Здесь оживает тьма

Если первые три дня были щедры на события, то последующая неделя не принесла ничего. Квартира Вяземского всё так же пустовала, новых тел не прибавилось. Последнее окончательно настроило Елизара против Плесницкого. Долгоруков даже начал сомневаться, а был ли Вяземский — архив, про который упоминал Белозёрский, так и не нашли. А ежели и был, то имел ли отношения к трупам? Тут-то, как раз, всплыли другие «огрехи» в рассказе Андрея. Например, на вопрос, как он платил за жильё, Андрей ответил, что время от времени подрабатывал в аптеках. Павел первый заметил несостыковку: «это сколько же он должен был получать, чтобы платить за аренду в центре, пускай и в однушке?». А после проведения повторного допроса, стало окончательно ясно: первый допрос никуда не годен. Прежде всего, это ударило по Орловскому. Впрочем «ударило» — не вполне верно. «Шибануло» или, скажем, «шмякнуло» — вот точные определения. Долгоруков ничего не сказал Валентину, но молчание и было самым страшным. Зная вспыльчивый характер Елизара, вся эта история могла выльется самым непредсказуемым образом. Валентин же, в свою очередь, не вылезал из кабинета, покорно ожидая возмездия. Первое продвижение в «деле Нелюдя» произошло спустя пару дней, семнадцатого апреля. Началось всё с происшествия, казалось бы, к делу не относящемуся. Напортачившему Орловскому, с минуты на минуту ждущему отстранения, позвонили и попросили явиться на Пречистенку. Валентин, помимо всего прочего, числился медиумом. Разговоры с духами, барабашками и прочими тому подобными вообще не входили в обязанности Орловского, но время от времени, он «по дружбе» помогал Одиннадцатому подразделению, за которым, как раз-таки крепились разбуянившиеся призраки. Теперь же у Валентина не было выбора. Во-первых, позвонил ему никто иной, а сам Долгоруков. Во-вторых… А что «во-вторых»? Во-вторых, были неправильно проведённый допрос и грустные далеко идущие в перспективе последствия. Поэтому в час тридцать Орловский уже парковался на Пречистенке. Накинув лёгкую ветровку, он вылез из машины. Погода стояла тёплая. Апрельское солнце заливало старинную улицу и открывавшийся, как панораме, город. Оно же играло в бензиновых разводах и золотило Валентину висок. Всё дышало ранней московской весной. Орловский улыбался, вдыхая этот свежий, пахнущий чем-то пряным, лишь слегка отдающий талой водой воздух. Здесь, среди пожелтевшей лепнины, устало взирающих атлантов, гипсовых завитков и строгих колонн, среди кремово-жёлтых и белых зданий, дай бог, в пять этажей, витало что-то острое и едва уловимое. Орловский знал, что чем дальше он продвинется вверх по улице, тем явственнее оно будет. К талой воде подмешается запах гнилой травы, а следом раскисшей грязи и вековой пыли. Это была память зданий, с двух сторон окаймляющих Пречистенку. Это был бегущий недалеко под Гоголевским Черторыл. Валентин чувствовал, как меняется то, что обычно зовут энергетикой. Из лёгкой и невесомой, она постепенно набухала, густела, как смола. У Орловского загудело в ушах. Слишком много повидала Пречистенка на своём веку. И сейчас здесь снова что-то происходило. В старом здание, неприметной двухэтажке конца девятнадцатого века, проснулась древняя сила. Она-то и растревожила духов Пречистенки. — Быстро ты, однако,— около заколоченной двери уже дожидался Долгоруков. Не то чтобы Валентин не ожидал его увидеть, само присутствие Елизара било похлеще пощёчины, — ну что, где считывать будешь? — Хорошо бы, куда-нибудь отойти,— Орловский растерянно огляделся,— но для начала, что