Здесь оживает тьма

«Если хочешь сделать хорошо — делай сам» — так Елизар Лукич считал до тысяча семьсот тридцать девятого года. Позже он пересмотрел взгляды. «Если хочешь сделать хорошо — просчитывай всё на пять шагов вперёд». Но, видит Бог, трудно предугадать шаги того, кто действует в разрез логики. «Глупости»,— возражал сам себе Долгоруков. Логика у Вяземского была, и это была логика дикого зверя: голоден — выходи на охоту. Тем более, было ещё кое-что, о чем пока, кроме Долгорукова, никто не знал. Новость о том, что снова будут выставляться патрули, Долгоруков подтвердил на собрании. И новость эта не понравилась никому. В особенности Орловскому, которому в напарники Елизар поставил самого себя. — Хочешь сделать хорошо — делай сам, — то, что этот принцип работает через раз, Долгоруков не уточнил,— так что езжай домой, а в девять вечера я буду ждать тебя на Арбате. Сам Елизар тоже поехал к себе. Нужно было выспаться и приготовить оружее. Последнее, впрочем, не пригодилось. В первую ночь ничего не произошло. Елизар ожидал, что так будет. Но когда ничего не произошло и на третью, и на четвёртую вылазку, в пору было бить тревогу. По расчётам Долгорукова Вяземский не мог обходиться без крови больше двух недель. Тут-то в голову закралась крамольная мысль: «а вдруг мог?». Но это было ещё полбеды. Проснувшись, Елизар накинул на плечи халат какого-то мертвенно-лилового цвета. Рядом стоял открытый пакет сока. Подумав, Долгоруков сделал пару глотков. Апельсиновый сок, сладкой кислинкой ударивший по нёбу, напомнил о больнице. Ведь, кажется, им отпаивают пациентов, у которых взяли кровь? А вот, к слову, и сама «беда». Предположение о том, что Герц удерживает у себя кого-то силой, поначалу показалось смехотворным. Долгоруков так прямо и сказал, припёршимуся с этой идеей Романову: «Паш, возьми отгул и не неси чепуху». А теперь засомневался сам. Вяземский слишком долго голодал. Разбираясь по-хорошему, Елизар даже не был уверен, жив ли вообще Нелюдь. Мало ли, что могло случиться? Может, Герц сам по-тихому прибил своего чудовище и спрятал где-ниудь под гаражами? Это раздражало сильнее всего. Напившись сока и заставив себя проглотить остатки вчерашнего завтрака, Долгоруков начал потихоньку собираться. Он выбрал самый немаркий костюм светло-кофейного цвета и стянул волосы «невидимой» резинкой. Потом подумал, снял пиджак и накинул вместо него серую куртку. Что-что, а костюм должен соответствовать мероприятию. Это Долгоруков усвоил в бытность послом при дворе Людовика XIV. При дворе Петра с этим было куда проще, и чтобы не прослыть «русским медведем» пришлось тщательно изучить этикет. Сначала некоторое смущало и казалось откровенно диким. А потом, спустя пять или шесть лет, дикой начала казаться уже Россия. Долгоруков не любил пьяных застолий, где каждый был обязан пить, только потому что так требовал государь. Не любил запах перегара и матерных дребезжащих в ухо песен. Куда приятнее было цедить красное вино где-нибудь в Париже или Стокгольме. Льстить, лицемерить, но хотя бы не глядеть на перекошенные от водки рожи. «У тебя улыбка скоро к морде прирастёт. Как на итальянской маске» — как-то хорошо поднабрав, сказал Елизару Пётр. Долгоруков вежливо улыбнулся, стараясь не морщиться перегару, и возразил, что для посла это во благо. Пётр отмахнулся и залпом влил в рот очередную стопку. Долгоруков проложил улыбаться. Вот и сейчас взглянув перед выходом в зеркало, он растянул губы в гаденькой придворной улыбки, как окрестил её Коромыслов. Тот терпеть не мог привычку Долгорукова лыбиться по поводу и без. А у Долгорукова уже не получалось по-другому. Улыбка превратилась в маску, а та накрепко приросла к лицу. Елизар не видел в этом ничего плохого. Встреча с Валентином была запланирована на одиннадцать. Доехав на такси до Поварской, Долгоруков взял себе кофе и неспеша стал прогуливаться мимо невысоких домов. Через десять минут он увидел серебряную ауди Орловского. — Опаздываешь, — заметил Елизар, когда Валентин вылез из машины и поплёлся на встречу. Орловский ничего не ответил. На дежурстве они вообще почти не