Здесь оживает тьма

Орловский, Третьякова и Наташа уже сидели под яблонями. Павел заметил их издалека. Колос подняла руку и неожиданно бодро помахала. К ней тут же присоединилась крутившаяся рядом Маша, а затем подскочила и что есть сил понеслась на встречу. — Дядь Паш! — чтобы не споткнуться, Маша вцепилась рукав Павла. Отдышавшись, она запрокинула голову. Романов по-родительски улыбнулся: — Привет, Маш. Ну как, папа больше не пытался музицировать? — Не! — Маша засмеялась и шмыгнула носом — видно, уже успела схватить насморк, — папа ещё не напился! — А что, собирается? — Ага! Он две бутылки в магазине купил. А ещё тётя Тоня с тётей Наташей тоже по бутылке взяли! Вы вот, наверное, принесли… Маша многозначительно взглянула на бумажный пакет, который тащил Романов. — Зато я и тебе кое-что принёс. Вот, держи, — вытащив небольшой пластиковый стаканчик, Павел вручил его Маше. К крышке прозрачным скотчем была прикреплена розовая ложечка. Сверху сияла наклейка в виде мультяшной обезьяны в тельняшке, — тирамису с малиной. Маша покраснела и забрала подарок. — Спасибо. — Ешь, на здоровье. — А тётя Наташа сегодня какая-то странная,— на ходу отковыривая крышку, вдруг заметила Маша. — А что такое? — Романов притворился, что удивлён. — Не знаю. Задумчивая очень, грустная. Папа сказал, чтобы я на ней не висла…— Маша примолкла на пару секунд, как бы сопереживая Колос, а затем снова заулыбалась, — а мне папа сегодня новую футболку купил! — Ух ты! Здоровская какая! Футболка была кислотно-зелёного цвета с изображением двух уродливых белых мышей. — Это из мультика, — подсказала Маша, — вот этот, — она указала на хмурого низкорослого мышонка с непропорционально большой головой, — самый вредный и самый умный. Он хочет захватить, мир, но у него ничего не выходит. А этот, — палец ткнул в мышонка повыше, — его помощник. Он тупой и весёлый. «Прям, как твой папа» — чуть не ляпнул Романов. — Паш! Ну, ты скоро там? — Орловский, тем временем, успел подняться и, слегка пошатываясь, поковылял на встречу. Маша ошиблась — он всё-таки был немного пьян. Насильно отняв у Павла пакет, Валентин наклонился к дочери: — Что выклянчила уже у дяди Паши? Паш, ну что ты её мне балуешь? — Отцепись от ребёнка,— Романов забрал пакет обратно и прибавил шагу,— ну, что там? — уже чуть тише спросил он, незаметно кивнув в сторону ищущей что-то в сумке Колос. Орловский развёл руками: — А сам-то как думаешь? Там на деле такой пи… — он поспешно взглянул на скачущую рядом Машу, — трындец был. Юлька, как выяснилось, всю неделю принимал. — А Наташка? — Не знала ничего. Ладно, давай она лучше сама всё расскажет. Павел снова украдкой взглянул на Колос. Та сидела рядом с Тоней под низенькой похожей на иву яблоней. Там же лежала и её потрёпанная джинсовка с приколотыми сбоку значками. Волк из «Ну, погоди!..», Винни Пух, Ослик Иа-Иа. Павел видел, как они поблёскивали на солнце. Опустившись на край пледа, он уже хотел было поздороваться, но Третьякова опередила его: — Сначала шампанское, а потом все разговоры,— перед Павлом появился пластиковый стакан, наполненный чем-то розовым и пузырящимся. Сделав глоток, Романов узнал Ferrari Brut. А это вот очень кстати. Павел с шести утра торчал в кабинете, в «застенках», как зло пошутил Юлиан. К слову… — Ты как? Романов отставил стакан и обернулся к Колос. Наташа пожала плечами: — Ну, как тебе сказать? После половины бутылки вроде получше. И тотчас рассеянно улыбнувшись, отправила в рот сразу две тёмно-бордовых виноградины. Сок брызнул на подбородок, Колос оттёрла его салфеткой. — Всё так по-идиотски вышло, — наконец выдавила Наташа, ковыряя красным ногтем фольгу от бутылки. Голос звучал неуверенно, но было видно, что рассказать ей всё-таки хотелось. Ещё раз и всем, пускай даже по второму кругу. Павел, как никто понимал её, — всё началось с того, что он пропал почти на неделю. Вернее, как пропал? Предупредил, что