случилось? — А куда тут отойдёшь? — игнорируя вопрос, Елизар одёрнул воротник ярко оранжевой рубашки, — дом со всех сторон проглядывается. Если только невидимыми стать? — Тут камеры, наверное. — Ну, подпортим чуть-чуть аппаратуру. Всё равно делать нечего. Орловский кивнул. — Так что случилось? — спросил он, когда тело его как-то быстро и незаметно стало прозрачным. Выдавала Орловская только длинная тень, пересекающая тротуар. — Сам не пойму,— Долгоруков теперь тоже был виден только для Валентина, — этот дом уже несколько лет сдать не могут. То проводка ломается, то ещё что-нибудь, но откровенной чертовщины не наблюдалось. А вот вчера наши учуяли чьё-то присутствие. Хорошо, хоть сразу рассказали. А то, мало ли, вышло бы, как Гусеевым с Кузнецкого моста. — А это кто? — Да дух один. Скотина редкостная. Его однажды проворонили, а он потом на протяжении пяти лет Одиннадцатому подразделению мозги делал. — Ладно, сейчас разберёмся, что тут такое. Ладони прижались к холодной стене. Орловский закрыл глаза. В этом доме много чего происходило, и чтобы отделить «то, что было» оттого «что есть», нужно было сосредоточиться. Сосредоточиться хорошо. Получилось, впрочем, не сразу. Сначала дом не хотел пускать Валентина. Гнал его. Орловский почувствовал лёгкую волну, окатившую его с головы до ног. Начало покалывать на кончиках пальцев. Сопротивлялся сам воздух, ударяя по Валентину плотной стеной. Орловский представил раздутый ветром парус. А затем парус внезапно прохудился. Ослабла магнитная волна, перестало гудеть в ушах. Дом сдался и впустил Орловского. — Ну что там? — тихо спросил Елизар, подходя сзади. Валентин отмахнулся: — Не пойму. Тут вроде две семьи жили… Нет, одна, ещё до революции. Мама и двое детей. Это они пробки вышибали. А ещё, уже после семнадцатого года, тут, что ли, склад какой-то был. Тёмная такая комната. Сыро, кровью пахнет. — Так, я надеюсь, не камера пыток? А то ебанёшься души всех замученных успокаивать. — Зарь, я тебя расстрою, — Орловский обернулся к Елизару, а потом снова закрыл глаза, — тут именно камера пыток и была. В тридцатые годы. Но наш дух не один из убитых. Наш дух — её надзиратель. Или, как там их называли? — Главный следователь, наверное. — Да-да, он. Такой высокий мужик с усами и глазами навыкате. Погоны малиновые. Лицо худое, нервное. Губы тонкие… Ох, и мерзопакостный тип. Замучил тут дофига народу. А потом он то ли сам застрелился, то ли его застрелили. — Ну а проснулся он сейчас чего? — Это у него спросить надо. Вроде, тут рядом дорогу ремонтировали. Вот и разбудили. Но это не точно. Орловский отлепился от стены и вытер пот со лба. — Мне чтобы с ним поговорить, необходимо внутрь попасть. В подвал. Сможешь открыть? — Попробую. Отойди-ка. Сложив ладони домиком, Долгоруков прижал их к тому месту, где по его расчётам должна была находиться замочная скважина. Меж прижатых друг к другу пальцах засиял теплый оранжевый огонёк. — Ох, много камер придётся исхундакать. Следи, чтобы никто из прохожих не заметил. Сначала отскочил верхний левый гвоздь. За ним — второй. А через мгновение тонкие гнутые гвозди дождём застучали по тротуару. Верхняя фанера скрипнула и с грохотом полетела под ноги Долгорукова. Двое людей в конце улицы обернулись. — Валь, ну ты бы хоть придержал что ли? Не хватало ещё внимание привлекать. Вслед за первой панелью, отделилась и вторая, но её уже успел поймать, упавший на корточки Орловский. Пока он пытался незаметно оттащить панель в сторону, Долгоруков толкнул дверь. — Может, огонёк зажжём? — Вглядываясь в клубившуюся