Здесь оживает тьма

То, что повторный, — третий по счёту, — допрос назначили именно ему, стало для Орловского новостью. Причем новостью не самой приятной. Напортачить во второй раз было уже нельзя. Это грозило увольнением, а детектор лжи из Орловского оказался так себе. Когда же Валентин осторожно намекнул о последнем Долгорукову, тот только отмахнулся: — Ты с Плесницким дольше знаком. Знаешь, какие вопросы задавать. Да и сам паренёк к тебе, кажется, привычен. Так что, считай, работа над ошибками. Привычен! Как же! За все несколько недель, которые Плесницкий прожил у Валентина, он, дай Бог, раз десять вылезал из комнаты. Складывалось впечатление, что Плесницкий нарочно бойкотировал Орловского. Но отказаться от допроса Валентин уже не мог. — Итак, приступим,— Орловский стукнул об стол допросные листы. Рядом стояли две чашки и мисочка с курабье. Одно печенье было наполовину обгрызено — видимо кошка уже успела полакомиться им. Об этом свидетельствовали и раскиданные по столу крошки. Орловский стряхнул их в ведро. — Ты упоминал, что однажды всё-таки смог сбежать от Герца. Он снова похитил тебя? — Меня никто не похищал, — взяв нетронутое курабье, Андрей, подумав, макнул его в чай,— я, видите ли, сам вернулся. — Да? А почему? — тут же оживился Валентин,— И вообще, как тебе удалось сбежать? Герц что не охранял тебя? — В том-то и дело, что нет. Скажу больше: Герц никогда не удерживал меня силой. Планировать побег, — Плесницкий надкусил вконец размокшее печенье и оттер рот тыльной стороной ладони, — я начал сразу. С того самого дня, когда, наконец, понял, что меня не собираются отвозить к матери. Но понял я не только это. Я не мог бежать в том состояние, в котором находился. Тем более, я не знал местности. Поэтому пришлось пойти на хитрость. Я делал вид, что смирился, а сам потихоньку выспрашивал у Герца и Эрне… у Вяземского, где мы находимся. Они не юлили, отвечали открыто. Хотя, думается мне, прекрасно понимали, зачем я задаю эти вопросы. За одной из таких бесед, Вяземский будто бы невзначай упомянул, что недалеко от нас живёт некто Барышёв, и что он каждый второй понедельник возит муку в столицу. Сказал даже, сколько берет за то, чтобы довести. Это было странно — раньше меня уверяли, что на сотню миль никого не сыскать. Наверное, они, Герц и Вяземский, нарочно подталкивали меня к побегу. Но не суть дела. Теперь я знал, что смогу добраться до Петербурга за всего три часа. Однако требовались деньги. Я начал подворовывать мелочь. Не помню, сколько именно мне понадобилось, но сумма была не большой. Я быстро скопил её, а через пару месяцев решился бежать. — А вот с этого момента рассказывай всё подробно, — ободряюще кивнув, Орловский включил диктофон,— не пропускай даже самые незначительные детали. — Да я и уже и не помню многого, — Андрей впервые за всё время улыбнулся. Улыбка эта могла бы показаться искренней, если бы не закосивший вверх уголок рта. — А ты рассказывай всё, что помнишь. — Хорошо. Так вот, побег. Был, кажется, декабрь или конец ноября — помню только, что шёл такой противный мокрый снег, и я почти сразу промочил ноги. Деньги и еда были готовы с вечера. Я сложил их в старую котомку из рассохшейся бересты, и спрятал под кровать за груду хлама, которую там, шут знает зачем, хранил Герц. Туда же я засунул и тулуп с валенками. На моё счастье, комната, выделенная мне под спальню, находилась внизу. Я тогда струсил, и вылез через окно. Но думается мне, реши я идти через дверь, меня бы никто не остановил. Герц догадывался о моём побеге, иначе бы он не забыл накануне полную бутылку настойки. Это бутылка впоследствии очень мне пригодилась. Я ведь, едва не замёрз, пока ехал в столицу,— тут Плесницкий снова улыбнулся, будто рассказывал о чём-то забавном, — мне пришлось несколько часов прождать Барышёва в сарае, а затем ещё столько же трястись в телеге на мешках с мукой. — А потом? — придвинув к Плесницкому диктофон, поднял глаза Орловский. Андрей пожал плечами: — А потом я приехал в столицу, добрёл до Невского и понял, что уже не пойду. — Как так? Уголок губ вновь пополз вверх. Плесницкий