Здесь оживает тьма

— Я ваш пиджак отдельно от брюк кинул стираться, чтобы не окрасился. Режим на тридцать минут поставил. Женя вышел в коридор и облокотился на косяк. То, что тот пиджак был куплен в ЦУМе и в принципе не мог окраситься, Заретов, должно, не знал. Павел поставил пакеты на пол. Из кухни доносилось жужжание крутящегося барабана. Пахло жаренным хлебом и какими-то сладковатыми благовониями. «Мирра» — Догадался Павел. Что самое поразительное, Романов быстро привык к ароматическим палочкам. Женя жёг их время от времени. Павел не протестовал, хоть и предпочитал запаху мирры, запах кондиционера. Но мирра, так мирра. За последние несколько недель взаимоотношения Романова и Заретова претерпели весьма заметные изменения. Павел сначала свыкся с Женей, а потом почти что сдружился с ним. — Я вина купил. И там в пакете, на дне, тебе салат. Посидим на лавочке? — Пойдёмте! — сразу заулыбавшись, Женя полез за кедами, — только давайте для начала вино пакетом замотаем? А то опять милиция отнимет. — Дело говоришь! Павел улыбнулся, вспоминая, как пару дней назад милицейский заставил выбросить почти полную бутылку кьянти. Заретов, тем временем, уже натягивал ветровку. От ветровки так же пахло благовониями, а ещё сигаретами. Впрочем, сигаретами пахло и от самого Павла. В последнее время он много курил. Дело Нелюдя с Поварской попрежему вытягивало жилы. Долгоруков утверждал, что они сдвинулись с места. Романов же видел, что сдвинулись они только на полшага, да и то сразу отступили назад. Отдушиной были, как раз, вот такие посиделки в сквере с вином. Выбрав самую дальнюю скамейку, удобно заслонённую пока ещё голым кустом, Павел открыл вино. Он первый сделал глоток, а затем, воровато оглядевшись, протянул обмотанную целлофаном бутылку Жени. — Салатом заешь, — достав из пакета прозрачный контейнер, Романов сунул его Заретову, — вилка к под крышкой. Вон, на скотч прикреплена. — А вы? — Я на работе поел. Романов сделал ещё глоток. Мимо с визгом пронеслась пара детей на роликовых коньках. Погода стояла отличная. Снег почти сошёл, а на некоторых деревьях уже проклёвывалась листва. Глядя на жёсткие напоминающие наконечники пик почки, Павел молча взял протянутую Женей конфету. Тот притащил из дома кулёчек халвы. Заретов тоже отчего-то замолк. Солнце било ему в макушку, и собранные в узёл волосы вновь отдавали медью. За всё время, проведённое с Женей, Романов подметил одну странную вещь. Вернее, страннойстей у Заретова вообще хватало, — чего только стояли шрамы на ладонях, — но эта выбивалась из остальных. Иногда, прямо как первом допросе, Заретов вдруг замолкал и залипал в одну точку. Лицо его в эту минуту становилось умиротворённым, как у иконы. Зрачки сужались, их почти не было видно под полуприкрытыми веками. Только светло-зелёные радужки и солнечные блики в них поблёскивали из-под ресниц. У Романова от таких эпизодов пробегала дрожь по плечам. Жутко. Жутко от этих глаз, чистых, добрых. От света, лучившегося, казалось, из самого Жени. От того, что рука сама тянулась прикоснуться к Заретову, хотя бы к краешку разноцветной рубашки. Но сейчас глаза Жени были привычно зелеными, без всяких солнечных примесей. Он спокойно ковырял вилкой салат и уже успел испачкать в соуче джинсы. Ничего необычного. Заметив взгляд Романов, Заретов снова предложил ему салат: — Может, хотите всё-таки? — Нет. Говорю же: я ел, — Павел отдёрнулся от протянутой вилки. Не хватало только, чтобы Заретов заляпал и его брюки. Или чтобы кто-нибудь обратил на них с Женей внимание. Соседям Павел сказал, что у него живёт племянник. Но соседи, — пожилая пара физиков из соседней квартиры, — кажется, не поверили. И потому тотчас уточнили: — Сын вашего брата? А как сам брат? Что-то его давненько не видно. Братом, как нетрудно догадаться, Романов представлял Арсеньева. Павел вообще не любил афишировать отношения, а тут этот Джесси. Нет, с