Здесь оживает тьма

Колоть в виске перестало почти сразу. Романов даже не понял как — боль просто исчезла, будто кто-то легонечко смахнул её рукой. — У вас на работе много голова болит? — Заретов выкинул чайный пакетик и повернул ручку смесителя — об раковину тотчас заколотила горячая вода. — Ну, да. Частенько случается, — признался Романов. Ему даже спать расхотелось. В теле чувствовалась невесть откуда взявшаяся лёгкость, глаза больше не зудели раскалённым колючем песком. Женя, тем временем, мыл уже чашку Павла. — Куда поставить? — оглянулся он и, получив указание, распахнул подвешенный к стене ящик. А Павел в который раз подивился то, насколько спокойным оказался Заретов. Спокойным и вежливым. Он будто бы не понимал, в качестве кого находился в этой квартире. Рваться к свободе Женя тоже не спешил. И, наверное, забудь Павел поставить барьер, и не подумал бы улизнуть. Но Павел никогда не забывал о подобных вещах. Оставалось только надеяться, что Орловский обладал той же предусмотрительностью. Кстати, об Орловском. На следующий день Романову позвонил Елизар и попросил провести Плесницкому повторный допрос. Потом, уже в пять, Романов списался с таскающимся по Детскому миру Валентином. Павел договорился, что заедет к нему в начале одиннадцатого. Романов сам, по правде сказать, не очень-то доверял «главного подследственного» и беспокойство Елизара в некоторой степени разделял. Андрея следовало допросить ещё раз. На Орловского же в этом деле надежды не было никакой. Павел вообще удивлялся, как это Елизар поручил ему Плесницкого. Ещё больше Романов удивился, когда узнал вчера, что на месте одно из преступлений, был обнаружен осколок зуба, возрастом около двухсот лет. Но удивило Павла то, что первым об этом Долгоруков сообщил Валентину. «Вот чего он нас с Тонькой в архивы услал» — догадывался Романов. От этого на солнечном сплетение зазудел вчерашний осадок. Вообще Павел знал, почему Долгоруков повёл себя таким образом. Увидел, пади, что Орловский еле на ногах стоит, вот и решил проучить. Мол, ты нарезался, как свинья, а я к тебе со всей душой, первому про новую улику рассказал. Ни Романов, ни Третьякова были тут не причём. Долгоруков всегда относился к Орловскому с некоторым налётом покровительства. Должно быть, по этой причине и доверил ему вести допрос, а вот теперь пожалел — уговаривал себя Романов. С другой стороны, повторный допрос поручили именно Павлу. Поэтому в без двадцати одиннадцать Романов во всю трезвонил в дверь Валентина. Открыли не сразу. С той стороны послышались какая-то возня. Романов разобрал визгливый Машин вопль. Что-то вроде «я не знаю где ключи!». Тогда Павел наклонился к двери и как можно громче произнёс: — Маш, открой, пожалуйста. Это дядя Паша. Запасные ключи на тумбочки. — Ща! — донеслась из квартиры. А через пару секунд щёлкнул двойной замок. Растрёпанная, одетая в пижаму Маша стояла на пороге. — Папа напился, — сходу выдала она, исподлобья косясь то на Романова, то на целлофановый пакет в его руках, как бы подозревая, а не притащил ли дядя Паша ещё одну бутылку, — потом пел арию Марии Магдалины, кошке лапы волосами хотел вытереть. Кошка ему всю щёку расцарапала и под стол спряталась. — Твой папа — дурак, — снисходительно улыбаясь, покачал головой Павел./ Пройдя в гостиную, он обнаружил Валентина на диване с точь в точь расцарапанной физиономией. Рядом лежала разодранная розовая коробка, видимо от новой куклы. Сама кукла, — очередная Машина Рапунцель, — была брошена на туалетном столике. Игрушечной расчёской уже играла кошка. — Он пить начал ещё, когда мы от театра по крытому мосту шли, — остановившись рядом, продолжила Маша, — у папы с собой маленькая бутылочка была. А потом, когда мы в Муму зашли, он себе вина купил. И ещё когда мы такси ждали, постоянно из той бутылочки глотал. — Маш, а тебя ария Иуды ничему не научила, а? — Орловский, кряхти, перевернулся