Здесь оживает тьма

То, что у них в семье все колдуны, Валентин знал с детства. Знал он и то, что рассказывать об этом никому не стоит, даже друзьям во дворе. Тем более друзей, как таковых, у Орловского не было. Это потом, когда Валентину исполнилось восемь, папа взял его с собой в гости к коллегам — Анне и Семёну Романовым. Там Валентин познакомился с Павлом. А чуть позже в их компанию влились Тоня и совсем ещё маленькая Наташка. Павлу, когда они все сдружились, было около двенадцати, Тони — десять, Наташе — четыре года. Колос приходилась Третьяковой двоюродной сестрой, и поэтому та вечно таскала её за собой. Орловский в тайне радовался этому — так он не был самым младшим в компании. Но по-настоящему их дружба расцвела позже, через пять лет, когда родители Валентина переехали на Велозаводскую: теперь Третьякова жила в одном подъезде с Орловским, а Павел – на соседней улице. Чаще всего все четверо собирались в квартире Тониных родителей. Тонька, ей тогда только исполнилось пятнадцать, была заводилой, задавакой, врединой и одновременно заучкой. Но тем не менее, все хотели дружить с ней. Валентин хорошо помнил Тонины тощие косички, тогда ещё русые, запачканную форму и красный от прыщей лоб. Другое дело Романов. Внешне он очень походил на Третьякову – тоже высокий, тоже русый и тоже прыщавый. Иногда их даже принимали за брата с сестрой. А вот характер… Павел постоянно извинялся, краснел и отводил глаза. До ужаса боялся учителей, никогда не бегал на переменах, не опаздывал на уроки, а во ит прогуливал их регулярно. Особенно, если забывал сделать домашнее задание. Что же до самого Орловского, то он просто радовался, что его не гонят из-за возраста. Не обижался даже, когда его на пару с Наташей обзывали «соплёй». Тем более длилось всё это не долго — через три года Валентину исполнилось шестнадцать. Возраст всех относительно троих сравнялся, перестала замечаться разница в два и четыре года, которая поначалу казалась огромной, как пропасть. И именно в то время началось то, что Валентин очень не любил вспоминать. Елизар Лукич Долгоруков был коллегой отца Валентина. Коллегой и приятелем. В первый раз он появился в квартире Орловских, когда Валентину стукнуло десять. Затем заходил ещё пару раз. Оставался на чай, любезничал, но обычно был немногословен. На маленького Валентина Елизар произвёл колоссальное впечатление. Елизар был очень дорого и очень модно одет. Яркие рубашки, замшевые пиджаки, вельветовое брюки — и это по тем временам! Пахло от Долгорукова всегда чем-то тяжёлым и пряным. Забугорным, — как однажды пошутил Валерий Орловский. Елизар эту шутку проглотил, и парировал тем, что и сам Валера пользуется далеко не «Русским лесом». Валерий Орловский громогласно захохотал. Долгоруков лишь учтиво улыбнулся. «По придворному» как бы сейчас сказал Валентин. Поначалу маленький Валя стеснялся Долгорукова — он вообще боялся взрослых. Затем стал проявлять любопытство. Приходил же Долгоруков к Орловским крайне редко, и каждый раз Валентин радовался «дяде Заре». Двоюродный брат Орловского даже как-то пошутил по этому поводу: «Ты что влюбился что ли?». А следом так начали шутить и Тоня с Павлом. Валентин подобные шутки раздражили. Обычно он либо совсем не отвечал на них, либо обиженно рявкал «нет!», поджимая припухлые губы. А потом вдруг понял, что «да». Понял и проплакал всю ночь. Ему тогда уже исполнилось семнадцать. Поразмыслив хорошенько, Валентин решил, что раз поделать с собой ничего не может, то будет любить Долгорукова издалека. А лучше – вообще начнёт избегать его. Перестанет заглядывать на кухню, когда тот приходит, перестанет заговаривать с ним. Авось и разлюбит. Однако план этот с грохотом провалился, стоило Долгорукову показаться на