Заретовым, естественно, у Павла ничего быть не могло, но как они смотрелись со стороны? Наклонив голову, Романов прикрыл глаза. — Опять не выспались? — ладонь легонько коснулась плеча,— если болит что-нибудь, то я к вашим услугам. Павел вымученно улыбнулся: — Нет, спасибо. Всё замечательно. А вот временами Заретов мог быть крайне навязчивым. С этими своими «дайте, я вам помогу», «давайте исцелю». Наверное, действительно, надо было поселить Женю у Вальки— у того каждое утро похмелье. Хотя что-то подсказывало Романову, ничего хорошего бы из этого не вышло. Орловский становилось плохо даже от обычного крестика, а тут Заретов со своими библейскими глазами… — Слушай, а ты не ангел случайно? — Романов отхлебнул вина и поморщился — вино было кислым. Джесси забрал у Павла бутылку. — Нет. Но уже горячо. — А кто же ты тогда? — Джесси. — Джесси, — задумчиво повторил Романов, — Ну, вот и славненько. В кармане завибрировал телефон. Павел с неохотой нажал на зелёную кнопку — звонил Долгоруков. — Алло? Да. Понял. Буду минут через двадцать. Нет, через десять не успею. Нет… Ладно, постараюсь. Спрятав мобильный обратно в пальто, Павел громко выдохнул: — Надо сворачиваться. Срочный вызов. *** Дождь заморосил в половине четвертого. Обогнув небольшой сквер, Романов прибавил шагу. Место, в котором он обещал был быть через двадцать минут и в которое на двадцать же минут опоздал, оказалось неприметным серым домишком, жавшимся на углу двух улиц. Правое окно первого этажа занавешивала засаленная штора, как будто сшитая из чьей-то старой юбки. Рядом находилась распахнутая настежь дверь. Именно в неё Павел и юркнул. Правда, чтобы миновать охрану, понадобилось стать невидимым. Старый сторож встрепенулся, завертел головой, а потом, решив, что сигнализация опять «самовольничает», уставился в газету. Убедившись, что сторож погружён в чтение, Павел дёрнул за ручку уже другой, белой, накрепко закрытой двери. Та скрипнула, но не поддалась. Пришлось постучать. А потом ещё, и ещё. Минуты через две по ту сторону послышался лязг, как будто кто-то перебирал сложенные в лоток вилки. Что-то клацнуло. Дверь распахнулась, и Романов увидел облачённого в белоснежный халат Юлиана. — Футы, напугал, — выдохнул тот, когда Павел, перешагнув через порог, снова стал видимым, — я уж решил, галлюцинации начались. «Я бы не удивился» — подумал Романов, а вслух произнёс: — Что там произошло? Мне Долгоруков звонил, сказал, что у вас… у нас новое тело. — Ага, — Белоозёрский кивнул на третью, тоже белую дверь. Должно быть за ней, за ней находилась патологоанатомическая лаборатория, — девочка, восемнадцать лет. Горло лоскуты перерезано. Ща, покажу. — Не стоит, — Романов передёрнул плечами. Что-что, а смотреть на мёртвых детей у него не было ни малейшего желания, — трупы — твоя прерогатива. А ты вообще уверен, что это по нашей части? — Железно. И не дёргайся ты так. Сам ведь пыточник, считай тайная канц… — Я — следователь, — чувствуя, как в висках начинает пульсировать, Павел втянул носом воздух,— и не надо… — Ну, да. Только твои «подследственные» зачастую выходят из камеры… ой, прости, — кабинета со сломанными руками. А иногда их даже выносят. Вперёд ногами. Что, скажешь неправда? — Послушай, Юлик, — Романов глубоко вздохнул и потёр переносицу. Ругаться с Белоозёрским не входила в его планы, но видит Бог, временами Юлиан был мразью похуже Долгорукова, — я не пыточник, не инквизитор, и ни кто-либо ещё! Я никого не пытаю, и тебе это прекрасно известно! И вообще нет такого слова — «пыточник». — А я и не говорил, что ты кого-то пытаешь. — Юлиан стянул резиновый перчатки и кинул их в урну. — Пытают за тебя. По твоему приказу. И да. Слова «пыточник», может, и нет, а вот расквашенные носы и тела в целлофановых мешках очень даже есть. — Белоозёрский… — Ну, ладно-ладно, молчу. Так, на чём мы там остановились? Ах, да! Девочка. Жуткая картина. Кровь, кожа… Может, посмотришь