разговаривали — сказывался недосып. «И как я с тобой таким кого-то выслеживать буду?» — подумал Долгоруков, а Валентину предложил: — Может, тоже кофе возьмёшь? Выглядишь не очень. — Кофе скоро польется у меня из ушей. А ещё вон, в машине полный термос лежит. — Как знаешь, — Долгоруков направился в сторону Поварской. Этот маршрут был ему уже хорошо знаком. И осточертел до рвоты. Даже солнце, ложащееся косыми квадратами на светлые стены домов, и то было таким же как вчера. Вон выбоина на тротуаре, вон цветок в пыльном окне второго этажа. От окна трещина вниз, аккурат к усеянному дождевыми разводами карнизу этажа первого. На этом окне тоже цветы, а ещё мятые пластиковые бутылки с водой. И всё это Долгоруков видел уже раз двадцать. Впервые за пятьдесят лет практики Елизар пересмотрел своё отношение к работе. Сохранять бдительность в такой обстановке было привыше сил. Елизар даже подумал, грешным делом, а не приударить ли ему за Орловским? Не всерьёз, конечно. Так, на грани недофлирта. Предложить сигаретку или напротив попросить огоньку. Но тут в нём проснулся старый Долгоруков закалки XVIII века. «Эх, падаль. Три ночи простоять не можешь. Не то, что раньше! У тебя же кроме работы твоей поскудной ничего больше и нет. Так, изволь, хоть её исполнять с долгом!». «Только нотаций мне читать не надо. Что ж тебя, суку, в семнадцатом году не раскулачили?» — это ответил Долгоруков современный, но сигареты всё-таки убрал. Допив кофе, он выкинул стаканчик в урну, а через час купил ещё один. Латте с ореховым сиропом и сливками. Тут Долгорукова начало резко клонить в сон. Он ещё два раза прошёл вместе с Валентином Поварскую, затем свернул в Скарятинский переулок и добрёл до большой Никитинской. Там он выкурил сигарету, затем уже один, оставив Орловского патрулировать Скарятинский и Поварскую, поковылял до Садового кольца. Запахи хлеба, специй и жирного жареного мяса свешивались с запахами пыльцы и бензина. Долгоруков жадно вдыхал их, борясь со сном. Боже, как же хотелось прислониться к первой попавшейся колонне, закрыть глаза и уснуть прямо на мраморных ступеньках. Свернувшись калачиком и получше запахнув вельветовую куртку. Понемногу Елизара начинало знобить. Не дойдя до кольца, он развернулся и зашагал обратно. Вдалеке навстречу ему ковылял Орловский. Долгоруков узнал его по растрепавшимся кудрям и светлому пиджаку. Поравнявшись с Валентином, Елизар предложение: — Давай возьмём по двойному эспрессо и пойдём к тебе в машину? — прозвучало, как приглашение переспать, но Долгорукову было всё равно. Он еле стоял на ногах. Плюхнувшись на мягкое сидение, Елизар прикрыл веки. «Главное не заснуть» — пронеслось в голове, но тут же померкло. — Хочешь? — щёлкнула крышка бардачка, что-то зашуршало, а потом нос защекотало от сладкого, чуть пряноватого запаха. Долгоруков открыл глаза и увидел протянутую ему плитку белого шоколада в скрытой обёртке. — А я-то думал, ты предпочитаешь горький, — Елизар отломил небольшой кусочек и нехотя надкусил его, — белый как-то с тобой не вяжется. — А с тобой не вяжется латте с сиропом, — парировал в свою очередь Орловский, тоже отламывая шоколад. Долгоруков улыбнулся: — Я тебя удивлю, Валь, но только такой кофе я и пью. А это, — он кивнул на хлипкий бумажный стаканчик, — так, неизбежность. Кстати, горький шоколад я тоже терпеть не могу — та ещё замазка. И сухие вина не люблю, а иногда, представь себе, могу и энергетик взять. А вот пиво не переношу. Даже крафтовое. — А я люблю, — Орловский снял пиджак и откинулся на сидение. — Да тебе что в рот не сунь, всё проглотишь. — Тебе видней. Валентин засмеялся. Свет фар ударил в окно, и Долгоруков видел чётко очерченный профиль: прямой нос, аккуратные губы, узкий подбородок… Красивый, надо признать. Хотя, первые морщинки уже появились. Вон, тонкая сеточка вокруг глаз и две косые линии с обеих сторон переносицы. Может, от усталости? На себя Елизар боялся даже смотреть. — Я покурю? — вновь доставая сигареты, спросил он. Орловский разрешил: — Кури. Бесшумно опустилось оконное стекло. Тотчас гул улицы, до того приглушённый, заполнил салон. Повеяло