пороге. По какому-то невероятному совпадению именно в тот вечер Елизар в первый раз аж за семь лет похвал Валентина. «Какая у тебя рубашка здоровская. Ишь ты, модник». Валентин покраснел до самых ушей. Сдавленно пискнув: «спасибо», он выскочил в коридор и долго не мог отдышаться, прижимая руки к солнечному сплетению. Сердце его колотилось, мир вращался с головокружительной скоростью. От одной мысли, что Долгоруков находится за соседней стенкой, Валентин испытывал восторг сродни экзальтации. Орловский даже решился во второй раз зайти на кухню. Набрал в грудь воздуха, распахнул дверь и тотчас чуть не подавился этим воздухом. Отец, сидевший со стороны двери, рассердился: — Валь, ну ты дашь нам поговорить или как? — а потом нахмурился, — а что ты красный такой? Не заболел? Ну-ка поди сюда. Валентин покорно подошёл и наклонил голову. Широкая отцовская ладонь опустилась ему на лоб. — Здоров. Ладно, беги. — Я воды налить хотел. — Так наливай быстрее. Что встал? — Да ничего. Взяв стакан, Валентин полез за заваркой. Краем глаза он то и дело поглядывал на не замечающего его Елизара. Господи! Как желал и как боялся он в эту минуту встретиться с Долгоруковым глазами. Наверное, если бы это произошло, Валентин выронил стакан и получил нагоняй от отца. А что если бы он облил Елизара? От одной мысли об этом, Орловскому становилось плохо. Он заварил себе чай, ещё раз исподтишка взглянул на Долгорукова и выскользнул вон из кухни. После, когда Елизар уже ушёл, Валентин вытянулся на кровати в своей маленькой комнате и долго-долго думал о Долгорукове. Образ Елизара, засевший в голове, был абстрактным. Валентин даже не знал его настоящего имени. Впрочем, чтобы вообразить поцелуй, не обязательны паспортные данные. А вот тут возникала другая загвоздка. Орловский мог представить лицо Долгорукова, то, как Елизар к нему наклоняется, но не более. Поцелуй в воображении Валентина выходил отвратительным и нелепым. Зато с тем, что следовало за поцелуем, особых проблем не было. Наверное, оттого, что всё, что возникало в голове Орловского, было размытом. На самом деле Долгоруков больше интересовал Валентина сам по себе. Валентин думал о Елизаре ежесекундно. Он млел от одной мысли, что вечером отец может прийти вместе с Долгоруковым. Что он увидит его, а может и заговорит. Долгоруков же, как назло, почти не появлялся в квартире Орловских. Он заходил редко и ненадолго. Обычно, лишь для того, чтобы забрать какие-то бумаги. Да и в тех редких случаях, чаще всего, дожидался на лестничной клетке. Валерий Орловский выносил ему нужные документы, а потом они минут десять курили на верхнем пролёте. Валентин застывал у двери, вслушиваясь в отдававшийся акустическим эхом голос Елизара. Так прошло два года. А потом случилось чудо. Как-то летним утром отец подозвал Орловского к себе и сказал: — Слушай, дело тут есть. Заря переезжает на новую квартиру, надо помочь с коробками. Не сделаешь милость? Солнце вспыхнуло и залило жёлтым светом гостиную. У Валентина закружилась голова. — Правда, это дня на четыре, но ты же всё равно ничем не занят? Я тебя утром привезу к Долгорукову, а вечером, часов восемь, заберу тогда. Зарька обещался мороженым угостить. Ну что, по рукам? — По рукам! — крикнул Валентин, сияя от счастья. Это был его шанс, — первый за столько лет! — побыть с Долгоруковым. Целых четыре дня, с утра до вечера. Боже, не чудеса ли это? Не сон ли? Валентин ни на что особо не надеялся, но сам факт, что Долгоруков будет рядом, опьянял. Уже вечером, предвкушая завтрашний день, Валентин, снова попытался представить что-то. Он лежал в кровати, по подбородок укрывшись одеялом. От белой в мелкий цветочек наволочки пахло стиральным порошком, сквозь приоткрытую форточку влетал запах