и потёр «контуженную» щёку,— Паш, привет. — Иуда — это, который повесился? — Да, который повесился. — Я вешаться не собираюсь,— Маша поморщила нос и с презрением уставилась на Орловского. Романов протянул ей пакет. — Я тортик купил. Разрежь его, пожалуйста. И чай там поставь. — А папа всё равно есть не будет. Он на диете всегда. — Ну, я с тобой поем. Подумав немного, Маша забрала пакет и унеслась на кухню. Романов присел на край дивана: — Орловский, ты совсем идиот? Представь, что будет, если Елизар про твои подвиги узнает? Ты Плесницкого хоть предупредил, чтоб он при Маше не колдовал? — Да нормально всё будет, — Валентин пьяно зевнул и потянулся, не вставая, — я Лильке ещё на той неделе обещал Машу забрать. Она, Лиля, на два дня за город уезжает с новым ухажёром. А Андрей… Андрей нормальный парень. — Ты Плесницкого предупредил, чтоб он не колдовал? — Романов наклонился ещё ближе. Орловский поморщился, точно так же, как Маша: — Да предупредил, предупредил… Какой же ты зануда, Паш! — Так, а где он сейчас? — Кто? — Плесницкий, мать твою. — Плесницкий? А! Он в соседней комнате. Вроде не спит ещё. — Вот и чудно. Прежде чем навестить Андрея, Романов зашёл на кухню. Маша, стоя у высокой тумбы, уже нарезала купленный Павлом торт. На плите свистел алюминиевый чайник. Павел снял его и отставил на свободную конфорку. — А у папы гость в доме, — Маша обернулась и, сминая не по размеру длинные рукава, подошла к Романову. Тот потрепал её по волосам. — Это какой-то с вашей работы. — Я знаю. — Павел снова взял чайник и налил в чашку кипятка, — как, кстати, представление? Понравилось тебе? — Да. — Маша по-детски смутилась. Лицом она вышла копией Орловского. Только волосы были чёрными. Беря предусмотрительно разбавленный водой из куллера чай, Маша уселась на табуретку. — А что больше всего понравилось? — Больше всего понравилось, когда Иисус пел. Он типа в каком-то саду был, и суд этого… — Пилата. — Да, Пилата! — Прям, как тёте Тони. А где вы ещё сегодня с папой гуляли? Маша поковыряла ложкой торт и жадно подчерпнула масленную розочку. — Мы сначала в Детский мир ездили, — протараторила она, толком не прожевав, — Потом в Макдональдс поехали, потом — в театр. А потом, уже когда мы около дома были, папа за продуктами в магазин зашёл. — Маша кивнула в сторону белого целлофанового пакета, оставленного на стуле, — их, кстати, надо убрать, а то Дженни колбасу утащит. — Вот оно что! — Павел деланно поднял брови, — слушай, а тот папин друг с работы сейчас спит? Мне просто у него спросить кое-что надо. — Не должен. — Тогда ты не против, я загляну к нему не надолго? Постучав в маленькую комнату, где обычно спал Орловский, когда приезжала Маша, Павел повернул ручку. — Андрей, здравствуйте. Не легли ещё? Мы с вами у Елизара Лукича виделись… — Здравствуйте, — Плесницкий тотчас поднялся и нерешительно шагнул к Романову, — А… случилось что-нибудь? Под «что-нибудь случилось» Андрей, вероятно, подразумевал новости о Вяземском. Романов улыбнулся и покачал головой: — Нет. Вернее не совсем. Понимаете ли, Валентин немного не рассчитал с алкоголем, — тут Павел сконфуженно повёл головой,— не поможете его до спальни дотащить? А то я один, боюсь, не управлюсь Романов соврал. Он раз сто таскал пьяного Валентина, да и не настолько перебрал Орловский, чтобы не доковылять до постели. Но Плесницкий в эту ложь поверил. — Конечно, — кивнул он, смущённо оправляя полы выданного Валентином свитера, — Но ведь Валентин Валерьевич сам сказал, что будет спать в гостиной? — Да, но беда в том, что Маша хотела посмотреть на ночь какую-то детскую передачу, а телевизор только один. Так что, поможете мне? Вернувшись вместе с семенящим позади Андреем в гостиную, Романов скомандовал: — А ну-ка, Валь, поднимайся! — а следом подхватил Орловского под правую руку. Валентин, который уже успел задремать, не