тьму в открывшемся прогале, Валентин щёлкнул пальцами. Дрожащий блик скользнул по облезшей стене, но тотчас исчез — Долгоруков задул пламя. — Сожжёшь всё, нафиг. У меня на телефоне фонарик есть. Другой свет, — искусственный и белёсый, — разбавил густую темень. Валентин первый нерешительно ступил внутрь. От спёртого воздуха, пахнущего сырой пылью, закружилась голова. Чем-то острым защипало глаза, как от пролитого уксуса. — Где тут лестница в подвал? — Елизар повёл фонарём по полу. — В коридоре. Но мне кажется, мы туда не пройдём. — А как тогда? — Не знаю. Подвал досками завален. С магией — возиться долго. Голыми руками… голыми руками не уверен, что потянем. — Попробовать можно, — Елизар поправил волосы, на секунду высветив висок. Орловский забрал у Долгоукова телефон и пошёл вперёд. Неоновые блики скользили по осыпавшейся побелки и отражались на современном, положенном, верно, пару лет назад паркете. Валентин примерно понимал расположение комнат. Точнее, чувствовал. Вот тут поворот налево, лестница, коридор, ещё один поворот… Пришли. Вход в подвал взаправду оказался закрыт. Завёрнутые в брезент доски лежали наискосок и казались какими-то не то брошенными, не то одинокими. «Чужими» — Подумал Орловский, задирая голову к потолку, где из гипсовой розетки торчали два распотрошённых провода. — Валь, посвети, я отодвину. Авось, получится. — Тебе помочь, может? — Сам справлюсь. — Долгоруков снял пиджак и положил его прямо на грязный брезент. Обхватив доски обеими руками, Елизар попытался приподнять их, но ожидаемо не смог. Тогда Долгоруков просто толкнул их в сторону, навалившись всем телом. Остроносые башмаки Елизара заскользили по полу. Натянулась ткань узкой рубашки. — Да что же это такое!.. Послышался резкий обнадёживающий скрип. Долгоруков навалился с новой силой. И всё же сдвинуть с места тяжёлый груз удалось только с третьего раза — доски то и дело ударялись об косяк. Громко шуршал волочащийся по полу брезент. Долгоруков чертыхался и чихал от пыли, а Валентин, чувствуя себя полнейшим идиотом, причём идиотом наибесполезнейшим, светил ему телефоном. Наконец, экзекуция, — чья — вопрос открытый, — закончилась. — Всё, — отряхнув ладони от липкой, многолетней пыли, Долгоруков выпрямился и взял пиджак, — А где же дверь? Скажешь, что ошибся местом — я тебя придушу. — Да здесь она. Теперь к полу наклонился Орловский. Продолжая светить фонариком, он зашарил свободной рукой по паркету. Тут пол был уже старый, видно с годов пятидесятых. Под подушечками пальцев чувствовались шершавые доски и остатки то ли лака, то ли слезшей от времени краски. — Вот, нашёл, — пальцы нащупали неровный, идущий квадратом шов. Валентин чуть не сломал об него ноготь, — Ну, что давай поднимать? Но теперь точно только с колдовством. Ручки-то нет. Чтобы прижать ладони к двери, Орловскому с Долгоруковым пришлось опуститься на колени. Подъёмная дверь была совсем маленькой — Валентин соприкасался плечами с Елизаром. Но вот отворить её так просто уже не получалось. Что-то мешало, невидимая сила подпирала дверь изнутри. Даже когда с той стороны явственно лязгнул замок, ничего не произошло. — Да что же это за!.. — Долгоруков громко сплюнул, — не могу понять, в чём дело. Валь, глянь ты ещё раз, что там такое. — Минуту, — стиснув зубы, Валентин сильнее вжал ладони в древесину. По рукам, вверх от запястья пробежал неприятный холодок. Орловский знал, что через секунду он сменится жаром. Так и случилось. — Так, вот, вижу, летает. Почувствовал нас. Папиросу достал. Видно при жизни курил