во всю цветущей черёмухи. Зажмурив глаз и на всякий случай закрыв их ещё и руками, Орловский пролежал так несколько секунд. В мыслях всё выглядело более или менее приемлемо. Как во французских фильмах, которые они тайком, смотрели на тонькином видеомагнитофоне. Но одно дело фильм. Валентин дал себе мысленную пощёчину. «Успокойся, дурак. С чего ты вообще решил, что что-то будет? Может, Елизару мужчины не интересны? Глупости всё это. Не нравится он тебе. Навыдумывал ерунды...». Мысленная пощёчина оказалась болезненнее настоящей. Орловский едва не расплакался, вцепившись зубами в одеяло. Он снова решил забыть Долгоруков, перестать думать о нём, как только поможет с переездом. Но на утро проснулся счастливым. *** Долгоруков поцеловал его сам. Это случилось под вечер третьего дня. У подъезда Валентина уже дожидался отец. Солнце садилось. Золотилась летающая в воздухе пыль. Орловский едва дышал, цепляясь за плечи Долгорукова. Он видел подрагивающие ресницы и косую морщинку, тянущуюся от глаза. Чувствовал запах парфюма, но уже другого. Тяжелее, терпче. Будь Валентин чуть старше, то, наверняка бы, связал этот поцелуй с выкуренный почти полностью пачкой и телефонным звонком, раздавшемся накануне. После этого звонка, Долгоруков залпом выпил две рюмки водки, а затем, сказав, что сейчас вернётся, вылетел на лестничную клетку. Валентин не знал, куда и зачем уходил Елизар. Но по возвращению Долгоруков выпил ещё одну рюмку. Заулыбался, стал болтливым. Угостил Валентина откуда-то взявшимися конфетами с коньяком. Валентину тогда очень хотелось спросить, что у Долгорукова случилось. Вместо этого же Орловский только робко пробормотал: — У вас всё хорошо? Елизар растянул рот в пьяной улыбке. Он вообще подозрительно быстро опьянел, хотя однажды выпил напополам с отцом Валентина целую бутылку коньяка, и был, как огурчик. — У меня всё хорошо. Не беспокойся, пожалуйста. А следом похлопал Валентина по плечу. От этого быстрого, едва ощутимого прикосновения, Орловский на секунду потерял дар речи. Верно, в тот момент Елизар всё прочёл в его глазах. И конечно, не подал виду. На следующий день всё шло, как обычно. Валентин помогал заносить коробки в подъезд, а после тащил их вместе с Долгоруковым на пятый этаж. Руки болели, от постоянных наклонов ломило спину. Валентин то и дело поглядывал на выданные ему отцом часы. А вот Елизар держался бодрячком. Он улыбался и о чём-то переговаривался с грузчиками. Шутил, здоровался с новыми соседями. Исчезла даже привычная холодность во взгляде. Светло-синие радужки влажно блестели и как будто бы стали ярче. К обеду Долгоруков вскипятил чайник на ещё полупустой кухне и поставил на стол вазочку с песочным печеньем. Валентин послушно съел все заветревшееся курабье, при этом раз пять поблагодарив Долгорукова и едва не выдернув пломбу застывшим повидлом. И всё-таки душу точила неприятная мысль: это лишь на пару дней. Завтра Валентин в последний раз поднимется в эту квартиру, а после Долгоруков не вспомнит о нём. Мысль эта ворочалась глубоко внутри, не выходя на передний план. Валентин отмахивался от неё, как от жужжащего комара, но та вновь и вновь вспыхивала на подсознании. — Я позвоню по делам и приду — Орловский заметил, как дёрнулся уголок губ Долгорукова. Елизар вышел в коридор, а Валентин притих — ему очень хотелось подслушать чужой разговор. Судя по интонациям, речь шла о каких-то делах. Долгоруков был спокоен. Один лишь раз он повысил голос, и Валентин ясно разобрал: «Коромыслов, да что же ты издеваешься надо мной что ли?». Девятнадцатилетний Орловский и не подумал связать это с тем, что произошло далее. Сорокадвухлетний Орловский понял бы всё сразу. А что, собственно, произошло? Долгоруков вернулся на кухню, правда, не