всё-таки? — последнее было сказано с явной издёвкой. Романов впился ногтями в ладонь. — Нет, спасибо, — Выдавил из он, едва сдерживаясь, чтобы не послать Юлиана прямо сейчас, — есть ещё что-нибудь необычное? Непросто же так Долгоруков меня сюда пригнал. — Есть. Ща. елоозёрский подошёл к столу и начал перебирать аккуратно служенные друг на друга папки. Романов прислонился к подоконнику. Солнце било в спину. В кабинете пахло спиртом и средством для мытья полов. — Вот, — несколько написанных от руки листков оказались перед Романовым. Очередная подколка. Павел оттолкнул их. — Полагаешь, разберу твой подчерк? Объясни на словах. — Не хочу тебя расстраивать, но боюсь, ты и на словах не поймёшь. Медицина, Паша, вещь сложная. Это тебе не пальцы ломать. — Юль, не еби мозги. — И не собираюсь. Чтобы их, как ты выразился, ебать, необходимо наличие оных, а у тебя… — Юль! — Ладно. Минуту, — Белоозёрский достал из кармана небольшой свёрток с тремя таблетками, и выпил одну из них. Промокнув рот носовым платком, он продолжил: — Короче, как я уже сказал, у девочки раскромсано всё горло. Ногти сломаны, все дела. Но! Я когда тело осматривал на правом запястье, там, где венка, заметил небольшой прокол. Я проверил, оказалась, что недавно у неё брали кровь. Причём много крови. И опережая твой вопрос, я на девяносто процентов уверен, что это наш Нелюдь. Ну, или очень дотошный подражатель. В любом случае, через пару дней получим анализ слюны. — А куда делись ещё десять процентов? — опустившись на стул, Павел по привычки взял ручку, но сразу же положил её на место. — Пять — на случайность. Пять — на то, что ошибся. — Довольно самокритично. — А я вообще самокритичен. Вероятность ошибки надо всегда оставлять за собой. Так потом её легче исправить. — Получается, если твои десять процентов не сработали, у Нелюдя появился помощник? Сам-то он вряд ли… — Павел, — Белоозёрский вздохнул и слегка наклонился к Романову, — ты хоть понимаешь, что суть тут, собственно, не в покойнице и даже не в самом факте выкачивания крови? — В смысле? — Павел, который прослушал половину сказанного Белоозёрским, удивлённо моргнул. Юлиан покачал головой: — В прямом! У мёртвого слить кровь невозможно. У умирающего — очень сложно. Укол от иглы свежий. Мы проверили карту девочки — никаких записей о том, что она сдавала кровь, нет. А так же, следуя отчёту криминалистов, нет и признаков полагать, что тело переносили. Понимаешь теперь, куда я клоню? — То есть, если чисто теоретически связать смерть девочки со следом иглы на ее руке и добавить к этому, что тело не переносили, выходит… — Что-то жуткое, — закончил Белоозёрский. — Если ты называешь, что-то жутким, то это действительно жутко. — А по твоему, когда ребёнка держат взаперти, сливают кровь, а потом привозят ночью в центр города и перерезают глотку — это не жутко? Хотя, нет. Глупость какая-то выходит. Вот посуди сам, — Юлиан отряхнул халат и по своей привычке заходил по кабинету. Он всегда так делал, когда волновался. — У девочки на теле, кроме сломанных ногтей да царапин, никаких следов борьбы. К тому же есть свидетели, видевшие её, как минимум, за три часа до смерти. К слову, видели в клинике, но кровь, повторяю, у нее там не брали. И в довершение разодранная глотка! Я, хоть убей, не понимаю, зачем нужно было резать горло, и почему нельзя было сразу слить всю кровь. Не сходится же ничего! — В любом случае, — кивнул Романов, — понятно одно: ищем мы уже не чудовище, а доктора Франкенштейна. — Думаешь, Герц всё-таки причастен? — А кто ещё? Вяземскому явно кто-то помогает. Только если раньше этот кто-то просто подчищал за Нелюдем, то теперь перешёл на откровенную уголовщину. Кроме Герца помочь Вяземскому некому. Ну, это насколько я знаю. Кстати! — Павел встал и без спроса плеснул себе воды из пузатого прозрачного графина, — причастность Герца многое бы объяснила. Например, то, почему Нелюдя