прохладой. — Как думаешь, он правда где-то здесь живёт? — Нелюдь? — Елизар стряхнул пепел с сигареты и обернулся, — возможно. С другой стороны, тогда бы его быстро заметили. — А если за Вяземским действительно подчищают? — Валентин выхватил из пачки Елизара одну сигарету, — хорошо подчищают. — Тогда у нас большие неприятности. Я вообще больше всего опасаюсь, — видя, что Орловский хлопает себя по карманам, Долгоруков щёлкнул пальцами. Россыпь искр на мгновение высветила нос и глаза Валентина, кажущиеся в рыжеватом свете совсем светлыми. Колдовать самому, должно быть, у Орловского не было сил, — что мы недооценили Герца. Вполне может статься, что главная опасность — это он, а не Вяземский. — Плесницкий рассказывал… — Твой Плесницкий, походу, сам половины не знает. Или скрывает. Так или иначе, я бы не стал доверять его словам. «Особенно учитывая то, как ты вёл допрос» — чуть не добавил Елизар, но вовремя спохватился. Плеваться ядом не было сил. — Так что он там тебе рассказывал? — снова стряхнув пепел в окно, Долгоруков сделал ещё одну затяжку. — Да ничего нового, на самом деле. Просто как-то упомянул, что у Герца было много секретов. — А каких именно не сказал? — Этого он уже не знал. — Если ему было известно про секреты, а тем более, что их много, — Долгоруков сделал ударение на последнем слове, — то значит, что-то ему всё-таки да знал. Например, про Вяземского. — Вяземский — неудачный эксперимент. С ним всё ясно. — А я бы не сказал, — Елизар залпом допил оставшийся кофе и поставил смявшийся стаканчик между сидениями, – фу, мерзость какая… Вот в чём эта самая «неудача» заключается? Тебе не показалось подозрительным, что с Плесницким всё нормально, а у Вяземского такие последствия? Да и сам факт, что он пьёт кровь... Это что ж такое надо было сделать с человеком, чтобы он превратился в это? — Значит, либо над ними разные «опыты» проводили, либо мы чего-то не знаем. — Мы «чего-то не знаем» в обоих случаях. Не тупи, Валь. — Ну, хорошо, — Орловский выпрямился и выбросил сигарету. Долгоруков заметил искорки в глубине светло-голубых радужек, — допустим, Плесницкий намеренно что-то скрывает, но проверить это на данный момент никак нельзя. Не разумнее ли в таком случае опираться на факты? — А может, просто стоит внимательнее проводить допросы? — Елизар всё-таки не выдержал. Четвёртый день дежурства взял над ним верх, и по мере того, как Долгоруков говорил, голос его становился всё нервознее и выше. Чтобы окончательно не перейти на крик, пришлось крепко вцепиться в полы куртки, — может, стоит не зевать на допросах, а слушать? Он же… — голос Елизара, наконец, сорвался,— он же был готов всё тебе рассказать. Если бы ты сразу на него надавил, сказал бы, что понял, что он врёт… — Так я не понял, что он врёт! Он… — тут уже не выдержал Орловский. Он внезапно с силой шандарахнул рукой по рулю и едва не сломал его. — Слушать, потому что надо было лучше! И как это «я не понял»?! Ты колдун или кто?! — Елизар сделал глубокий вдох и на секунду задержал дыхание. Это помогало успокоиться. Потерев пульсирующую на виске жилку, Долгоруков продолжил уже тише: — а теперь уже всё – время упущено. Тогда он напуган был, мог проколоться со страху… Эх, надо было в паре с тобой Романова ставить. — Так что ж не поставил? — искорки в глазах Орловского превратились в молнии. Елизар не мог разглядеть этого в темноте, но был уверен, что у Валентина покраснели щёки. Обиделся, вон как губы дрожат. Прям, как в юности. — Признаю — моя ошибка. Это ж надо было додуматься тебе дело доверить! — Ты мне этот ёбанный допрос пожизненно вспоминать будешь?! — Орловский перешёл на крик, но захрипел на последнем слове. Сглотнул, прижал ладонь к горлу. — По крайней мере, пока не возьмём Вяземского. И не ори: внимание привлекаешь, — Елизар дёрнул плечами. Он посмотрел через лобовое стекло на как будто окутанную синеватым туманом улицу, и понял, что сейчас рухнет от замертво. Был четвертый час ночи. Долгорукова вновь начинало знобить. —Ладно, рассиделись мы тут с тобой, — застегнув верхние две пуговицы куртки, примирительно сказал он,— пошли. Орловский