будет занят, трубку, скорее всего не возьмёт. Я тогда не насторожилась — у него правда по работе завалы периодически случаются. Потом через пару дней позвонила. Говорю: «давай встретимся?». Он: «да-да, конечно! А во сколько?». Договорились на три. Прихожу, значит, и тут меня вот что напрягло: вы ж знаете, Юл… он никогда особой чистоплотностью не отличался, а тут прям совсем бардак. На кухне разруха, окурки по всей квартире, стиралка вконец забита, но ничего, естественно, не постирано. И вот, спрашивается, если он всю неделю на работе пропадал, когда бы успел насвинячить? Я ещё проверила на всякий случай, нет ли следов помады на посуде. Но вроде не похоже было, что он кого-нибудь приводил. Да и сам он фигово выглядел, больно замучено. Глаза опухшее, руки трясутся. Всё сидел, губу покусывал. Но так ничего. Нормально посидели, он шутил даже. Я, понятное дело, у него осталась. И вот, наверное, в час ночи просыпаюсь сама не пойму отчего. Смотрю — его нет. Встала в туалет, на кухне шум какой-то. Решила, что он покурить пошёл, и назад легла. Он всё ходил туда-сюда, перебирал что-то. Короче, я опять заснула. Через пару часиков просыпаюсь снова, уже от грохота. Встаю, накидываю халат, иду в гостиную. А у него ещё в доме такая планировка, — Валь, ты видел, — гостиная огромная и два окна под потолок, а сам потолок высокий. Смотрится, как панорама. И вот картина: на улице светлеет постепенно, в комнате полумрак, вокруг всё вверх дном перевёрнуто. Ящики вывернуты, одежда валяется. А он стоит себе преспокойненько на фоне этих окон, точнее виден только его силует. Включаю свет, значит. Он сразу давай орать, как ненормальный «выключи, выключи». Я, мягко говоря, в шоке. Не понимаю, в чём дело, но задним планом уже мелькает мысль — на столе шприц. Спрашиваю его, что случилось. А он вдруг оборачивается, и так весело-превесело предлагает: «Наташка, а давай сожжём тут всё нафиг?», — Колос дёрнула плечом и снова улыбнулась, — так, видимо, ей было легче рассказывать, — я сначала не поняла, думала, шутка. Ан-нет. Закатил истерику. Ходит, горланит на весь дом, какой всё тлен, как ему всё надоело, и так далее. При этом ещё зажигалкой щёлкает. Глаза ненормальные, руки дрожат. Я его успокоить пытаюсь, а он ни в какую. Заладил одно и тоже: «давай вместе подохнем? Давай сожжём всё? Хочешь умереть со мной?». — А потом? — тихо спросил Павел, когда Колос закончила. — А потом она в скорую позвонила, — ответил за Наташу Орловский,— приехала бригада. Юльку даже скручивать не пришлось, сам до машины спустился. — Это если кратко, — Наташа вздохнула и сделала маленький глоток феррари брют, — я сначала не хотела звонить, — мало ли что он выкинет, — а потом вспомнила, что Юлька, когда обдолбается, колдовать не может. Он ведь весь день от зажигалки прикуривал… В общем в клинике быстро выяснилось, что он под наркотой. С работы его, конечно же, попёрли. Думала, разорётся, а он эсэмэску с извинениями через два дня написал. До этого звонить пытался. Я, сами понимаете, ничего не ответила. — И правильно, — Третьякова подлила Колос ещё шампанского,— к чёрту его. Заблокируй вообще. Наташа кивнула. Романов догадывался, что самое страшное, Колос всё-таки опустила. А именно то, что происходило между тем, как она набрала скорую, и тем, как эта самая скорая приехала. Белозёрский вряд ли был намного сильнее Наташки. Скорее, это она была сильнее его, но это не означало, что Юлиан не смог бы перерезать телефон, выкинуть ключи и два сотовых, — её и свой, — куда-нибудь в окно, а после поджечь занавески. Или просто поджечь. В то время, пока Наташка судорожно крутила колёсико старенького телефона и чувствовала, как потеет, вцепившаяся в трубку, рука. — Ой, да пошёл он! — Тоня была уже хорошо пьяна. Пересев поближе к Колос, она хлопнула её по плечу, — Будем ещё из-за этого урода переживать! Давайте лучше о приятном? Вот, например, Валь, что у нас там