постоянно. Ебать! Зарь, он от пальца прикурил! — Чего?! — Елизар выпучил глаза. — Да, вот опять! Огонь фантомный, конечно, но… Слушай, Зарь, он из наших, походу, был. — Твою-то… Вот почему открыть не выходит — скотина эта держит. Что делать будем? — Хороший вопрос, — Присев на брезент, Валентин потёр щёку, — тут только ждать, когда дух успокоится. Хотя, можно ещё попробовать заклинание прочесть. — А ты после заклинания, помещение очистить сможешь? — Долгоруков присел рядом и как-то тоскливо, ни то устало, ни то снисходительно посмотрел на Орловского, — Ты же понимаешь, что одним «разговором по душам» тут не обойдёшься. Надо хоть самый простенький обряд провести. А там я уже кого-нибудь из наших пришлю для полной очистки. — Думаю, смогу. — Думаешь или сможешь? Орловский не счёл нужным отвечать. Он скрутил волосы резинкой, и теперь наклонился к совсем близко к двери, почти лёг на неё. Рукава куртки и брюки испачкались в пыли. Валентин втянул ртом воздух. Он снова чувствовал себя ужасно глупо. Вот так растянувшись на грязном полу, касаясь губами шершавой древесины, Орловский зашептал заклинание. Заклинание было на латыни и напоминало молитву. Откуда-то изнутри обдало уже знакомым тревожным теплом. Орловский постарался не обращать на это внимания. Тепло, между тем, переросло в жар. У Валентина запылали щёки, как при простуде. Как и пару минут назад, зазудели глаза. Вот оно, проклятие отравленной крови. И всё же Орловский отогнал мысли и об раскалённом песке, и об невидимом обруче. Он весь ушёл в заклинание. А оно, немного помучив Валентина, внезапно сработало. Магия была беззвучной. Подъёмная дверь открывалась внутрь, и Орловский, едва не свалился в подвал. — Вон, видел его? — спускаясь по угрожающе хлипкой лестнице, Долгоруков посветил телефоном. Дух материализовался из ниоткуда. Он молниеносно помчался мимо Орловского, скрылся в стене, но сию же минуту вылетел из-за противоположной. — Здравствуйте! — Орловский как можно приветливее протянул руку,— меня зовут Валентин Валерьевич Орловский, а это, — Валентин указал на Долгорукова, — Елизар Лукич Долгоруков. Мы из отделения по сыску и ловли аномальных существ, временно исполняем обязанности Одиннадцатого подразделения. Слышали о таком? Дух обернулся, как на муху взглянул на Орловского и, игнорируя рукопожатие, закружил под потолком. Орловский задрал голову. Бывший энкэвэдэшник был полностью прозрачным, почти бесцветным. Лишь стрелообразные малиновые погоны слабо подсвечивались на фантомном воротнике. — Вас что-то побеспокоило? Это из-за дороги, верно? Шум, пыль… Понимаю, приятного мало. Но вы скажите, что вам конкретно не понравилось, мы разберёмся. Но дух молчал. — А как вас зовут? — Орловский не терял надежды, — просто объясните … — Валь, да чёрт с ним! — Долгоруков, до того спокойный, вдруг отлепился от стены и угрожающе сложил руки, — он же себя, небось, превыше всех считает. Что ему с такими букашками разговаривать? — Зарь, заткнись, а? — Валентин этот опасный и откровенно бессмысленный выпад дипломатично замял,— я видел, как вы из пальца пламя выбивали. Вы колдун? — Нет никаких колдунов, — ответил вдруг энкэвэдэшник. Валентин просиял. Он уже поднял подбородок, чтобы спросить ещё кое-что, но Елизар, слегка оттеснив Валентина, опередил его: — Ну да, и призраков тоже нет? — Тебя, как на должность посла взяли? — Орловский несильно толкнул Долгорукова. — Рот закрой, всё дело испортишь. — Сам рот закрой, — оттащив Валентина в сторону, Долгоруков указал на призрака, — Он будет говорить, если только его спровоцировать. Видишь