взял ещё одно печенье. — Не знаю, как вам объяснить, но за несколько недель до побега меня начали одолевать сомнения. А именно, однажды я поймал себя на мысли, что совсем не скучаю по родным и не хочу уходить. Герц, который упорно отказывался называть себя колдуном, вовсю колдовал при мне. Прямо, как вы: выбивал искры из пальцев, иногда левитировал или становился невидимым. Кстати колдуном он, получается , всё-таки был. Это я к тому, что ваш коллега недавно спрашивал меня об этом. Но вернёмся к делу. В какой-то момент меня даже перестали удивлять фокусы Герца. Поэтому-то я так и спешил с побегом. Я боялся, что если задержусь чуть дольше, то не уйду уже никогда. И вот самое страшное мое опасение подтвердилось. Вернувшись в Санкт-Петербург, я почувствовал себя лишним. Будто притворяющимся живым мертвецом. Первой моей мыслью тогда было утопиться. Я подумал, раз все считают, что мои кости покоятся на дне реки, то там им и места. Но опять струсил. Вокруг было много народа, а мне не хотелось возни. Возвращаться назад я тоже боялся. Я почему-то считал, что Герц погонит меня. И тогда я решил идти, пока не упаду замертво. Каково же было моё удивление, когда в конце Невского около меня остановился экипаж Флориана Флориановича. Герц тогда залепетал в своей манере, — тут Андрей прогнусавил смешным тонюсеньким голоском: — «Ох голубчик, чего же вы ушли? Холодина какая! Тулуп-то худой совсем! А если б насмерть замёрзли? Залезайте скорее, я вам настойки дам!». Они с Вяземским усадили меня в экипаж и закутали в шубу. Вот, собственно, и всё. — И ты никогда не жалел, что остался? — то, что Плесницкий говорил правду, Орловский был не вполне уверен. А потому, помня свой недавний опыт, решил перепроверить всё ещё раз,— вот прям ни капельки? — Трудно объяснить. Вы на меня не обижайтесь, Валентин Валерьевич, — Плесницкий вздохнул и погладил расцарапанное запястье, — но вам меня не понять. Вы вот с самого детства росли в кругу колдунов, а я, если бы вернулся домой, то был бы там один такой. С червоточиной. Другое дело Герц с Вяземским. Когда я был с ними, то, хотя бы, находился среди себе подобных. — И не чувствовал себя мертвецом? — Да. Орловский кивнул. Он нарочно попросил Плесницкого рассказать всё до мелких подробностей —так было легче понять, где он врёт. Теперь же надо было сделать вид, что допрос окончен, а между тем выспросить ещё кое-что. Орловский поднялся и так, чтобы Андрей видел, отложил допросные листы на подоконник. — Ох, как же у меня голова болит! — соврал он, потягиваясь, будто болела у него вовсе не голова, а спина, — жаль, что ты не воздушный купец, они же вроде умеют мигрень снимать? — Женя умел,— Плесницкий пожал плечами, — а так не знаю. Не все, наверное. — Кстати, Заретов тебе аж десять приветов передаёт. Скучает, небось. — Ему тоже от меня привет. Сказано было сухо и без улыбки. Орловский зацепился за это: — А ты что совсем не скучаешь по своему другу? — Да не то чтобы не скучаю. Просто Женя теперь тоже арестован, из-за меня, получается. — Уверен, его скоро отпустят, — а вот Валентин улыбнулся вполне себе искренне, — возможно, даже через пару дней. — И на том спасибо. Знаете, — Андрей помедлил, как бы размышляя продрожать или нет, и всё-таки продолжил, — я правда пытался уговорить Женю не идти со мной. Но Женя — это Женя. Он вообще странный немного. — В каком смысле? — В самом прямом. Женя всё время как будто находится под чем-то. философствует, улыбается. Бывает, такую ахинею нести начнет, а как прислушается, вроде и не ахинея. — Я так и подумал, — Орловский кивнул. Павел тоже что-то такое рассказывал: «Так он вроде ничего, смирный, но как рот откроет — туши свет, бросай гранату. Я его спрашиваю: — Ты на философском учился? А он мне: — Вроде того. И улыбается. Вот что с ним делать?». Запищал телефон. Откинув крышку, Валентин открыл сообщение. Смс-ка была от Тони: «Не хочешь сегодня часиков в шесть в Коломенском посидеть? Наташка с Белозёрским вконец разругались». «Хочу, — Валентин быстро защёлкал пальцами по выпуклой клавиатуре, — но сегодня вечером я сижу с Машей». «Так