по делу Нелюдя? Есть подвижки? — Не-а. Глухо. Сегодня допрашивал Плесницкого, ничего нового не выяснил. Ну, кроме того, что он иногда не врёт. А если серьёзно, — Валентин переставил бутылку и поудобнее уселся на пледе, — в том, что он рассказывает, действительно что-то не сходится. Плесницкий не то чтобы врёт, скорее что-то утаивает. Пока Орловский говорил, он то и дело оглядывался на Машу. Та играла с двумя куклами, спрятавшись за лысым кустом. — А как картина выглядит в целом? — Колос тоже обернулась и помахала Маше. — Ну, если сложить всё, что рассказал нам Плесницкий и что мы узнали сами, выходит примерно следующее: где-то в тысяча восемьсот десятом году Герц создал некий медикамент, способный оживлять мертвецов. Так он оживил сначала Вяземского, затем Плесницкого. По всей видимости, после Герц провел опыт и на себе. Плесницкий же с Вяземским были кем-то вроде лабораторных кроликов. И если с Плесницким опыт удался, то с Вяземским — нет. Затем, примерно в тысяча восемьсот шестидесятом году Вяземский с Андреем сбежали. Об этом, кстати, Плесницкий упорно отказывается рассказывать. Врёт, что не помнит, да и вообще путается в показаниях. И тут-то, как раз, начинается самая неразбериха. На момент первого убийства, которое расследовали непосредственно, мы, Герц, скоре всего, уже вовсю помогал Вяземскому, что Плесницкий, опять-таки отрицает. Герц заметал за Нелюдем следы, стирал записи с камер, оплачивал квартиру и тэ-дэ. Но как давно Герц нашёл Вяземского — нам неизвестно. — Ясно, — Колос подавила новый вздох, — кстати, медэкспертиза подтвердила, что слюна на последнем трупе Вяземского. Мне этот хрен успел рассказал. — А нож? — Нож тот же. Кухонный, двадцать девять сантиметров в длину и три в ширину. Долгорукову, если что, я уже написала. — Ответил что-нибудь? — «Ок» ответил. — Если ответил «ок», — заметила Третьякова, — значит, потом кому-нибудь башку оторвёт. Наташа покраснела и снова взяла стакан. — Он, наверное, злится, что из-за меня вашего единственного осведомителя уволили? — Ну, уволили, его, допустим не из-за тебя, а из-за наркоты, — это уже сказал Павел. Сняв светло-серый пиджак, Романов слегка потянулся. От долгой работы в офисе ломило спину,— и злится Долгоруков, опять-таки, не на тебя, а на Белоозёрского. Так что, если вздумаешь возвращаться к нам на Ордынку, милости просим. Колос коротко кивнула. Должно быть, было очень тяжело сидеть под цветущими деревьями, пить дорогое шампанское, и при этом не думать, в какой бы реке утопиться. А ещё труднее было не обманываться тем, что могло бы быть, если бы Белозёрский вылечился. Ведь существовала же такая вероятность. Романов был уверен — в голове у Наташки крутился, как минимум, один сценарий, где Юлиан выходит из клиники, полностью избавившись от зависимости, и она, Наташа, к нему возвращается. Павел сам ни раз придумывал подобные сценарии про Арсеньева. Он то встречал его в Морковнице, то, как тогда в первый раз, сталкивался в Азбуке вкуса. А потом всё закручивалось снова, уже без скандалов и мелких подколов. Это и было главной ошибкой. Что у Романова, что, должно быть, у Наташки, всё зиждилось на том, что второй партнёр брался за голову. Но Павел точно знал, что Арсеньев не перестанет плеваться ядом. А Колос знала, что под половицей у Белозёрского хранилось ещё пять ампул. — О, чём задумался? — Орловский несильно толкнул Павла в бок. Тоня уже откупоривала вторую бутылку. Колос помогала ей, придерживая ухоженными руками тонкое тёмно-зелёное горлышко. — Да так, — Павел махнул ладонью. Вышло фальшиво, и Валентин почувствовал это. — Что-то наличном фронте? Мне Юл… — Орловский не договорил и оглянулся к Наташке. Та к счастью, ничего не услышала, — … рассказывал, что твоего на недели встретил. — Мне он тоже рассказывал, — Романов поморщился против воли. — А ты что? — Послал куда подальше. — Вот и хорошо. На мгновение Валентин замолк, уставившись