же, упертый, как не знаю что. — Зарь, а давай я как-нибудь без тебя разберусь? — Орловский оглянулся к призраку. Тот до сих пор парил под потолком. — Извините, моего друга…. Так что, вы говорите, у вас случилось? Ответом было молчание. — Я понимаю, вам, может, не очень хочется со мной беседовать, но если вы и дальше продолжите в том же духе, я не смогу вам помочь. На этот раз призрак даже усмехнулся. Мол, нужна мне твоя помощь, как худое ведро. А следом прошёл сквозь потолок и больше уже не возвращался. Орловский четыре раза пытался окликнуть его. — Да плюнь ты на эту скотину, — Долгоруков отряхнул вновь испачкавшиеся в пыли ладони, — доставай ладан, святую воду, — или что там тебе нужно? — и давай уже проводить обряд? А досье на этого… энкэвэдэшника потом в одиннадцатом подразделение поищем. *** Голова закружилась, едва Орловский очутился на воздухе. Качнулась улица. Солнце, кирпично-рыжим лучом вдруг ударившее в глаза, пошло красными пятнами. Боясь упасть, Валентин привалился к косяку. Он жмурил глаза, но проклятые красные пятна так и скакали под веками. — Что плохо? — Долгоруков подхватил Орловского под руку, — это от заклинания? — От заклинания… Зарь… пожалуйста, помоги крестик снять. И ладан… Ладан забери. — Минуту. Маленькое распятие, которое Долгоруков хотел стянуть с Валентина через голову, запуталось в волосах. Тогда Елизар попытался расстегнуть замок, но не справившись, с круглым, слишком крохотным для его пальцев замком, просто сдернул цепочку. — Господи, этот запах… — Орловский опёрся обеими руками о колени. Долгоруков вновь подхватил его под локоть. — Мутит? Это из-за ладана, наверное. Валентин кивнул, отчего почувствовал новый приступ тошноты. — А сегодня же вроде и не полнолуние… Орловский, ты машину далеко оставил? — Нет, вон — в конце улицы. — Окей. Я тебя тогда до дома довезу. — Не надо. Сейчас отпустит. — Точно? — Честное пионерское. Доковыляв до машины, Валентин влез на заднее сидение. Долгоруков занял место водителя. — Так, давай-ка теперь потихоньку видимыми становиться. Тебе удобно там? — Удобно, — Орловский отвернулся, склоняя голову на сидения. Он снял куртку, ибо та, как ему казалось, источала запах ладана. Но легче от этого не стало: ладаном пах весь салон. Орловского начало мелко трясти. — Дома обязательно вымойся с каким-нибудь пахучим гелем, — сруливая в сторону Соймоновского, Долгоруков поправил овальное зеркальце. Солнечный луч, отразившийся на стекле, белой молнией ударил Валентину в глаза, — хочешь, по дороге в Лаш заскочим? — Давай для начала до Одиннадцатого подразделения доедем? Сейчас само все пройдёт, это недолго длится. — Да, я помню, у тебя в юности частенько бывало, — Валентин ошибся: всё-таки Елизар был превосходным дипломатом. На слове «юность» он не осёкся и даже на самое краткое мгновение не отвёл глаза. Тему молодости Орловского и вообще всего, что у них с Долгоруковым было в то время, они не поднимали. А тут вот вдруг выскочило, — ладно, в архивах чаю попрошу. Авось оклемаешься. Орловский кивнул. За окном мелькнули бело-жёлтые стены церкви, века, верно, XVIII-го. Елизар прибавил газу. — Окно открыть? — Да, открой, если не сложно. Зашумел ветер и, как показалось Валентину, разбавил запах ладана запахом пыли и бензина. От этого стало легче дышать. Даже мысли и те прояснились. Упершись локтями в сидение, Орловский бросил быстрый взгляд на Долгорукова. Интересно, чего он так разволновался? Неужели из-за Валентина? За последние пятнадцать лет они толком и не разговаривали друг с другом. Долгоруков