Здесь оживает тьма

В первый раз они попытались сбежать в декабре 1858-го. Ничего не вышло, и пришлось возвращаться Герцу. К тому времени Андрей уже много узнал о Вяземском. Например, о его побегах. Вяземский рассказывал, как очнулся после ранения. Как поначалу не мог понять, почему на дворе снег, хотя вчера был май. И как долго плакал, умоляя написать хотя бы сестре и невесте. Герц же лишь пожимал плечами в ответ. Мол, нельзя, голубчик, нельзя. «Хотите бумагу марать? Вот перо, вот чернильница». Чернильницу Эрнест в первый же день разбил об стену. Но за письма всё-таки взялся. «Я их писал, чтобы не сойти с ума» — пояснял он. А потом находил сожжёнными в печи. «Герц нарочно оставлял обгоревшие обрывки, как бы давая понять, что надеяться мне не на что». И всё-таки Вяземский надеялся. Поэтому осенью 1815-го года отважатся на первый побег. Правда по пути открылась не до конца зажившая рана — Эрнеста снова доставили к Герцу. «А он принял меня с распростертыми руками. «До чего ж вы, голубчик, себя довели! Хорошо, что далеко уйти не успели. А то свечку за упокой пришлось бы ставить! Померли бы ведь!». А я и рад бы был тогда умереть». Вторая попытка оказалась удачнее. Вяземский добрался до Петербурга, и… «Около дома уже поджидал Герц. Меня силой запихнули в экипаж и влили в рот горьковатую, напоминающую полынную настойку жидкость, от которой я сразу же разомлел. Короче говоря, на помощь я позвать не мог. А через пару дней, когда слабость отступила, Герц уговорил меня проведать одну могилу. Мою могилу, Андрей». «И тогда вы сдались?» — поразился Плесницкий. Вяземский покачал головой: «Не сразу. Не знаю, как так вышло, но понемногу я перестал хотеть вернуться домой, увидеть друзей, сестру… Больше того, мысли о доме вызывали непонятное мне самому отвращение. Будто всё то, что было до той проклятой дуэли, вдруг стало чужим. Видно, у Герца талант ломать людей». Рассказал Эрнест и о своей чудовищной зависимости. «На меня иногда находит, — пояснил он, будто речь шла о вине или опие, — разум мутнеет, ничего не могу поделать. Но случается это крайне редко. Герц говорит, что это побочный эффект, и что со временем он исчезнет». Своей «особенности» Вяземский, по видимости, стыдился. И Андрей, понимая это, не докучал с расспросами. Сам он в глубине души очень побаивался, что тоже может оказаться таким. Второй, уже совместный, побег пришёлся на май 1865-го. И на этот раз оказался удачным. По иронии судьбы, Плесницкий мало что помнил о том времени. Зато хорошо помнил, почему они решились бежать. К началу 1850-х Эрнест буквально ненавидел Герца. Причин на то было не мало. Герц не позволял Вяземскому ездить в столицу, хотя с момента «смерти» последнего прошло порядка сорока лет. Запрещал заводить знакомства, заговаривать с незнакомцами. Даже оперу и театр, и те разрешалось посещать лишь в сопровождение Флориана Флориановича. Объяснял это Герц так: «В бессмертии, а я должен заметить, бессмертие у вас не полное, счёт времени теряется. Ещё заговорите с кем-нибудь да выдадите себя». Тут, впрочем, было не поспорить — Плесницкий не заметил, как промелькнули почти три десятилетия. На минуточку, за все эти тридцать лет что он, что Эрнест, что даже Флориан Флорианович ни капельки не изменились. Куда больше беспокоило иное. Андрей и Эрнест, — в особенности Эрнест! — чувствовали себя узниками в особняке Герца. Двери у «тюрьмы» не запирались, но уйти из неё было невозможно. Так, по крайней мере, представлялось до побега. Но глаза боятся, а ноги несут. Сбежав, Андрей с Эрнестом поселились в Москве. Всё-таки кое в чём Флориан Флорианович был прав: не стоило лишний раз привлекать к себе внимание. В Санкт-Петербурге, каким бы маловероятным это ни казалось, их могли узнать. Вот тогда-то, вдалеке от северной столицы, её предместий и старого, медленно разваливающегося особняка, началась тихая и размеренная жизнь. Денег, скопленных за полгода, в основном воровством, хватило на то чтобы взять в наём две комнаты недалеко от Москвы. Позже Вяземский поступил на службу в аптеку. Что-что, а смешивать медикаменты Эрнест умел. Плесницкий дивился ему: «Вы и служба! Друг мой, а я-то полагал, что вы токмо ногтями заниматься и можете!». «Когда жить хочется, и не на то пойдешь, — пожимал плечами Вяземский, — а жить мне хочется больше всего на свете». «И вы, граф, будете толочь уголь?». «Граф умер полвека назад, а чтобы не умереть мне — нужно работать». Трудно было не согласиться. Чтобы жить свободно, не боясь, что придётся возвращаться к опостылевшему Флориану Флориановичу, требоваась монета. Временами, Андрей удивлялся, откуда Вяземский находит столько сил. Сам Плесницкий, поступив подмастерьем в ту же аптеку, едва справлялся с