куда-то перед собой и как будто задумавшись, а следом изрёк откровенно идиотскую вещь: — Паш, а ты случайно в этого своего ягнёнка не втрескался? — Валь, ты себя как чувствуешь? Может харе шампанское-то хлебать? — А что я такого сказал? — Да ничего. Ерунду какую-то несёшь. — А что плохого в кого-то влюбиться? — Третьякова перегнулась через Орловского, и отщипнула от виноградной грозди пару ягод, — в подследственного, конечно, уже слишком. Но Заретов же, по сути, как подозреваемый практически не рассматривается. Так что всё в твоих руках. Я бы вот не против в кого-нибудь влюбиться. — Ты и «влюбиться»? Тонь, не смеши меня. — Ах, ты! — Третьякова скомкала фольгу от Ламбруско и швырнула в Павла. Попала в Орловского, — я ж ни как ты, не могу в первого поперечного втюриться. — Ну, да, — Романов покачал головой, — наверное, поэтому, ты сначала приводишь каких-нибудь лаборанток и студенток с третьего курса, отчисленных, как правило, а потом рассказываешь, какие они пустоголовые. — Ой, да ты сам… — Ребят, а может, тему сменим? — Валентин осторожно кивнул в сторону Колос, — заебали со своими отношениями. У меня вот проблемы понасущнее — кошка опять все углы обоссала. — А ты хлоркой залей, чтобы запах отбить,— Романов заметил, как Третьякова взглянула на Наташу. Колос молча улыбалась, растерянно переводя взгляд то на траву, то на свою куртку. У Наташи горели щёки. — Можно ещё ароматическим маслом полить, — явно пересиливая себя, сказала она. — Да пробовал уже. Всё едино. — А магией? — взяв протянутую Тоней ягоду, Романов помял её в руках и положил на салфетку. Есть отчего-то совсем не хотелось, а вот выпить явно не помешало бы. — А что магией сделаешь? Запах отбить? Так ведь дня через три всё развеется, опять вонять начнёт. Павел пожал плечами. В чём-то Орловский был прав: в вещах обыденных магия мало чем помогала. Чтоб сделать на века, — или хотя бы на год, — пришлось бы слишком много вкладываться. Ей-богу, проще было протереть хлоркой или хотя бы поставить в облюбованный кошкой угол лоток. Налив себе уже пятый стакан, Романов разом ополовинил его. Шампанское, наконец, смешалось с кровью, Павел почувствовал приятное головокружение. Но к лёгкости, тёплой волной разлившейся по мышцам, примешалось ещё кое-что. Не то чтобы тяжёлое, скорее едкое. Как будто в кувшин с молоком плеснули стопку водки. Яд засочился на солнечном сплетении и медленно потёк по телу. Вызван он был какой-то дурацкой мыслью, затерявшейся на подсознание, и теперь вдруг всколыхнувшийся. Белоозёрский о чём-то рассказал Валентину. Наверняка о том самом, о чём пару дней назад отказался слушать Романов. И теперь Павла мучала новая мысль: а не лучше ли расспросить обо всём Орловского, чтобы не додумывать и, в конце концов, успокоиться? Но нет. Внутренний голос долдонил обратное. Почти умолял: «молчи, бога ради. Не спрашивай ни о чём. Ты пьян, вот и разволновался. Не спрашивай. Есть вещи, о которых лучше не знать, тем более, на пьяную голову». Павел очень хотел прислушаться к нему. Он ёрзал, прикусывал губу, сжимал пальцы, с силой впиваясь ногтями в ладонь. Это действие напомнило Романову о Жени. Об его изувеченных руках. Интересно, всё-таки, откуда взялись эти шрамы? Может, тоже последствие какой-нибудь несчастной влюблённости? Вон, Третьякова похожем по молодости страдала. Исполосовала все ляжки обойным ножом. Не сильно, правда, но всё же — Ребят, а пойдёмте в театр? — Тоня чуть приподнялась и одёрнула юбку. Колос отлепила от голени Третьяковой рассохшийся лист: — Прямо сейчас собралась? — Не, на неделе. Пока сезон не кончился. — А на что? — Да на что угодно. Пойдёмте в наш любимый, а? — Не выйдет, — разлив остатки шампанского, Романов спрятал пустую бутылку в пакет, — Орловский нарежется, придётся его силком через мост тащить, а там речка, утопнет ещё. — А ты, можно подумать, трезвенник, — Валентин щёлкнул пальцем по стакану Романова. — Я