сразу — минуты три он молча стоял в коридоре. А потом опять улыбнулся и как можно бодрее кивнул: — Ну что, пошли дальше коробки разбирать? Этих самых коробок было от силы штук двадцать. Они стояли по всей гостиной одна на одной, и напоминали баррикады. Долгоруков вместе с Валентином за пару минут вскрыл две из них. Ещё полчаса ушло на расфасовку содержимого. С улицы, тем временем, послышался знакомый гудок. — Папа приехал! — подскочив к окну, Валентин оперся руками об подоконник. Валерий Орловский, похожий на колобка в своей старой кожаной куртки, стоял у желтого москвича. Долгоруков поднял голову: — Ну, скажи ему, что ты через пять минут спустишься. — Па-ап! Я через пять минут буду! Ща, помогу Елизару разобрать коробку! Там чуть-чуть осталось! Задёрнув шторы, Валентин уселся на пол рядом с Долгоруковым — Елизар, вам помочь ещё с чем-нибудь? Там коробка… — Да нет… — Елизар как-то рассеянно огляделся, а затем вдруг подозвал Орловского: — Валь? Валентин даже не понял, как это произошло. Долгоруков просто приник к нему, и Орловский едва не захлебнулся воздухом, цепляясь за клетчатую рубашку. Мир завертелся с бешеной скоростью. Заколотилось на секунду замершее сердце. Рядом же спокойно билось сердце Долгорукова. Долго ли длился этот поцелуй? Орловский не понял. Когда Долгоруков отстранился, Валентин молча опустил голову ему на плечо. Ладонь Елизара ласково коснулась щеки. — Ну ладно, — Долгоруков поднялся, как ни в чём не бывало, отодвинул две поставленные друг на друга коробки, — тебя папа, наверное, заждался? Если хочешь, — тут Елизар усмехнулся левым уголком губ, и Валентин впервые увидел выражение нежности на его лице,— приходи завтра снова. Если не хочешь – я не обижусь. — Я приду! — выпалил Орловский, когда Долгоруков уже открывал ему дверь, — я приду! Как же я могу не… — Подожди, — Кончик пальца коснулся нижнего века. Валентин заморгал, замерев на месте, — слёзки смахнул, а то отец ещё увидит, будет спрашивать. Ну, что, до завтра? Жду тебя к двенадцати. Дверь захлопнулась. Орловский остался один на лестничной клетке. То мгновение, когда лязганье замка слилось с гулом машин и тотчас же растаяло в нём, Валентин запомнил особенно хорошо. Выкрашенные серой краской стены, чуть изогнутые перила, дверь вишнёвого цвета с золотым, будто следящим за тобой, глазком и пыльное прямоугольное окно на верхнем пролёте. Тут снова послышался знакомый гудок. Орловский вспомнил, что его ждут. Он пулей метнулся вниз по лестницы и, выскочив из подъезда, повис у отца на шее. — Па-ап! Валерий Орловский густо рассмеялся, щёлкая ключами. — Ну, тихо ты, тихо. Что, соскучился так? Садись, давай, там мать суп приготовила. Валентин послушно плюхнулся на заднее сидение. Машина вырулила из образованного четырьмя домами двора, и выехала на шоссе. Мимо пронеслись и неизбежно остались позади две липы-великанши с глянцевой беспокойно шумящей листвой. Рядом с одной из них Долгоруков вчера выкинул окурок, и сразу, как бы повинившись, сказал Валентину, чтобы тот никогда не мусорил на улице. Орловского это воспоминание рассмешило. Он ещё не отошёл от того, что произошло, да и вообще не очень-то и понимал, что именно случилось. Но теперь, отдышавшись и прослушав почти весь отцовский рассказ про сломавшуюся мясорубку, попытался осмыслить случившееся. «Случившееся», впрочем, хоть и трудом укладывалось в валентиновой голове, совсем не смущало. Напротив — впервые чуть ли не за всю жизнь Орловский почувствовал себя настолько умиротворённо. Страх пришёл позже. До Долгорукова Валентин целовался от силы три раза, да и то одноклассницей, которой просто было интересно. Первой и единственной влюблённостью Орловского был Елизар. И уж конечно никакого сексуального опыта у Валентина