обязанностями. Вяземский же работал за двоих. «Хочу жить» — отвечал на все вопросы Эрнест. Андрею запомнился один вечер — редкая крупица не стёртой памяти. Стояла середина декабря. В их узкой, пахнущей спиртом, квашеной капустой и пошедшей по всем углам плесенью комнатушке было холодно. Сквозняк гонял по полу пыль, за окном бесчинствовала пурга. Сжимая озябшими пальцами кружку с вином, Андрей жался в кресле. Эрнест похлопал его по плечу: — Ничего-ничего! В четверг деньги получим, пообедаем по-человечески. Плесницкий понуро покосился в его сторону: — Вон, об обеде думаете, а у меня только одна мысль — не помереть бы тут от холода. — А вы думайте о гусе, которого мы купим. Что через три дня есть его будете. — Дорогой мой, помилуйте! Так от этого хуже ещё! Вяземский покачал головой. Буркнув что-то на вроде «вам нужнее», он взял бутылку и плеснул Андрею остатки вина. — Друг мой, скажите, а читали ли вы когда-нибудь Вальтера? — Смею судить, речь идёт о «Кандиде»? — Плесницкий поднял глаза. — Мой отец называл его пошлостью и вздором. — Насчёт пошлости не поспорю, но вот вздор!.. При всём уважении к вашему отцу, не согласен. На это Плесницкий только пожал плечами. Ему было холодно и дико хотелось есть. Вяземский, меж тем, не успокаивался: — Ах, Андрей, взгляните на наше положение по-иному! Вы свободны, наполовину бессмертны, не стареете. А богатство… Разбогатеть мы ещё успеем. Ну, разве плохо мы с вами живём? — Вы правы, — вынужденно согласился Плесницкий,— право, если бы не этот жуткий холод… — Холод — это пустяк, — Эрнест махнул рукой и опять заходил по комнате. Под его валенками противно скрипели хлипкие половицы. — Привыкнете. Это первый год страшен, а там… Всё же лучше, чем томиться в плену. Подумайте только, сколько нам с вами предоставляется возможностей! А что? Может, ещё в университет поступим. Наше с вами образование бесконечно устарело, а учение — свет! — Может, в солдаты тогда уж? — робко предложил Андрей, сжимая обеими ладонями кружку,— там жалованье… — Да вы с ума сошли! — разошедшийся Вяземский наигранно всплеснул руками и, явно подражая какому-то мальеровскому герою, вероятно Тартюфу, завёл глаза, — а ещё сетовали, что мы, дворяне, уголь толчём! Нельзя так беспечно относиться к бессмертию. Тем более, как справедливо заметил Герц, оно у нас не полное. Радуйтесь, лучше. — Чему? Вы вот, Эрнест, — Плесницкий сделал глоток холодного вина, — сами поносили Флориана Флорисновича, а теперь, что же, в ноге ему кланяться за то, что он… — С паршивый собаки хоть шерсти клок. — Эрнест развёл руками.— В любом случае, довольствоваться тем, что есть, лучше, чем оплакивать потери. — Вы — философ, граф. — Я такой же граф, как вы «ребёнок двенадцатого года». Граф умер, а тот, кто остался, не имеет к нему никакого отношения, — Вяземский остановилсяу у зановешеного старым кружевом окна, — к тому же в том, чтобы быть мёртвом, тоже есть свои преимущества. Можно начать жизнь сызнова. Залог спокойствию — твоя заросшая травой могила. — В моей могиле пустой гроб. — Андрей тоже подошёл к окну. Было темно, и только свет маленькой лампадки трепетал рядом с иконостасом. — Мне вот любопытно, кого вместо вас похоронили? — А никог, — Эрнест махнул рукой, — Герц выкупил в анатомическом театре тело окочурившегося бродяги, изуродовал лицо выстрелом, переодел в мой костюм, а там… Не удивлюсь, если на «меня» даже смотреть не стали. — Страсть какая. — Только не для Герца. Он, наверняка, считает, что оказал нам услугу. Да вот разрешение спросить позабыл. Но прочь отчаяние! По крайней мере, мы получили свободу. Повторяю. Герц… — А мы сможем без него? — Сам не понимая отчего, вдруг спросил Андрей. — Без Герца? — Вяземский удивлённо распахнул глаза. В снежном свете с улицы было видно его бледное заросшее щетиной лицо. — До этого как-то справлялись. Заметьте, уже полгода живём. — А если ваше… — Плесницкий прикусил губу, ему очень не хотелось произносить слово «отклонение», — ваш недуг снова проявится? — Тогда запрёте меня в комнате дня на два. Но не думаю, чтобы что-нибудь произошло в ближайшее время. Тем более, я всегда заранее чувствую, когда это начинается. — Простите, если оскорбил вас. — Больше всего Андрей опасался, что Вяземский ответит что-то вроде: «Если вам так боязно, можете уходить», но тот лишь грустно улыбнулся, покачав головой: — Вы замёрзли, толком ничего не ели, вот вам и страшно. Но погодите: придёт весна, день станет длиннее, и страх сам исчезнет. — Вы полагаете? А мне вот кажется, эта бесконечная мгла не рассеяться даже утром. — Андрей пожал плечами и вновь взглянул за окно. Вяземский задёрнул ветхие занавески. — До рассвета восемь часов, Андрей. Их надо переждать, но после вы не вспомните об этой ночи.