Здесь оживает тьма

То, что Орловский в больнице, Павел узнал от Третьяковой. А позже позвонил и сам Валентин. «Всё в порядке, рана не глубокая. Единственное, два ребра сломано. Через недельку отпустят». На вопрос «что случилось», Орловский ответил уклончиво: «при встречи расскажу». Павел не настаивал. Тем более, всё та же Третьякова уже успела вкратце пересказать эту историю. И вот опустившись в кресло, Романов снова уставился перед собой. Стол был завален документами. Желтые папки, бумаги, скрепленные степлером, убранные в файлы, отдельно валяющиеся листы… Они громоздились друг на друге и занимали половину столешницы. Львиная доля всей этой канцелярии уже не требовалось. По-хорошему, листы нужно было убрать, а папки вернуть в Одиннадцатое подразделение. Чтобы сделать это, стоило лишь поднять трубку, но Романову было лень. Он вообще в последнее время несвойственно беспечно относился к работе. Тем паче, работы, как таковой не было. Например, сегодня Павел провел только один допрос, и теперь просто сидел в кабинете. Больше всего Романов опасался, что его отправят домой. Где-где, а дома он старался появляться как можно реже. Виной тому, конечно же, был Заретов. После того поцелуя в спальне ничего не последовало. Романов отлепил от себя Женю, посмотрел на него, а затем твёрдо, насколько только мог, произнес: — Джесси, это лишнее. И Заретов, что удивительно понял. Всё вновь вернулось на круги своя, о поцелуе больше не заговаривали. Женя, казалось, вообще позабыл о нём. Но было и ещё кое-что. Романов не хотел себе в этом признаваться, но в ту минуту, сжимая узкие плечи, он был почти готов ответить Заретову. И не сделал этого лишь с огромным усилием воли. Хуже того: иногда Романов жалел, что остановился. Но тут на помощь приходил извечный, всеотрезвляющий разум: «Вот, что бы было, не отпихни ты его тогда? — спрашивал сам у себя Павел, — а если бы он в тебя влюбился? Ходил бы, вздыхал под окном. Ещё, чего доброго, Долгорукову бы проболтался. Оно тебе надо? Ты в него не влюблён даже». Последнее казалось самым весомым, хоть и временами сомнительным. Что- что, а затыкать дыру в душе чужими разбитыми сердцами Павел не собирался. Мельком взглянув на дисплей телефона, Романов снял трубку другого допотопного, светло-зелёного агрегата с колёсиком вместо клавиатуры, и набрал номер, который до этого набирал уже дважды. Быстрее, впрочем, было спуститься в условно называемое «подсобным» помещение, но Романова мутило от вида крови. — Алло, Вась, ну что там у вас? — фальшиво улыбаясь в оконное отражение, спросил Павел, — не признался ещё? А что делали? А-а… Ну, ты скажи, что факт вранья установлен, и что лучше уже во всём признаться. Что? Всё равно молчит? Вот, сволочь! Крепкий попался, да. Слушай, ну тогда предложи массаж пальчиков, а там смотри по ситуации. Окей. Набери, если что прояснится. Романов положил трубку. Привычный «дзынь», оповещающий, что та месте, резанул тишину. Прямо сейчас, в том самом подсобном помещение, допрашивали Романа Романовича Щукина — колдуна-зельевара, обвиняемого в трёх убийствах./ Романов, который вёл дело, уличил его во лжи, но ничего членораздельного добиться не смог, а потому, не долго думая, передал Щукина в «подсобку». В эту минуту, должно быть, Щукину ломали пальцы. Подсобка, подсобное помещение или кабинет № 15, как она числилась в официальных бумагах, находилась на цокольном этаже и представляло собой нечто вроде узкой комнаты с выкрашенными синей краской стенами. Посередине стоял большой стол. За ним-то происходило всё самое интересное. Впрочем, к радикальным мерам прибегали редко — большинству было достаточно одного вида подсобки, чтобы начать говорить. Недаром о ней ходило столько слухов. Но ежели подозреваемый отказывал в помощи правосудию, следователи, — чаще всего Шувалов или Сомов, — молча клали перед ни кусачки. Обычно безотказный метод, да вот на Щукине не сработал. Тот либо покрывал кого-то, либо был дураком. Всё-таки кое в чём Юлиан оказался прав: иногда из кабинета № 15 подследственных выносили в целлофановых пакетах, и сейчас Павел радовался, что стены в подсобке не пропускали звука. Вынув из кармана мобильный, Романов в пятый раз попытался набрать Долгорукову. Час назад телефон был отключен, теперь же гудки проходили. «Может, спит?» — Павел забарабанил