не было. Запершись вечером в ванной и включив, на всякий случай, включив воду, Орловского разделся до самого гола. Чтобы разглядеть себя хотя бы до колен в маленьком, позеленевшем зеркале, пришлось прижаться спиной к двери. Валентин привстал на мыски. Он был худеньким и ершистым. Впрочем, не беда. Волосы можно и пригладить. Эх, если б дело было только в волосах… Орловский снова подумал о завтрашнем дне. Мысленно он уже решил, что позволит Долгорукову делать с собой всё, что тому заблагорассудится. Так, — думалось Орловскому, — будет проще. К счастью, Елизар не оказался склонен к экспериментам. По наивности своей девятнадцатилетний Валентин идеализировал Долгорукова. Сорокадвухлетний Орловский только бы посмеялся: «думаешь, ты понравился ему? Э, нет, дорогой. Он просто поругался с кем-то, нализался коньяка, вот и полез с поцелуями. Так что, не бойся, не будет он к тебе приставать. Сейчас проспится, а утром скажи спасибо, чтоб не послал». Но тут сорокадвухлетний Орловский ошибся. Долгоруков не прогнал Валентина. У Орловского дрожали колени. Пока Валентин поднимался по лестнице, его не покидала мысль, что он идёт на заклание. Но вот показалась знакомая дверь. Зажмурившись, Орловский нажал на звонок. Раздался противный дребезжащий звук. Елизар открыл сразу. — А, ты пришёл? — он поправил волосы и чуть отступил, пропуская Валентина: Орловский мышонком шмыгнул в квартиру, — я-то уж думал, струсишь. А следом взглянул на побледневшего Валентина и почти по-отечески улыбнулся: — Ты боялся, что я сделаю вид, что вчера ничего не было? Орловский кивнул. Он был рад, что Елизар говорит с ним прямо. — Ну, так вот: я этим заниматься не собираюсь. И судя потому, что ты всё-таки пришёл, всё в порядке? — В порядке, — Валентин снова дёрнул подбородком. Елизар повернул ключ в замке. — Замечательно. Тогда вперёд? — Коробки разбирать? То, что последнее прозвучало откровенно глупо, догадался даже сам Орловский. Долгоруков вздохнул и потёр маленькую морщинку на переносице: — Я полагаю, ты никак не поймёшь, что я от тебя хочу, да? — Елизар оперся на плетённую обувницу, — так вот, если бы я, допустим, жалел, что вчера поцеловал тебя, то сказал бы об этом прямо. Понимаешь? Так о каких коробках может идти речь? Долгоруков вообще никогда ни о чём не жалел, но это вскрылось уже позже. Пока что же Валентин был счастлив. Он лежал на плече у Елизара. Тот курил, лениво выпуская дым из-за рта. — Хочешь? — Елизар поднёс сигарету к губам Орловского, и Валентинс готовностью сделал затяжку. Комнату, — узкую полупустую спальню с матрасом от кровати, которую ещё не успели собрать, —вновь заливал свет. Но не закатный. Дневной свет был легче и прозрачнее. И сквозь его жёлтые лучи Орловский разглядывал пальцы Елизара. Долгоруков только улыбался, глядя, как Валентин крутит его запястье. Приподнявшись, Елизар стряхнул пепел прямо на пол и приобнял Орловского. — Иди-ка сюда. Так внезапно начались их отношения. Стоило лишь немного приглядеться, чтобы понять, что долговечными они не будет. Долгоруков обладал редкостным обаянием. Валентина поражало, сколько всего знал Елизар. Особенно ему нравилось, когда Долгоруков хвастался магией. Елизар мог взять любой предмет со стола и по щелчку пальцев превратить его, например, в мяч. Правда, через некоторое время мяч превращался обратно в чашку. — Самое трудное, — говорил Елизара, наливая в ту самую чашку заварки, — это превратить в вишню пуговицу, которую можно было бы съесть и не попасть при этом в больницу. Абсолютное превращение. Или трансмутация, если говорить научно. Подобное колдовство отнимало много сил и считалось высшим пилотажем. Сам Долгоруков обладал навыками трансмутации, но прибегал к ней крайне редко. — Если мне понадобится