сразу понял, что происходит. Он испуганно завертел головой и попытался увернуться. Тогда Романов больно ущипнул Валентина за подмышку. Орловский ойкнул, но бороться не перестал. — Андрей, ну что ж вы стоите? Хватайте его скорее! Вот так. Хорошо… ага. — Паш, отстань! Я сплю, — Орловский вновь сделал попытку увернуться, отчаянно рванувшись назад. Романов, не обращая внимания на слабое брыкание, потащил Валентина к спальне. — Сейчас уложим, не волнуйся… Андрей, держите его покрепче, а то упадёт! И всё-таки они уронили Орловского. В коридоре Валентин споткнулся о собственные ботинки и чуть не опрокинул напольную вешалку. Зашуршали посыпавшиеся с вешалки пальто. В эту минуту из кухни выглянула перепачканная в шоколаде Маша. Держа в руке тарелку, она прислонилась к стене и стала насупившись наблюдать, как по паркету волочат её отца. На слабые призывы Орловского помочь, Маша не отвечала Только сводила брови и зло облизывала чайную ложку. Орловский, между тем, умудрился опять спотыкнуться. Скользя по полу, он на ходу ухватил и прижал к себе вылезшую на шум кошку. Кошка вырвалась, едва не расцарапав Валентину вторую щёку. Тут-то Романов понял, что цирк пора заканчивать. — Так, мне это надоело. Оставив попытки дотащить Валентина под руки, Павел просто перебросил его через плечо и внёс спальню. Кровать оказалась не застелена. На неё-то Романов и кинул окончательно переставшего понимать происходящее Орловского. — Ложись, и тихо мне тут! А затем неслышно прикрыл за собой дверь. — Ну, вот и всё, — разминая пальцы, он обернулся к Маше, — Марусь, ты там торт не весь без нас умяла? Поделишься с Андреем? — Поделюсь! — Маша, которую очень интересовал неизвестный взрослый, охотно закивала. Андрей густо покраснел и пробормотал что-то неразборчивое. Уже на кухне, протягивая Плесницкому блюдце с криво отрезанным тортом, Павел будто бы невзначай взглянул на его руку. — Ай! Это вас кошка так расцарапала? — Что? — Андрей вздрогнул, перевёл взгляд на Павла, а потом на свои же истерзанные запястья, — Кошка? Нет, это давно… это я случайно. — А, всё ясно! — Романов снова заулыбался и будто потерял интерес к тонким розоватым полоскам, украшающим, вероятно, по всей руке. Поставив так и не принятое блюдце на стол, он полез за чашками. «Боится он меня что ли? — краем глаза наблюдая за Андреем, Романов отодвинул огромную, непонятно на кой нужную Валентину кастрюлю, — интересно узнать, почему?». — Ох, что-то спину заломило. Измучился я сегодня в архивах: две коробки перебрал! — А что такое «архивы»? — крутящаяся рядом Маша привстала на мыски. — «Архивы» — это такое место, где меня с твоим папашей деру… где мы с твоим папой иногда работаем. Что-то вроде склада документов. Кстати! — Павел разлил воду по чашкам и огляделся в поисках заварки. Маша достала из пакета новую, обёрнутую в прозрачную плёнку пачку, — чуть не забыл. Андрей, я вот что хотел спросить: этот ваш Герц, он что умер потом? — Нет, — Андрей вдруг осёкся и слегка покраснел, — то есть, не знаю. А что? — Да просто на него архива нигде нет. А ведь по вашим рассказам выходит, что он личность весьма примечательная. — Простите, — Плесницкий отковырнул кусочек рассыпчатого бисквита, но так и оставил его на тарелке, — архивы — это личное дело? — Скорее досье. У нас такие, в идеале, на каждого… вам подобного должны иметься. Но, как видите, реальность весьма отличается от идела. На вас, — Павел указал перепачканной ложкой в сторону Андрея, — между прочим, тоже надо завести. Но это после того, как всё уляжется. — А на меня заведуете? — весело плюхнувшись на табурет, Маша обняла Романова за локоть. Павел рассмеялся: — На тебя — в первую очередь! Так, что с ним в итоге случилось? — С Герцем? — Ну, да. — Видите ли, я не знаю, — Плесницкий задумчиво провел пальцем по бортику чашки, — Ппросто на одном этапе мы сбежали от него. Я имею ввиду, я и Эрнест. — И