пальцами по настольному стеклу. Зная Елизара, тот сейчас должен был быть либо дома, либо в кабинете. В кабинете Долгорукова не было точно — Павел два раза поднимался к нему, — значит, он находился дома. Романов сбросил и набрал снова. Ему позарез нужно было получить распоряжения по делу «Нелюдя с Поварской». Но Елизар не брал трубку. От длинный монотонных гудков начинало колоть в виске. Тогда Павел плюнул и ушёл на обед. На минуту, это был уже третий его обед за день. Время близилось к шести. Полчаса Романов умудрился растянуть в кафе за крохотной чашечкой отвратительного горького «настоящего» кофе, ещё полчаса — ковырял вилкой салат. К семи Павел вернулся на Ордынку. Было тихо. Откуда-то из коридора слышались приглушённые шаги, кто-то шелестел бумагами. Наверное, поэтому вдруг раздавшийся стук показался таким громким. В дверном проёме появилась голова Сомова. — Пардон. Паш, можно? — Что такое? — уже предчувствуя нехорошее, Романов поднял глаза. Сомов, тем временем, боком протиснулся в кабинет и принялся расправлять рубашку. — Тут, в общем, такое дело… — он кривенько усмехнулся и повёл плечами. Впалые «ястребиные» глаза с потемневшими от непрекращающихся запоев веками устремились на Павла, — перестарались мы, Паш. — На сколько «перестарались»? — А вот, собственно «не хорошее». Романов щёлкнул ручкой и потянулся к готовому бланку. — Совсем перестарались. — Кость, отвечай по существу! — Ну… — тут Сомов отвесил привычны финт: оголил крупные жёлтые зубы и развёл руками,— Щукин пил сильно, а тут сутки без похмела. Вот, наверно, организм и не выдержал. За организмом же следить надо. — Хорошо. А что на самом деле случилось? — Удавили. Случайно. Романов прижал пальцы к переносице. Невыносимо захотелось выпить, и не вина, а аспирин, который, благо, Павел уже третий день таскал с собой в кармане. — Так, ладно. А от меня-то вы что хотите? — На отчёте распишись, мол, летальный исход по естественным причинам. — Так ты же его придушил? Какие «естественные причины»? — Во-первых, — Сомов подошёл к столу и отодвинул стоящий рядом стул. Павел поморщился — от Сомова несло спиртом и крепким табаком, — я его не душил. Во-вторых, а кто проверять будет? Щукин по всем статьям виноват был, родных у него мало, друзья сами за свои шкуры трясутся. Нет, если тебе так принципиально, можно написать, что он сам со страха удавился, но тогда волокиты выше крыше будет. Потом сам заебёшься с бумагами бегать — Окей, — Романов мысленно чертыхнулся, он давно недолюбливал Сомова. Вот кто действительно несерьёзно относился к работе, — пиши, как знаешь. Но! Под свою ответственность. И если что вдруг, отвечать буду не я. — А что случиться-то может? — Сомов беспечно подпёр подбородок ладонью,— сто раз такой фокус проделывали, и ничего! Никого не уволили, не посадили. — Как знаешь. Павел протянул Сомову бланк. Тот, сгорбившись, начал старательно выводить размашистые буквы. Романов лениво наблюдал как дрожит наконечник шариковой ручки. Не то чтобы у Павла испортилось настроение, ему было скучно. Раздражал Сомов, с его вонючей, скрученной в хвост шевелюрой, раздражал мягкий скрип металлического стержня по тонкой бумаге. Раздражало, что Долгоруков так и не перезвонил. Разжало и новое тело, ещё с утра бывшее Щукиным и сидевшее в этом кабинете. Смотреть на труп Романов, как обычно, отказался. Он расписался внизу бланка в специально отведённого для этого квадрате и поставил печать. Та приятно отпружинила в руке, оставив на хлипком листке чёткую синюю надпись: «одобрено». Этим самым «одобрено» Павел запоздало давал разрешение на применение всех радикальных мер. Что именно это были за «радикальные меры» ожидаемо не указывалось. Такие бланки заполнялись всегда пост-фактум. Делалось это на всякий случай, чтобы затем подразделению было сложнее предъявить претензии. Второй бланк, уже не имеющий отношения к первому, касался непосредственно смерти подозреваемого. На него не требовалось ставить печать, и Павел просто чиркнул подпись внизу под датой. Остальное было заботой Сомова. В это мгновение пришло долгожданное смс от Елизара. На пять эсэмэсок Павла Долгоруков лаконично ответил: «Ок. Можешь ехать домой». *** — Хреновенькая всё-таки у вас должность. Вы меня извините, конечно, — Заретов стряхнул пепел и потянул руку к остывшему