятаться от инквизиции. Встречались, конечно, инциденты сожжения, но это были так, частные случаи. Тогда-то, в десятых годах уже девятнадцатого столетия, было решено распустить орден. А вместо него создать новый орган, отвечающий за учёт колдунов и прочих аномальных существ. Короче говоря, следящий за тем, чтобы эти аномальные существа не отсвечивали и внимание к себе не привлекали. Подобный орган для удобства должен был находиться в каждом городе. Затем от каждой страны выбрали по группе колдунов, взявших на себя обязанности магистров. Долгоруков находился в их числе. Под его «опеку» попали Санкт-Петербург и Москва со всеми близлежащими к ним окрестностями. Группу колдунов тотчас нарекли «Верховным советом». Так Долгоруков стал верховником, считай, во второй раз в жизни. Со смертью же и воскрешением Елизара дела обстояли куда сложнее. Такое иногда случалось: человек умирал, чаще всего от неестественной смерти, а затем через пару дней после похорон, просыпался в паре вёрст от своей нетронутой могилы. Вслед за воскрешением следовали другие два обязательных побочных эффекта –– парадоксальное долголетие и практически полное отсутствие старения. Долгорукову вообще повезло — он очнулся, сбросив, ни много, ни мало, двадцать лет. Случались и другие паранормальные казусы. Например, иногда люди, не имеющие никакого отношения к магии, открывали в себе способность в левитации. Сам этот феномен, — внезапное воскрешение, — Долгоруков называл «глюком в мироздании». Принцип его работы как-то спьяну очень хорошо объяснил бывший лучший друг Долгорукова, тот самый Коромыслов: «этот, как ошибка на компьютере, когда ты хочешь удалить какую-то программу, а тебе высвечивается, что удалить её нельзя, потому что она открыта в настоящем времени. Но на деле-то она ни фига не открыта, вот в чём фишка!». Елизара подобное объяснение вполне устраивало. Да и что могло его не устраивать, когда о казни напоминал теперь только неприметный шрам, пускай тянущейся через всю шею и иногда кровоточащий? Долгоруков даже не помнил, сколько ему по-настоящему лет и какого цвета были его глаза. Говорят, у некоторых они меняли цвет после «глюка в мироздании». Естественно, можно было зайти в интернет, пробить своё старое имя, но взгляд, вслед за датой рождения, непременно бы зацепился за что-нибудь ещё. Долгоруков бы не вытерпел бы, и крутанул вниз курсор мыши. А там обязательно бы наткнулся на какую-нибудь омерзительную ложь о самом себе. Или, того хуже — омерзительную правду. Поэтому Долгоруков никуда не лез и всем говорил, что ему сорок три года Допив кофе, Елизар намазал лицо дорогим шведским кремом премиум класса, натянул бельё и опять лёг в кровать. Обычно все свободные дни Долгорукова проходили по схожим сценариям: он просыпался, мыл голову и шёл завтракать чем-нибудь лёгким в ближайшее кафе. Потом гулял по Арбату. Потом обязательно заходил в маленький букинистический магазин, в том самом знании, где впервые напечатали «Мастер и Маргарита», и, проторчав там около часа, приобретал какую-нибудь антикварную книгу, чтобы затем, не читая её, закинуть на полку. Иногда Елизар встречался с другими верховниками. Иногда ездил на массаж и иглоукалывание, — молодость хоть и вечная, но и её приходилось поддерживать, — или, если погода позволяла, прогуливался по Никольской. Подобный образ жизни нравился Долгорукову, но с появлением «Нелюдя» всё полетело в тартарары. Долгоруков не высыпался, просиживал все выходные на работе, и только и делал, что куда-то постоянно спешил. Поэтому внезапно освободившийся день поставил Елизара в тупик. Мысленно он уже составил план на ближайшие два часа: заставить себя подняться, позавтракать и ещё раз пересмотреть допросные листы Плесницкого и Заретова. Дельным из всего перечисленного, казалось только последнее. Но Долгоруков уже два раза перечитывал показания. И если с Заретовым все было более или менее ясно, то показания Плесницкого вызывали какое-то смутное беспокойство. Было в них нечто странное. Точнее, напротив, в показаниях Плесницкого как будто бы чего-то не хватало. И именно это не давало Елизару покоя. Своим делом Долгоруков занимался уже больше двух столетий и, хоть деятельность отделения по сыску и ловле временами напоминало возню в песочнице, кое в чём да разбирался. Первым наперво нужно было обращать внимание не только на то, что говорит потенциальный подозреваемый, — а Андрей, по мнению Долгорукова, являлся именно таковым, — но и на то, чего недоговаривает. Недоговаривал же Плесницкий много о чём. Вся поведанная им история так и зияла белыми пятнами. Возможно, это объяснялось некоторой неосведомленностью Андрея… И всё-таки Долгоруков не доверял ему. Подумав немного, Елизар решил, что обоих подозреваемых нужно было отправить с Романовым. Легкомысленный Орловский мало подходил на роль надзирателя. «Наверняка даже следить за Плесницким не будет». Хотя, что там! Елизар и сам хорош. Доверить Валентину Бог знает кого! Смешно же. Или нет — страшно. Заколет этот Плесницкий Вальку среди ночи, а ему, Долгорукову, отвечай. Взяв с этими мыслями телефон, Елизар быстро напечатал коротенькую эсэмэску: «Планы поменялись. Сегодня всю ночь дежуришь на Поварской.». И почти сразу получил ответ: «Я не могу. У меня планы. И не забывай, сегодня мой официальный выходной». Что ж, попытка — не пытка. Удивительно, что Орловский откровенно не послал его на три буквы. Что за планы были у Валентина, Долгоруков догадывался. Наверное, собирался дрыхнуть до самого вечера. Елизару и самому бы не мешало поспать. Но Долгоруков редко спал днём. Он, как и Романов, чувствовал себя после этого ещё хуже, вот и сейчас был какой-то полудохлый. «Выпить что ли?» — мелькнула в голове шальная мысль. Взять вина в магазине на первом этаже, как тогда в далёком тысяча семьсот тридцатом году, когда не удалась и с треском рухнула его первая по-настоящему крупная авантюра. Ещё бы! Поползновение на трон. В итоге Долгоруков легко отделался. Но уже тогда, в ту злую январскую ночь, когда подвывала вьюга и страшно скрипели ставни, понял— история эта ещё о себе напомнит. Так и случилось спустя девять лет, когда рухнул уже другой его замысел. Когда в лицо полетели обрывки бумаги, на которую он возлагал столько надежд. Тогда-то до императорских ушей долетело эхо той первой неудачи. А дальше последовали допросы, ссылка, соловки, пытки и, наконец, казнь. Вино из магазина вряд ли бы горчило как то, которое он пил далёкой январской ночью, но и его Долгоруков решил отложить до вечера. А сейчас, для успокоения своего, достал и ещё раз перечитал допросные листы. Успокоения не последовало. Напротив, Елизар разнервничался ещё сильнее. Нет, всё-таки не следовало доверять Орловскому допрос. Валька — дурак, вопросы толком задавать не умеет. Лучше б уж Пашка, ей-богу, с обоями разбирался. К слову, неплохая мысль. Пусть этот Плесницкий живёт пока у Валентина, но повторный допрос проведёт Романов. Авось, хоть какой-нибудь толк выйдет. Вслед за допросными листами, Долгоруков перечитал отчёт патологоанатома, нагло сфотографированный на цифровой фотоаппарат Белоозёрского. Внимательно сверил его с показаниями Плесницкого, выписал некоторые показавшиеся занятными детали. Снова сверил с показаниями Плесницкого. Показания не то чтобы не сходились, опять же в них не хватало чего-то важного. Это «важное» Долгоруков попытался отыскать в показаниях Заретова. Но тот, похоже, вообще был не при деле и не особо понимал, для чего его допрашивают. И вот, вздохнув, Долгоруков в третий раз взялся за листы Плесницкого. Он пропустил часть, касающуюся непосредственно убийств, и сразу перешёл к месту, где Андрей рассказывал, как очнулся после ранения. И тут Долгоруков заметил то, что упускал всё это время. Герц. На самом деле Елизар сразу обратил на него внимание и даже послал запрос на архив, но когда архив не нашёлся, благополучно забыл про алхимика. Или он не алхимик? Маг, ведун, некромант? Впрочем, не это важно. Важно то, что этот самый Герц как-то незаметно и без всяких объяснений исчез из истории Плесницкого. Вот уже в тысяча восемьсот пятидесятом году Андрей описывает, как жил под Петербургом, и ни слова не упоминает о Герце. Если бы тот умер, был арестован или, допустим, просто пропал, логично, что Андрей как-нибудь упомянул об этом. А ещё любопытно, что о Герце никто, кроме Андрея не слышал. Неужели за двести с хвостиком лет он ни разу не примелькался? Не бывает такого — нет-нет да где-нибудь обязательно засветишься. Это Долгоруков знал по собственному опыту. Так почему же на Герца нет ни единой страничке в архиве? Снова взяв телефон, Елизар набрал Питерский филиал по архивам и задал запрос на Герца. А затем, поразмыслив, позвонил в Московский филиал и велел выслать ему все архивы на алхимиков, примелькавшихся в период с тысяча восьмисотых по тысяча восемьсот тридцатые годы в окрестностях Москвы и Санкт-Петербурга. Долгоруков вновь почувствовал прилив сил. Дело тронулось с мёртвой точки: в висках больше не стучало и не клонило в сон. Елизар был готов действовать. Вместе с готовностью к действиям проснулся и аппетит. Впервые за три дня Елизару так хотелось есть. Открыв холодильник, он взял хлеб с ветчиной, и вместе с этим кривым бутербродом направился в гостиную. Если бы лет двести назад Долгорукову кто-нибудь поведал, что он будет бродить по дому в одном исподнем, прикусывая мясом, положенным на хлеб, он бы не поверил. Прикусывая уже второй бутерброд, теперь густо намазанный горчицей, Елизар набрал Романову. — Алло, Паш? Слушай, тут вот какое дело: зайди на днях, а лучше сегодня вечером к Орловскому и как-нибудь невзначай расспроси Плесницкого про Герца. Ну, про этого колдуна или алхимика, фиг его знает, который Андрея обратил. Ладно? Только Орловского заранее предупреди. И вообще, хорошо бы, чтобы ты как-нибудь повторный допрос Плесницкому устроил, без Валентина. По рукам? Да, да! Спасибо. А после оделся и поехал в управление на Ордынке.