никогда не подпускал слишком близко, а Орловский… Орловскому было все равно. И всё-таки те три месяца с мая по июль восемьдесят четвёртого упорно продолжали напоминать о себе. Зачастую весьма неожиданно. Как сейчас, например. Вот что у них с Долгоруковым, по сути, за отношения? Явно ведь не просто начальник-подчинённый. Вон, как Елизар машину гонит. Спрашивает через каждые пять минут: «как ты себя чувствуешь?». А Орловский и злится с этого. Может, беда в том, что тогда не до конца отболело? Или в том, что Долгоруков так и не ответил не на один из незаданных, но вполне очевидных вопросов? Бог весть. Теперь же выяснять что либо по прошествии срока давности было без толку. Валентин тоскливо думал об этом, таращась в окно. Мимо пронёсся зажелтевший от солнца манеж, замелькали бесконечные щиты рекламы заполонившие Моховую. Новые йогурты, мобильная связь, что-то связанное с малым бизнесом, итальянская мебель…. Всё слилось в общую показавшуюся отчего-то серой этим погожим днём, вереницу. Долгоруков остановил машину у театра имени Ив. Ив. Шувалова. — Ну, как ты? — Получше. — Валентин пригладил кудри и вылез на тротуар. Одиннадцатое подразделение находилась прямо в здании театра. И удивительного, между тем, здесь ничего не было: директор подразделения — Константин Павлович Зорин, — одновременно являлся и директором театра. Каким образом Константин Павлович выбил для себя эту блажь — никто не знал. Но, так или иначе, театр функционировал уже больше десяти лет. — А это всё Коромыслов! С его попустительства, — не без ехидства, заметил Елизар, когда они с Орловским спускались в архивы, — превратил подразделение в чёрт знает что, даже в филиалы за десять лет ни разу не выехал. Но я тоже хорош — надо было Коромыслова ещё в девяносто третьем уволить, а не отчёты за ним подправлять. — А кто сейчас на месте Коромыслова? — Валентин поднял голову. — Да никого нет! При Коромыслове всё кувырком шло, а после его увольнения окончательно в тартарары полетело. Ведь Константин Павлович у нас ни с чём не справляется! — последнее было сказано нарочно громко. Долгоруков знал, что Зорин стоит у двери и вероятно, подслушивает. Орловскому стало немного жаль директора театра. Константин Павлович был высоким, очень полным человеком лет шестидесяти семи. Кучерявый, с тонким, почти детским голоском. Коромыслова, — своего прежнего начальника, — Зорин боялся, как огня. Чего уж говорить о Долгорукове, которого боялся сам Коромыслов. — Какая, ты сказал, фамилия у нашего энкэвэдэшника? — Долгоруков вынул ключ и открыл крохотное помещение, снизу доверху забитое коричневыми, на счастье расставленными по алфавиту папками. — Что-то на «хэ». — Орловский протиснулся вслед за Елизаром. — На «хэ» так на «хэ». Ну что давай искать? Чай тебе Зорин сейчас принесёт. — Да нормально себя чувствую уже. Нащупав на стене выключатель, Валентин огляделся. Половина папок лежали прямо на полу, половина — на облезлых, оставшихся в лучшем случае с восьмидесятых этажерках. Потолок пестрел желтоватыми разводами, пахло плесенью и едкой книжной пылью. — Вот нужная литера, — Долгоруков указал на две верхние полки,— ты начинай слева, я — справа. Так целесообразнее выйдет. И тут, взглянув на эти две бесконечные, просевшие от тяжести, полки, Валентин пожалел, что не поехал домой. Он не верил, что они найдут нужный архив, не верил, что на призрака с Пречистенки вообще заводили личное дело, а от одной мысли, что, как минимум два часа придётся перелистывать, толстые, наверняка склеившиеся страницы, захотелось взвыть в голос. И