чаю, — но что есть — то есть. Павел слушал его, подперев голову кулаком. Это был первый раз за четыре дня, когда Романов разговаривал с Заретовым больше пяти минут. — Вам ведь самому всё это не нравится. — Откуда ты знаешь, что мне нравится, а что — нет? — Павел грустно улыбнулся. От зажатой меж пальцев сигареты вился сероватый дымок. Он медленно поднимался над столешницей и исчезал в глядящем из форточки завечеревшем небе, — у каждой работы есть неприятные стороны,— горстка пепла упала на газету. Романов сделал короткую затяжку. — У вашей с этим как-то перебор. — Предлагаешь мне уйти с работы? Чего замолк-то? — Да так, подумалось кое-что,— глаза на мгновение помутнели, и стали матовыми. Ох, не любил Павел этот взгляд. Всматриваясь в неестественно сузившиеся зрачки, Романов причмокнул языком: — Когда ты так смотришь, у меня мурашки по плечам. Как будто со святым разговариваю. — Говорили уже. А вы так боитесь святых? — А ты что же, всё-таки святой? — Может быть. В любом случае, вы сами меня так назвали. Знаете, откуда цитата? — Заретов развел руками. Его голос звучал смешливо, но глаза!.. Глаза оставались мутными. И снова в зелёных радужках играл невесть откуда взявшийся солнечный свет. — Странный ты, — сам не зная зачем, Романов взял фантик и начал не спеша разминать его. Он комкал фольгу, а сам думал, что должно быть сейчас из Ордынке выносили тело Щукина. А ведь на Щукина, чтобы не заливал там Сомов, и повесить было нечего. Одни только косвенные улики. — Завтра поеду твоего друга навестить, пока Валька… Валентин Валерьевич в больнице. Передать что-нибудь? — Большой привет от меня, — святость в глазах померкла, и вместо нее вспыхнули живые искорки. Павел мысленно выдохнул: «ну, слава тебе Господи». На столе, рядом с положенной на салфетку чайной ложкой, стояла новая упаковка чая «Giardini Toscani». Дорогого и, судя по названию, итальянского. Павел только теперь заметил, что на упаковке была напечатана та самая, картина, которую они вместе с Орловским рассматривали в Пушкинском. Из золотой рамы на Романова смотрел бледноликий Спаситель мира. — Джесси, вот скажи мне честно, ты под Христа косишь? — А я похож? — Заретов рассмеялся. Взяв коробку, он покрутил её в руках и, найдя русский текст, прочитал: — «Сады Тосканы. Малиновое тирамису. Чёрный чай». Вкусный, наверное. Я заварю? — Валяй, — Романов кивнул и потянулся за новой сигаретой. Глядя, как Женя сгребает со стола чашки, чтобы затем ополоснуть их в раковине и залить кипятком из уже засвистевшего чайника, он сделал новую затяжку. Над чашками завился ароматный дымок, и сладкий молочно-ягодный запах наполнил кухню. Романов подлил в чай холодной воды. — Я, наверное, скоро тебя отпущу,— делая первый глоток, сказал он. — А Андрея? — А вот насчёт Андрея не знаю. С ним придётся провести ещё пару допросов. Джесси кивнул. Он снял с запястья резинку и принялся собирать волосы в хвост. А потом вдруг перегнулся через стол и выхватил у Романова сигарету. — У вас всё равно зря тлеет. — А если я заразный? — Я уже с вами целовался, так что… — Заретов развёл руками. Он дурашливо и одновременно смущённо заулыбался, а Павлу захотелось отвести глаза. — Куда полетишь, когда окажешься на свободе? — спросил Павел, чтобы хоть что-нибудь спросить. — Не знаю. Мне вообще кажется, что я надолго в Москве останусь. А вы? — Я? — Романов почесал нос, — у меня отпуск только в июле, так что… — Ясно всё с вами. Заретов стряхнул пепел на салфетку и снова завозился с резинкой. Павел полез за новой сигаретой. От тишины, воцарившейся на кухне, загудело в ушах. И не тишина это была вовсе. Между Заретовым и Павлом уже очень долго висела накалившаяся донельзя недосказанность. После того поцелуя они толком не поговорили. Говорить, собственно, было и не о чем. Ну, поцеловались, и поцеловались. Не переспали же, в конце концов? Но тут-то и возникала загвоздка. Слишком много Романов думал об этом несчастном поцелуе. — Куда обычно отдыхать ездите? — поднявшись, Заретов открыл кухонный шкаф, — не против, я гречку на ночь поставлю? — Получив кивок, он вытащил большую, потемневшую книзу кастрюлю,— на море, наверное? — В Рим, — покачал головой Павел. Недоговорённость ещё стояла в воздухе. Не прервал её даже плеск, застучавшей о металлическое дно, воды. Женя поставил кастрюлю на плиту. — А