пуговица — я куплю пуговицу. Если я захочу вишни, то нарву ее за домом. — А если тебя соседка прогонит? — смеялся Орловский, вместе со стулом придвидвигаясь к Елизару. — Тогда придётся поехать на рынок. Кстати, хочешь вишни? Долгоруков частенько угощал Валентина. Он брал ему конфеты в навес или, если они куда-то выходили, мороженое. Но выходили они куда-либо редко. Обычно Валентин врал родителям, что идёт гулять с Третьяковой, добегал до остановки, и уже там его подбирал Долгоруков. По дороге они всегда заезжали в магазин. Елизар покупал Валентину лимонад. Продавцы принимали их за отца с сыном. Орловскому, который в то время читал «Трёх мушкетёров», вся эта таинственность нравилась. Он не мог ни с кем говорить о Долгорукове, но зато мог звонить ему. Сам же Елизар никогда не звонил Валентину, опасаясь нарваться на Валерия. Так, по крайней мере, он говорил. А потом Долгоруков ушёл. Орловский навсегда запомнил тот день – тридцатое июня тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года. Каждую его чёртову деталь. Он помнил, что накануне пролил чай на пододеяльник. Что с утра по радио крутили «Всегда быть рядом не могут люди» из «31-ого июня». Что отец ходил по коридору с расстёгнутыми брюками и спрашивал у матери, где его ремень, а та отвечала с кухни, чтобы посмотрел на верхней полке. Анастасия Дмитриевна Орловская варила варенье. Это тоже навсегда врезалось в память Валентина. Как и медный таз, полный разрезанной присыпанной, сахаром вишни. Вишня дала сок, сахар стал розовым. И вдруг раздался звонок. Долгоруков явился без предупреждения. Ему то ли нужно было занести какую-то бумагу, то ли ещё что-то связанное с работой. Он остался наедине с Орловским лишь на минуту. Но и этих шестидесяти секунд в тёмном захламленном коридоре хватило, чтобы подозвать к себе Валентина и сказать роковое: — Валь, извини, но больше мы видеться не будем. А в следующую минуту отец пригласил Елизара пить чай. Мир вздрогнул и обрушился под ноги. Вместе с рухнувшим миром, треснуло что-то на солнечном сплетении. Орловский застыл, прижимая ладони к груди. Загудело в ушах. От локтей до запястий разлилась ледяная немота. Осев по стеночке на пол, Валентин тупо уставился перед собой. Косой луч света падал из окна в гостиной и выхватывал кусок обоев в коридоре. Эти обои, — грязно зелёные, в полоску и мелкий розовый цветочек, поклеили в год рождения Валентина. Об этом Орловскому много раз рассказывала мать. И вот он сидел на полу, глядел на эти обои и тревожно вслушивался в каждый звук, доносящийся из кухни. Голос Долгорукова звучал бодро и весело. Тут Валентин подумал, что, может, он просто неправильно понял Елизара? Да-да, Долгоруков, наверное, просто имел в виду, что они не будут видеться какое-то время. Кровоточащее солнечное сплетение защемило болезненной надеждой. Едва Долгоруков показался в коридоре, Валентин полдскочил к нему. — Ты что идиот? — отталкивая Валентина, Елизар потянулся за своим плащом, — я же сказал, что всё. Поиграли и хватит. Мир рухнул во второй раз. Валентина оттеснила вышедшая из кухни Анна. — Ты чего на Елизаре повис? А, ну отойти. Вон, иди чаю попей, я варенья сварила. — Варенье на славу получилось! — Валерий тоже вышел из кухни и встал рядом с Елизаром, — Скажи, Зарь, отменное же варенье!? — Великолепное! — Долгоруков улыбнулся. Улыбка эта, — подчёркнуто вежливая и снисходительная — тоже хорошо запомнилась Валентину. После он ещё не раз видел её на губах Долгорукова, — лучше, чем у Петра на застолье. Ну, ладно, спасибо за чай. До встречи. Анна закрыла за Долгоруковым дверь. Всё произошло до неправдоподобности глупо. Это ж надо было додуматься: сообщить двенадцатилетнему мальчику, что бросаешь его, находясь при этом в квартире