всё-таки, предложи Елизар вызвать такси, Валентин бы отказался. — Ты вслух читай. Мне физиономия призрака знакомой показалась. А учитывая, что он из наших, вполне может статься, что родился он в веке в восемнадцатом. Это если не раньше, конечно же. — И что теперь каждую папку перелистывать? — А ты как думал? Но если вдруг устанешь… — Я не устану. Через десять минут, торжественно неся перед собой огромный поднос, в архивы спустился Зорин. Увидев, что на этом подносе, Орловский едва не заржал в голос. Помимо круглого фарфорового чайника, на подносе красовалось бутерброды с красной игрой, пара салатов, фаршированные орехами маслины, виноградная кисть и как бы в довершение всему половинка торта «Сказка». Зорин улыбался и желал всем приятного аппетита, зачем-то шаркая ногами. Затем поправлял соскальзывающие на нос очки и, точно дрессированный медведь, снова загрёб ступнёй. Валентин улыбался. Долгоруков хмуро поглядывал на директора. Поставив поднос на пол и, как бы сконфузившись этого действия, Константин Павлович, наконец, ретировался. — Он бы ещё сюда самовар приволок, — Долгоруков по-кошачьи фыркнул, морща горбинку на переносице,— а ты поешь что-нибудь. Вдруг опять голова закружится. Орловский отхлебнул чая. — Да ладно тебе ворчать. Вон, как человек выслуживается, а ты… — Выслуживается! Он хоть заварку водой разбавил? — Разбавил. Злой ты всё-таки, Зарь. — Я не злой, я дураков не люблю. Ну, что продолжаем?/Через полтора часа количество просмотренных дел увеличилось до тридцати. Стопка «потенциальных подозреваемых» пустовала, в стопке «более или менее подходящих» лежало три папки. У Валентина ломило спину и заплетался язык. — Итак, Хрустовский Андрей Семёнович, тысяча девяносто пятидесятого года рождения, — чеканил он берясь за очередное личное дело и заранее ненавидя этого Андрея Семёнович, — нам не подходит. Идём дальше. Иван Сергеевич Хлыст. Тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения. Тоже не подходит. Херз Флориан Флорианович… — Как ты сказал?! — Долгоруков с такой силой выдернул у Орловского папку, что Валентин чуть не опрокинул чайник себе набрюки, — Херз, Флориан Флорианович… Господи боже мой! Всё подходит. Это же… — Герц, — тоже заглядывая в папку, догадался Орловский,— они фамилию не правильно перевели. Вот почему ни один из запросов на Герца ничего не выдал. — Чёртов Зорин. Уволю к… — Он-то в чём виноват? Это до Зорина ещё заполняли. — А в том и виноват, что архивы хоть раз в пару лет перебирать нужно! — Долгоруков судорожно залистал ветхие страницы, перебирая пальцами, как паук,— это ж как надо было перевести «Herz», чтобы «Херз» получилось? Неграмотные придурки. — Да ладно тебе! — Орловский, взял с подноса бутерброд. Его отчего-то совершенно не взволновал так своевременно нашедшийся архив. Напротив, на Валентина тёплой волной нахлынуло спокойствие. Он расправил плечи и, чувствуя, как расслабляются, затёкшие мышцы, прижался спиной к стене. Долгоруков меж тем, окончательно замолк, застыв над страницами. Валентин видел, как подрагивают уголки губ Елизара. Всё-таки ругался Долгоруков только ради приличия, и ни Зорина, ни кого-либо другого увольнять не собирался. — Так понимаю, с энкэвэдэшником разберёмся в следующий раз? — снова надкусив бутерброд, Валентин нацепил на вилку маслину. После всех обрядов, ладана и трёх десятков пересмотренных дел, на него напал страшнейший голод. Такой, что от солоноватого запаха икры кружилась голова. Долгоруков поднялся с пола. — Какой к чёрту энкэвэдэшник? У нас новый подозреваемый! Гуляем, Орловский!