гречку перед варкой промывают? А, тут в пакетиках! Не надо, значит. Павел, вы будете со мной? От этого «вы будите со мной» по груди разлилось лёгкое тревожное тепло, но в следующую секунду внутри вновь сжался колючий комок. Романов, поджал губы. — Гречку? — спросил он, когда Заретов доставал уже второй пакетик, — ну, давай. На кухне как-то разом стало неуютно. Вместе с недоговорённостью нарастало и невесть откуда возникшее напряжение. — Мне тоже немного страшно,— звякнула ложка и подскочили переплётшиеся между собой браслеты. Заретов упёрся обеими руками в стол, — и я тоже не понимаю, как теперь себя вести. Но так даже интереснее, правда? Павел не успел ответить. Только подумал мельком «лишь бы опять не лез целоваться». Но то, что сделал Джесси, было гораздо хуже. Ладонь совсем легонько коснулось щеки. Павел чувствовал, как подрагивают Женины пальцы. Чувствовал, как рука скользит вниз, к шее, но застывает на подбородке. И снова взгляд Заретова стал иконописным. Под этим взглядом, кухня будто бы качнулась, стол и лампа вспыхнули ярко оранжевым, как на передержанных фото. Загорелись и рыжие бусины в болтающейся на шее Заретова гирлянде. Романов сам не понял, как поцеловал Женю. Он рывком притянул его за рубашку и судя по звуку, порвав одно из ожерелий. Цветные бусины запрыгали по белому кафелю. Из пальцев Романова выпала сигарета. В следующее мгновение, Романов уже прижимал Джесси к себе. Он смутно помнил, как потянул Заретова в сторону коридора и как Женя вдруг оттолкнул его, чтобы выключить плиту. Романов выключил её щелчком пальцев. В коридоре Павел споткнулся, и они целовались, привалившись к стене. От жёлтого света рябило в глазах. Должно быть поэтому полумрак спальни показался гуще и тяжелее. Под Романовым скрипнула кровать. Женя, до этого виснувший у Павла на шее, оказался теперь у него на коленях. Неуклюже стащив с Заретова рубашку, Романов швырнул её в сторону. В темноте полуобнажённый Женя стал будто бы совсем эфемерным. Павел поцеловал его в шею. Теперь речи быть не могло, чтобы остановиться. Романов знал, что делать это с подследственным — неправильно. Знал, что после будет сожалеть, но впервые ему было все равно. Лишь единожды Романова передёрнуло, когда пальцы, скользнувшие вверх по рёбрам, наткнулись на толстый зарубцевавшийся шрам. В голове мелькнула какая-то дурацкая мысль, а к ней привязалась не менее дурацкая ассоциация. Но тут руки Жени коснулись лица Павла. Фары, пронёсшейся мимо дома машины, высветили окно и острое плечо Заретова. — Гречка, наверное, уже разварилось. — смеясь, прошептал Женя, когда Павел опустил его на подушки. — Меня она сейчас мало волнует, — упираясь одной рукой в матрас, Романов приник к неожиданно сухим, но тёплым губам. За стеной слышался приглушённый шум — соседи-химики смотрели телевизор. Павел с усмешкой подумал, что завтра у них будет прекрасный повод посплетничать. Стены в квартире Романова были тонкими, а кровать — скрипучей. Помнится, это очень раздражало Арсеньева. Жени же не было до этого дела. Через десять минут кровать скрипела уже вовсю. Заретов тихо стонал, прижииаясь к груди Павла. Его пальцы скользили по спине Романова, но не царапая, а лишь слегка задевая кожу. Звенели оставшиеся на правом запястье браслеты. Остальные вместе с длинными нитями бус валялись прямо на полу. Что интересно, Женя не закрывал глаза. Он лежал распахнув широко веки, и стоило Романову поднять свои, как он тотчас натыкался на прямой взгляд. От этого становилось не по себе. В голову вновь лезли странные, невесть откуда взявшиеся мысли. Наконец, Джесси уткнулся Павлу в плечо. Позже, когда оба уже просто лежали рядом, Заретов снова склонил голову к плечу Романова. — Нормально, что я тут? — В смысле? — Романов обернулся. Пахнущие миро волосы Заретова щекотали ему кожу. — Ну, может, ты утром не захочешь меня видеть, — голос стал игривым. Женя ловко перевернулся на бок, и теперь они с Романовым почти соприкасались лбами. — С чего бы мне не хотеть тебя видеть? — Павел провел рукой по голове Заретова, — и чего это ты обращаешься ко мне на «ты». — Это логично, учитывая, чем мы сейчас занимались. Или тебе больше нравится, когда я нахожусь у тебя в подчинение? Павел негромко рассмеялся. — Спи, — прошептал ему Джесси, — тебе завтра ещё кошку кормить и Андрея.