не видно ни на одной камере. Герц же, вроде как, маг. Вот он и… — Удалил? Возможно. — Я думаю, надо ещё раз допросить Плесницкого. Долгоруков же тебе уже рассказывал? — Про то, что Орловский с допросом напортачил? Да, говорил. Я вот не пойму, чего, он Долгоруков, до сих пор второй допрос не назначил? — А шут его знает. Долгоруков вообще со странностями. — Кстати вот, что ещё хотел сказать! — судя потому, с какой бодростью Белоозёрский тряхнул волосами, сказать он собирался что-то очень и очень гнусное, — ятут на днях твоего Арсеньева видел. Что и требовалось доказать. Павел мысленно напрягся. Юлиан продолжал, как ни в чём не бывало: — С каким-то мужиком шёл. Высокий такой, плечистой. Твоего возраста. А вот это был удар под дых. Романов ощутил его физически. И предупреждая новую подробность, обязательно вопьющуюся иголкой в солнечное сплетение на долгие несколько недель, отмахнулся: — Юль, мне не интересно, что там у него происходит. — Я понимаю. Просто подумал, будет невежливо, если я не скажу. Но не хочешь — как хочешь. «Невежливо! Ох, ты, блядь, культурный какой!». — Вот эти документы, — Юлиан взял и протянул Павлу уже знакомую папку, — передай Елизару. Он просил. — А он меня сюда за документами пригнал? — всё-таки не удержавшись от ответного укола, Романов спрятал папку в портфель. — Он хотел, чтобы ты посмотрел на тело и сказал, что думаешь. Но раз ты отказался… — Пошли, — процедил Павел, — мог бы и раньше сказать, что Елизар сам просил. *** Юлиан откинул простыню, и Романов увидел девочку. Взгляд сначала скользнул к её лицу, —осунувшемуся и синеватому, — а затем к шее. На этот раз Павел даже не вздрогнул — иногда услышать, страшнее, чем увидеть. Тем более, это был далеко не первый раз, когда Романову приходилось осматривать трупы. Поправочка: детские трупы. Ведь эта девочка, — Катя Белкина, — была совсем ещё юной. Даже сейчас, когда её лицо застыло и заострилась, ей с трудом можно было дать восемнадцать. Пухлые губы, маленький нос, русые ресницы и собранные в аккуратный, совсем чуть-чуть растрепавшийся хвост волосы. Ребёнок ребёнком. Шрам, — если клочья перемазанной в крови плоти вообще можно было назвать шрамом, — как-то не вязался с умиротворённым выражением, оставшемся на лице Кати. Он, как будто существовал отдельно и напоминал неверно подобранный к пазл, по случайности подошедший по размеру. — А вот след от укола. Видишь? — Белоозёрский поднял белую Катину руку и указал на крохотный, но отчётливо краснеющий прокол. Романов кивнул. — Да. — И что скажешь? — Скажу, что почерк похож. Но я бы всё-таки дождался результатов. Так, перестраховки ради. — Думаю, через неделю будет готово. — А почему так долго? — Павел вновь взглянул н девочку. На самом деле он прекрасно знал почему. Запоздалое оцепенение медленно завладевало им. До Павла, наконец, дошло насколько жуткая передним была картина: мёртвый ребёнок с развороченной шеей. И всё-таки первопричина крылась в ином. Арсеньев. Он нашёл себе кого-то. Он живёт и радуется, а Павел шляется по моргам и глазеет на раскромсанных детей. А всё Белоозёрский. Павел предпочитал смотреть на вещи здраво: после расставания, он оборвал все контакты с Арсеньевым. Не заблокировал, но и не выспрашивал о нём у общих знакомых. В конце концов, если рубить руку, то с одного удара. Теперь же здравомыслие снова пыталась достучаться до Романова: «ну, встречается с кем-то Арсеньев, и что с того? «В отношениях» не равно «счастлив». И с чего ты вообще взял, что он с любовником был? Может друг или по работе кто». Но другой голос, тоненький и гнусавый, заглушал его. Белоозёрский ведь что-то не дорассказал. Романов сам прервал его, а теперь задавался вопросом, жив ли тот кот в коробке или нет? Впрочем, в коробке Романова пряталось нечто пострашнее кота. И это «что-то» вполне могло бы убить Павла, вздумай он поднять крышку. Так, по крайне мере, казалось самому Романову.