больше уже не виделись? — Нет. «Врёт» — понял Павел. — А в каком году вы сбежали? — Этого я тоже, увы, не помню. — Хотя бы плюс — минус. — Ну…— Плесницкий замолк и вопросительно кивнул в сторону доедающей уже третий кусок Маши. — По цифрам назовите. — Восемнадцать, шестьдесят. «И это ложь!». — Понятно. Благодарю за сведения. А больше вы о Герце потом не слышали? — Нет, иначе бы я рассказал. — И на том спасибо. Женя вам, кстати, привет передаёт. — Да? Ему от меня тоже передайте. — На этот раз Андрей улыбнулся. Улыбка дрогнула на уголках губ и сразу же погасала. — Женя очень много рассказывал о вас. — Павел решил пойти ва-банк. Наливая себе чай, беря кусочек коричневого сахара, он пристально смотрел на Андрея. Плесницкий выдавал себя ни сколько враньём, сколько поведением. И этим замечанием — «Женя много о вас рассказывал», Романов убивал сразу двух зайцев. Во-первых, он мог понаблюдать за реакцией Андрея, во-вторых, понять утаил ли от него что-нибудь Заретов. Но выстрел оказался холостым. Плесницкий слабо пожал плечами: — Да? Женя, наверное, просто наблюдательный. А вот я о нём почти ничего не знаю. — Неужели он не рассказывал о себе? — Да я и не интересовался особо, — Андрей поправил очки и отхлебнул чая. — Жаль, а то я хотел спросить, откуда у Заретова такие раны на запястьях. — Вы тоже заметили? Он не говорил, а я решил, что спрашивать будет неприлично. — Верно решили. В любом случае будем надеяться, что с Джесси ничего страшного не случилось. — А кто такой Джесси? — Возникнув за спиной Павла, Маша перегнулась через его плечо. — Ещё один друг твоего папы по работе. И мой тоже. — И Андрея? — Да. И Андрея. Слу-ушай! — Павел обернулся и снова потрепал Машу по волосам, — а покажи мне свою новую куклу. — Сейчас! — Маша сорвалась с места и мигом умчалась из кухни. Пользуясь свободной минутой, Романов наклонился к Андрею: — Мне не совсем ясно из вашего рассказа, Герц, он — колдун или только алхимик? — Вроде, колдун. Но опять же, я точно не знаю. Это было очень давно. — А вот эта настойка, которую он вам давал… Как думаете, это было зелье или, правда, какой-то медикамент? — Тут я тоже мало чем могу помочь. Герц почти ничего не говорил, а то, о чём мне известно, я уже рассказал Валентину. Но мне кажется, эта настойка что-то среднее между первым и вторым. — Да, я читал ваши показания. Тут из гостиной вернулась Маша с куклой в руках. — Вот! Романов взял куклу и с видом знатока осмотрел её. Затем, расправив складки синя-золотого платья, возратил назад Маше. — А шевелюра-то какая длинная! Марусь, как назвала-то хоть свою принцессу? — Пока не знаю,— Маша забрала куклу и посадила на стол, — я хотела назвать её Эмили, но Эмили, вроде, у меня уже есть. Обойдя стол, Маша зашуршала целлофановым пакетом, выудила из него огромную упаковку «Бон пари» и вскрыла ножом. — Это тебе. А это — тебе. На столе появились два леденца в прозрачных обёртках. Романову достался красный, с клубничным вкусом. Плесницкому — фиолетовый. — А папа обойдётся! — Твой папа не хорошо себя вёл. Вон, пусть завтра рассола попьёт. — Да! — Маш, а ты Дженни Андрею показывала уже? — Павел многозначительно взглянул на Андрея. — Дженни? Нет, кажется. Может, папа показывал? — Твой папа — дурак, это мы уже выяснили. Он, небось, забыл Андрея с кошкой познакомить. Да, Андрей? — Опять повернувшись к Плесницкому, Павел легонько пнул его под столом. Тот испуганно закивал, тряся слипшейся чёлкой: — Да, не показывал. Покажи ты мне её, пожалуйста. — Хорошо. — Маша слегка покраснела: она всегда стеснялась незнакомцев. — Только её сначала надо найти. — Ну, поищи, конечно! А мы подождём. А то Андрею очень интересно на Дженни посмотреть. — Ща найду! Маша вновь унеслась в коридор, кыскыская и всячески по-другому подзывая кошку. Романов проводил её взглядом и закрыл дверь. — На всякий случай, — пояснил он. — Простите, если