следом вылез из машины. Они ещё раз прошлись по Поварской, а затем ещё, и ещё. Спустя час, вернулись в машину. Просидели там минут тридцать, выпили кофе из термоса Валентина. Растворимый и отвратительно сладкий. Елизар, морщился, но пил. Потом опять шатались по улице. Долгоруков таки дошёл до Садового кольца. В этом районе нелюдь не появлялся, но Долгоруков шёл, ради того, чтобы идти. Он уже не мог видеть ни Поварскую, ни примыкающие к ней улицы. Цифры на дисплее то и дело открываемого телефона сменялись садистки медленно. У Елизара щипало в глазах. Он снова смотрел на тяжёлые колонны и снова мечтал свернуться около них калачиком. Его манила эта мысль. Долгоруков представлял прохладу, исходящую от мраморных плит и белого, неизвестного ему камня. К седьмому часу уже окончательно рассвело, а Долгорукова скосило в сон. Он плёлся в середине Поварской, щурясь на солнце и одновременно моргая, чтобы не слипались глаза. Воздух был кристально чист. У Елизара возникла ассоциация с намыленным бокалом, поставленным по струю воды в раковине. Тьфу-ты, глупость какая. Впереди маячила фигура Орловского. Валентин медленно двигался навстречу. Долгоруков посмотрел на него, и отчего-то совсем не к месту подумал, что нигде не видно полиции. А ведь это они в первую очередь должны были патрулировать улицы. Интересно, отчего… Долгоруков не успел додумать. Валентин вдруг покачнулся, и в туже секунду его втянули в узкий прогал между офисом и рестораном. Послышался грохот, затем возня. Кто-то выбежал из прогала и бросился вон. Орловский вылетел следом. К тому времени, Долгоруков уже бежал по дороге. Он напрочь забыл и про сон, и про то, что ещё пару минут назад был готов лечь прямо на землю. В голове крутилось одно: «это он. Это он. Это он». Значит, записка подброшенная в кабинет оказалась не шуткой. Значит, может статься, они закроют это чертово дело. Тем временем, чуть не сбив запозднившуюся пару, Вяземский добежал до Нового Арбата, а там как оголтелый, рванул в сторону церкви Симеона Столпника. Орловский не отставал. Их разделяли шагов двадцать, не больше, и Долгоруков был уверен: Нелюдь, считай, схвачен. В ушах стучали удары собственных подошв об асфальт. Вдалеке звенели первые колокола заутреней. Елизар не отрывал глаз от маленькой белой церкви с зелёными куполами. Эта церковь была старше его. Из-за быстрого бега Долгорукову казалось, что она качается в такт собственным колоколам. А звон между тем, всё нарастал и нарастал. Дзынь-дон! Дзынь-дон! Бам! Дзынь-дон! Дзынь! Бам! Дзынь-дон! Он наполнял воздух. От него кружилась голова. Выхватывая на ходу телефон, Долгоруков увидел, как Валентин вцепился в Вяземского. Но вдруг отшатнулся, вздрогнул и, зарывшись руками в волосы, стал оседать на землю. Колокола. Ну, конечно. Елизар тихо выругался. Вяземский, меж тем, оттолкнул Валентина и с нечеловеческой скоростью понёсся к Арбатской. Орловский так и остался сидеть на траве. У него лилась кровь из носа, и по светлому пиджаку медленно расползалось густое алое пятно. Позабыв про Валентина, Елизар ринулся вслед за Нелюдем. Он ещё мог поймать его, как тут до Долгорукова с опозданием дошла одна вещь. В крови был только пиджак Орловского. На переносице её не было, и лишь от уголка рта струилась бледная, разбавленная слюной струйка. — Валя! Долгоруков спотыкнулся и, больно ударившись коленями об землю, попытался подхватить Валентина. Он не знал, как вести себя в подобных случаях. Рубашка Валентина насквозь пропиталась кровью. Липкая и горячая, она уже была на руках Долгорукова. Тут Елизар, наконец, сообразил, что нужно вызывать скорую. «А если приедет скорая, то и милиция». Прижав, телефон плечом, Долгоруков незаметно вытащил из кармана Орловского кошелёк. — Валя?! Когда спросят, что случилось, скажешь, что за вором побежал – он у тебя кошелёк выхватил. Ты понял меня? Милицию я потом заворожу. Но Орловский был без сознания. Он лежал, безжизненно откинув голову и свесив руки. Елизар попытался поудобнее перехватить его. Со стороны Поварской к ним уже спешили двое – мужчина и женщина. Та самая пара, которую чуть не сбил Вяземский.