возьми её с собой. Мы же колдовать при ней не будем». «Ок». Жестом попросив Андрея подождать, Валентин снова открыл телефон: «А что там с Наташей?» «При встрече сама расскажет. Но если кратко, Юлька опять накололся, собирался поджечь квартиру и, как вишенка на торте, предлагал Наташе суициднуться с ним за компанию». «Ебать». Пока Орловский печатал, подоспело ещё одно Тонино смс: «Наташка скорую вызвала. Его забрали. И как, понимаешь, уволили на следующий же день. Так что информатора у нас больше нет». «Долгоруков знает?». «Долгоруков чуть всех не переубивал сегодня». «Ладно. Поговорим на месте». «Да, печатать долго». Это был уже не первый случай, когда Юлиан выделывал подобные фокусы. Но если в первый раз было просто страшно, то теперь откровенно кошмарно. Как там у Лапласа? Один раз — случайность, два — совпадение, три — закономерность? Всё верно. И ладно бы, Белозоёрский просто, как сам предложил тогда в Вольтере, отравился и тихонечко бы сдох себе. Так нет! Он хотел спалить весь дом. Всю чёртову сталинскую высотку. Что ни говори, червоточина в Белозёрском была похлеще, чем у Плесницкого или даже у Вяземского. — А ожившая тьма — это тоже червоточина? — всё ещё держа телефон, вдруг спросил Валентин. Андрей проглотил кусочек печенья и удивлённо уставился на Орловского. — Ну да. У кого-то её больше, у кого-то меньше, и… — И ты её чувствуешь? Просто тогда в музеи ты сказал, что она во мне тоже есть. Не думал, что успел так нагрешить. — По-хорошему, она есть у всех, — всё так же внимательно глядя на Валентина, сказал Андрей, — просто я научился чувствовать, у кого она особенно глубокая. И это не червоточина даже, а скорее рана, загноившиеся и потому не заживающая. Звучит донельзя банально, но… — Андрей неопределённо крутанул рукой, — эти раны, червоточины, ожившая тьма, если хотите, не появляются сами по себе, но образуются у всех по-разному. В вас, например, они наросли постепенно. А во мне — сразу. — Занятно, — Орловский снова опустился на стул, — так понимаю, это больше из разряда психологии, чем магии? — Отчасти. Тут накладывается всё: физические увечья, моральные переживания, обиды. В Вяземском, как ни странно, ожившей тьмы было мало. Она появилась после, когда он понял, что больше не контролирует себя. — А как давно он перестал себя контролировать? — Вероятно, в пятидесятых годах девятнадцатого века. Это насколько мне известно. А известно мне на самом деле не много. Я ведь, по сути своей, не знал и львиной доли всего, что происходило в доме Герца. — Например? — рука невольно потянулась к допросным листам, но вместо них Орловский взял чашку. Остывший чай, затянувшейся перламутровой, пошедшей трещинными плёнкой, горчил нёбо, на дне плавали крошки. Валентин случайно схватил чашку Андрея. — Например, то, что я мог стать таким, как Эрнест. Герц не был уверен насчёт меня. Сообщил он об этом, кстати, сразу после моего неудачного побега. Между делом, накладывая в блюдечко варенье из протёртой брусники, — Андрей презрительно дёрнул губами, — так я узнал о «дефекте» Вяземского. Впрочем, не всё. Герц, — тут его лицо снова стало брезгливым, — заверил, что пока Вяземский рядом, он полностью контролирует ситуацию. И, конечно же, это была ложь. — Он не рассказал тебе про кровь? — удивился Орловски , — подло. — Он не рассказал практически ничего. Только то, что у Вяземского время от времени случаются припадки, и что эти припадки опасны для окружающих. А потом многозначно намекнул, что со временем они могут начаться и у меня. Не знаю, врал он или нет, но, так или иначе, я испугался… и нашёл новый повод отказаться от побега. На сухих губах появилась кривенькая ухмылка. В такие минуты Валентину казалось, что Андрею физически больно улыбаться. — Я пойду? — Андрей осторожно поднялся и поставил чашку — то ли свою, то ли Валентина, — в раковину. Орловский кивнул. «Снова забьётся в кресло и просидит так весь день» — глядя вслед исчезнувшему в коридоре Плесницкому, подумал он. Вот кто взаправду напоминал вампира. Впрочем, нет. Орловский видел вампиров, и все они были румяные и самодовольные.