замучил вас расспросами, но вы единственный, кто может более или менее пролить свет на личность Герца. Конечно, можно подождать, поимки вашего знакомства, но я сомневаюсь, что он согласится с нами сотрудничать. Тут Романов дежурно улыбнулся, обнажая белые, сделанные за неприличную сумму зубы. — Я всё забываю спросить, Герц, он тоже был долгожителем? Я имею ввиду, таким как вы? — Мне кажется, что да, — Андрей кивнул,— Когда я впервые увидел Герца, он был уже достаточно пожилым, но за все годы, что я прожил у него, почти не изменился. — А он сам принимал свою настойку? — Тут, к сожалению, я опять ничем не могу вам помочь. Возможно, этот настой вообще не причём. А возможно, и при чём, кто его знает. — Понимаю. Вяземский вам про Герца ничего занимательного не рассказывал? — Нет. Мы мало говорили о нём. Вяземский не любил Флориана Флориановича и утверждал, что он относится к нам, как к своей собственности. Теперь, естественно, я понимаю мотивы Герца, но тогда… — Это было связано с особенностями Вяземского? — Да. Скорее всего, Герц знал, что всё так кончится, поэтому предпочитал, чтобы Эрнест был всегда на виду. — После вашего побега он не пробовал вас отыскать? — Не знаю. А вот тут-то возникла загвоздка. Плесницкий врал, но в чём именно врал — не мог понять даже распознающий враньё на раз Романов. Вероятно, ложь заключалось в том, что после побега Андрей с Эрнестом больше не видели Герца. И взаправду вырисовывалась нереалистичная картина: двое беспомощных, не знающие мира людей, большую часть жизни прожившие как будто в теплице, смогли обдурить старого колдуна, этакого Архимеда от магии. Чушь да и только. Или же Герц сам не захотел разыскивать беглецов? Тоже ерунда. Герц прекрасно знал об «особенностях» Вяземского, и так же прекрасно понимал, кто случае чего будет в отвечать. Решительно, Плесницкий чего-то не договаривал. Однако последнее, не рискуя вызвать подозрения, проверить никак нельзя. Романов решил перевести тему: — Как вам ваше новое пристанище? Я про квартиру Валентина. Вам нравится тут? — Ну, как вам сказать? — Андрей вздохнул и рассеянно пожал плечами, — здесь уютно. Валентин радушный хозяин, и всё же я его пленник. — Временный пленник. И не Валентина лично, а подразделения по сыску и ловли аномальных существ. — Это дела не меняет. — Обещаю: вас отпустят, едва поймают… — Романов чуть не ляпнул «нелюдя с Поварской», — Вяземского. Надеюсь, это случится, как можно скорее. — Я тоже, — негромко произнёс Андрей. И это была ложь. Из коридора послышался грохот. Таща на руках вырывающуюся кошку, на кухню вбежала Маша. — Она под кроватью в папиной спальне пряталась! — Ишь ты! А папа что? Спит, я надеюсь? — Спит! Маша поднесла кошку к Плесницкому, как бы представляя, их друг другу. Андрей легонько погладил серую шерсть. Кошку это напугало окончательно. Выпучив ошалелые глаза, она в исступлении задёргала задними лапами. — Дженни, а ну тихо! — Маша попыталась поудобнее перехватить кошку, — Блин! Тебя не съест никто! — Да отпусти ты её, а то расцарапает, — Павел почесал Дженни за ухом. Маша, зажимая кошку локтем, лукаво взглянула на Романова: — Ты же сам просил её принести? — Ну, я же не знал, что она так Андрея испугается. — Это она из-за папы. Он её напугал, когда полез ей лапы волосами вытирать. — Ясно всё с твоим папой. Так-с, ладно, — Павел поднялся и, не разбирая циферблата, взглянул на часы, — пойду я, а то мне на работу вставать. Маша на прощание повисла у Романова на шее. Павел крепко обнял ее, на пару секунд оторвав от пола. Следом попрощался Андреем. Тот ретировался, едва разжалась ладонь Павла. Романов только приподнял бровь. — Давай, Маш, пока. И ты, это, папины ботинки спрячь подальше от Дженни, — Павел многозначительно кивнул на разбросанные по коридору башмаки, — а то он нам потом весь офис флоксами провоняет. Выйдя за дверь, Романов набрал Долгорукову.