его родителей. Чего стоил только один факт, что Долгоруков спал с сыном своего коллеги. Иногда сорокадвухлетний Орловский даже жалел, что не поднял крик. Ох, и хлебнул бы тогда Елизар! Но девятнадцатилетний Орловский решил страдать молча. Правда, в итоге Валентину всё-таки пришлось придумать первокурсницу Свету, чтобы хоть как-то объяснить своё настроение. Образ Светы, соштопанный на ходу, получился откровенно картонным: высокая, с хвостиком, играет на фортепьяно. Сначала гуляла с Орловским, а потом ушла к своему одногруппнику. Родители поверили только наполовину. Позже, Валентин подслушал, как мать говорила на кухне: — Врёт он всё. Загулял, наверное, с какой-нибудь старше его, а она промурыжила и бросила. Но Орловского устраивало и это. В первую же ночь, Валентин попытался дозвониться до Елизара. Протянув тайком телефон себе в комнату, он сидел на полу и долго слушал гудки. Тьму, царящую вокруг, разбавлял синеватый свет с улицы. Валентин тихо всхлипывал, втягивая носом воздух. Досчитав до двадцатого гудка, — Орловскому казалось, что если он пропустит его, сработает заклятие, и Елизар не возьмёт трубку, — он опускал трубку и набирал номер снова. Но то ли Валентин обсчитался, то ли ещё что-то, но Долгоруков так и не подошёл к телефону. Валентин прорыдал всю ночь. В глубине души Орловский всё-таки не верил, что это конец. Не поверил даже, когда дозвонился до Долгорукова. Тот на сей раз изволил взять трубку и поговорить с «мальчиком». — Во-первых, названивать в три часа ночи — дурной тон, — давя нарочитый зевок, сказал он,— А во-вторых, ну какие у нас могут быть отношения? Ты сначала институт окончи. И только не говори, что подумал, что я в тебя влюбился. Кончай реветь в трубку! Всё! Мне в отличие от тебя на работу завтра. Елизар отключился. Валентин завыл в голос. И всё же он не переставал надеяться. Нервная система сработала в аховом режиме, и чтобы окончательно не убить Валентина, выдала подслащенное плацебо в виде относительно логичного объяснения: Долгоруков просто испугался, что его посадят. О том, что Долгоруков был могущественным колдуном и вряд ли вообще мог чего-то бояться, Орловский не подумал. «Наверное, накануне произошло что-то, о чём я не знаю» — утешая себя, размышлял Валентин. Тут он, неожиданно, оказался прав. Накануне в действительности кое-что случилось, но совсем не то, о чём мог бы подумать Орловский. Если бы Валентин узнал, почему первые три ночи, Долгоруков не подходил к телефону, то, верно бы, выскочил в окно. Долгоруков пил шампанское под песни Baccara в чужой квартире на Лубянке и прикуривал от пальца, облокотившись на чужую же руку. По истечению второй недели, Валентин понял, что ему необходимо рассказать обо всём хоть кому-нибудь. И рассказать всю правду, не прикрываясь выдуманными Светой или Катей. Выбор пал на Третьякову. Третьякова подходила на роль слушательницы сразу по ряду причин, но по большей степени из-за того, что она умела хранить секреты. К удивлению Валентина, Тоня отреагировала неожиданно резко: — Я бы на твоём месте всё дяде Валере рассказала. Нечего этого урода прикрывать. Он ведь тебя и не любил даже. — Любил! — всхлипнул Орловский, но тут же примолк, — он боялся, что Третьякова обзовёт его нюней, — он трус просто — это правда. Но любил он меня по-настоящему. Знаешь, — помолчав ещё с пару секунд, прошептал Валентин, — у меня на солнечном сплетение всё будто бы кровоточит. Так и хочется взять и залить перекисью. А лучше бензином, и чиркнуть спичкой. — Эх, дурачок ты наш… Третьякова вздохнула и обняла Орловского. Больше она не пыталась с ним спорить. Да и толку было что-то доказывать? Правда не была во благо, ложь в принципе редко приносила пользу. А потому оставалось молчать и слушать.