хоть кошке лапы волосами не вытираю. — Можешь не стараться, Маша уже всем поведала о моих подвигах. Кстати? Маааш?! — Орловский встал и поманил дочку рукой,— ты есть не хочешь? Иди, возьми что-нибудь. И куртку!.. куртку надень. Та замотала головой, тряся растрепанными волосами. — Ладно, если что, приходи. Валентин плюхнулся обратно. — Что-то голова кружится. Как домой поеду?.. — Вот видите. А вы его в театр тащить собрались! Такси вызови. Машка сегодня у тебя ночует? — Нет, ей в школу завтра. — Ну, так значит, сначала её домой завези, а потом к себе поезжай. — А мне хорошо, — сказала Колос, — мне тут две остановки до дома. — А Орловскому сначала шесть остановок до Машкиного дома кандыбать, а потом ещё четыре до своего. Так что, Валь, мой тебе совет: возьми машину. — Да мы все на такси поедем, — Третьякова подняла руку и прищурилась,— так-с, сейчас начало седьмого. Думаю, ещё пару часиков посидим, и можно вызывать. А то завтра собрание. Вас Долгоруков же предупредил? — Мне Елизар какую-то смс присылал, только я ничего не понял,— зевнул Валентин — во сколько, кстати, собрание? — В десять утра, конечно же. — Ну, здрасти, приехали! Наташ, ты это слышала? — Ужас. Это он вас так дрессирует или что-то по дел нарыл? — Скорее всего, и то, и другое. Опять собирается дозор выставлять, так что это последняя наша попойка. — А может, в таком случае, и мне на работу вернуться? — Колос ни то грустно, ни то мечтательно улыбнулась, — я же теперь дама свободная. Буду нечисть караулить, раз наркоманами не вышло. — Вот это другой разговор! Присоединяйся к компании. У нас тут у всех раздрай в отношениях: что у меня, что у Тоньки, что у Пашки. — И судя по всему, — Тоня снова взглянула на время, — шансы что-то ещё наладить, есть только у тебя. Вчера журнал какой-то дурацкий попался, там в одной статье, вьюныш, лет двадцати восьми, очень высокопарно и поэтично рассуждал, что после «определённого» возраста, — возраст, кстати, не называл, — наладить отношения практически невозможно, а потому надо цепляться за первую попавшуюся соломинку. Бредятина, в общем. — Ерунду какую-то читаешь, — Валентин протянул подбежавшей Маше неоново-белую ветровку,— и давайте уже последнюю бутылку откроем? Паш, поможешь? А то у нас с Наташей у в глазах двоится, а у Тоньки ногти. — В таком случае, — Романов взял бутылку и, содрав проволоку, с силой крутонул похожую на грибочек пробку, — тебе лучше воздержаться от распития. Вон, там сок апельсиновый. — Ой, Паш, а пошёл ты, знаешь куда? — Ну, смотри, а то опять петь начнёшь. — Не начну. Разливай, под мою ответственность. *** Поразительно, но Валентин обещание сдержал, и музицировать не пытался. Мало того, он ни разу не споткнулся. Колос и Третьякова уже уехали. Маша, показывая всем видом, что обижена на таки напившегося отца, зло плелась позади. Романов тоже молчал. Больше всего ему хотелось побыстрее отправить Валентина, приехать домой и лечь спать. Главное, чтобы Заретов не надумал лезть с разговорами. Он вновь начал раздражать хорошо перебравшего Романова. Причём, чем именно, Павел не знал. Слишком уж долго он жил один, чтоб так просто свыкнуться с новым соседом. В подобные минуты, не желая за зря обижать Женю, Романов обычно предупреждал с порога: «не трогай меня». Заретов кивал, а на утро оба делали вид, что ничего не случилось. Запихнув Орловского в такси, Романов вызвал ещё одно, уже для себя. Водитель обещал прибыть через пятнадцать минут. И эти «пятнадцать минут», проведённые в одиночестве, показались, если не вечными, то очень и очень долгими. Особенно теперь, когда небо выцвело, но ещё не успело заалеть. За спиной шелестели яблони, разбегались в разные стороны аккуратно выложенные тропинки, возвышались купола церквей. И от этого всего вновь начинало саднить на солнечном сплетении. Сейчас Романов явственно различал совсем тоненькую струйку энергии, примешавшуюся к запаху цветов и травы. Серо-синяя, древняя, стылая, пропахшая какой-то вековой пылью, она тянулась с кладбища. И закрывая глаза, Павел видел длинную, спускающуюся в овраг лестницу и старинную белую церковь. Лестница была витиеватая и деревянная. Современная. Но именно в ней и реденьком тёмном полулесе, разросшемся по обе стороны ступеней, таилось самое страшное. Будто в потусторонний мир спускаешься. Или поднимаешься всё-таки? Павел никак не мог вспомнить, как размещались церковь с кладбищем. А впрочем, дело было не в лестнице дело, не в церкви и не в кладбище. То, что Павел так усердно пытался залить шампанским, вновь зашевелилось. Усевшись на заднее сидение, наконец, подъехавшего такси, Романов продиктовал адрес. Машина понеслась вдоль яблоневого сада. На потухшем небе, тем временем, появилась первая блёклая полоса какого-то приглушённо-красного цвета. Она поалела минут десять, а затем растаяла в сизоватой московской дымке. «Какой скупой закат» — подумал Романов. У него кружилась голова и плыло перед глазами. Павел знал, что если закроет их, то непременно заснёт. Так и случилось. Павел проспал все оставшиеся двадцать минут дороги. Квартира встретила привычным полумраком. С кухни доносилось сердитое бульканье чайника. — Я не в настроение. Не лезь ко мне, — сророговоркой выпалил Романов на едва приоткрывшуюся дверь. И прежде чем, та захлопнулась обратно, заметил мелькнувшее в узком проёме лицо Заретова. Не то испуганное, ни то обиженное. «И ладно. За то приставать не будет». Павел вновь почувствовал, как устал. Он опустился на кровать и крепко зажмурил глаза. В первую секунду его поразила царящая в спальне тишина, но вслушавшись, Романов понял, что и та была полна звуков: голоса с улицы, жужжание машин, вой сирены… Всё это напомнило Павлу, что где-то там продолжается жизнь. Даже хуже того: что кто-то гуляет, играет на гитаре, ждёт такси, покупает кофе, а затем, держа в руках два горячих стакана, украдкой целуется с кем-то в подворотне. Кто-то живёт, а не сидит в тёмной комнате, зажмурившись и вцепившись пальцами в покрывало. «Ты сам только что пил в Коломенском»,— мелькнула в голове вроде бы верная мысль, но тут же растаяла. «Не то» — возникла уже другая, болезненная и только отчасти верная. «Не то» — по крайней мере, пока отсутствует нечто главное. За спиной послышался знакомый скрип. Дверь приоткрылась и блёклый луч света, которому на деле неоткуда было взяться, скользнул по паркету. — Я, кажется, говорил тебе, чтобы ты меня не трогал? — Павел потер лоб. Ему было тошно смотреть на Заретова, и он вновь зажмурился, прикрыв на всякий случай глаза ладонью. Больше всего Романов боялся, что Женя притащил ему чай. — Мне показалось, вам одиноко, — Заретов осторожно перешагнул через порог, но присесть не решился. «И хорошо» — подумал Романов. Набрав воздуха, он всё-таки заставил себя поднять голову. Джесси выглядел странно взросло. Взрослость эта выражалась во взгляде: глаза потемнели, но не померкли. Пригладив собранные узлом волосы, Заретов помялся на месте, а затем всё же опустился рядом. Он сел близко. Настолько, что Павел хорошо мог разглядеть его лицо. Две косые морщинки под глазами, почти невидимая щетина, горбинка на носу. Всё как обычно, и в то же время нет. — Что? — скорее вымученно, нежели раздражённо спросил Романов, — что? — повторил он, точно так же, как в первый день, когда Заретов предложил убрать головную боль. Лёгкая ладонь коснулась щеки Павла. Нет, Романов не был удивлён. Воздушные купцы не отличались целомудрием, и чего-то подобного следовало ожидать. — Послушай, — Павел перехватил запястье Жени. Голова кружилась, по-прежнему плыло перед глазами, — Это… — он хотел было сказать что-то вроде «я не сплю с подследственными» или «давай без глупостей», как понял, что вместо того, чтобы отвести ладонь, сильнее прижал её к лицу. Джесси негромко засмеялся. А затем просто приник к губам Романова.