Здесь оживает тьма

— Паш, только смотри, чтоб фон не поплыл, — пригладив налаченные локоны, Третьякова сильнее выгнулась у мраморной Минервы. — Ща, подожди. Очки поправь, они у тебя набок съехали. Раздался щелчок. Третьякова положила руку на плечо. Рядом экскурсовод рассказывал что-то про Микеланджело. Слышался цокот шпилек, кто-то чихал, смеялась группа дошколят в «пионерских» ярко-оранжевых галстуках. Поднявшись с колена, Романов протянул Тоне фотоаппарат. — Держи. Та тотчас выпрямилась и залистала фото. — Вот это нормально… это удалю… это норм… Вот хорошее. А тебя сфоткать? Романов, которому позировать не хотелось от слова «совсем», покачал головой: — Меня в девятнадцатом веке сфотографируешь. — До девятнадцатого века ещё дожить нужно. Вон, — Третьякова спрятала фотоаппарат в сумку и кивнула в сторону соседней залы, — пошли в раннее христианство. — Ранее христианство мне дома надоело. Лучше уж средневековье. — Средневековье на втором этаже. Так, что выбора у тебя нет. Павел вздохнул и потащился вслед за Третьяковой. Сегодня в Пушкинском почти не было посетителей – две экскурсии, да и те ушли в древний Египет. В нарочито тусклой зале отдавался эхом каждый шаг. И удары каблуков Третьяковой напоминали стук молотка. — Хмурый ты какой-то, — Третьякова остановилась около Распятия Бонавентуры и указала на Спасителя, — проблемы на личном фронте? Измождённый, пригвождённый к кресту Христос склонял голову набок. Романов видел глубоко залёгшие тени под сомкнутыми глазами и завитки липнущих к плечам водос. Даже выписанные на дереве они казались мягкими. — Да нет. Не выспался что-то. — А когда мы вообще последний раз высыпались? — Тоня улыбнулась, — красивый, правда? — она вновь указала на распятие. Бледная, будто светящаяся изнутри кожа соприкасалась прозрачной тканью. Тоненькая повязка походила на тюль и, едва задевая живот, свешивалась до худых, чуть согнутых коленей. Но взгляд Романова застыл выше. Под сердцем Спасителя темнела совсем крохотная неприметная рана. От одного её вида Романова пробивал озноб. — Пошли дальше? — невольно задержав взгляд на распятие, Павел зашагал к следующему экспонату. Слишком поспешно, чтобы наблюдательная Третьякова не спросила: — А что ты так на христианство-то ополчился? Поругался со своим Заретовым? — Нет, — и снова Романов выдал себя с головой. Третьякова хитро улыбнулась: — Чего нахмурился тогда? Колись, давай, что там у вас случилось? – она в шутку толкнула Павла локтем. Романов отбрыкнулся. — Да надоел он. Тоже мне, князь Мышкин этот. Палки свои двадцать четыре на семь жжёт, какую-то фигню курит. Когда его уже отпустят? — Думаю, недельки через две Долгоруков подпишет разрешение,— Тоня достала зеркало и укоризненно причмокнула, – твою ж мать, весь подбородок в помаде. Паш, подержи, — передав Романову сумку, она принялась оттирать испачканным в пудре спонжем алый, тянущийся от уголка губ след, — твоего Заретова, по сути, и удерживать не за что. Так что да, скоро, вероятнее всего, отпустят…. Слушай! — Третьякова вдруг опустила руку и исступлённо захлопала ресницами, — ты же с ним не переспал? — Тонь, я дурак по-твоему? — Ну, мало ли! — Третьякова забрала сумку и облегчённо вздохнула, — а то я уже испугалась. Сам понимаешь, какая бы тогда солянка вышла. — А что не так? — Романов отвёл взгляд,— я к тому, что он ведь не подозреваемый уже. — Не подозреваемый, но свидетель. Нет, то, что Заретов к делу Вяземского отношения никого не имеет, и ежу понятно, но чисто официально он в бумагах значится. То есть любые не формальные поползновения с твоей стороны будут рассматриваться, как грубое нарушение правил... Паш, ты же точно с ним ничего не делал? — Да Господи! Тонь!.. — Романов поморщился. Он старательно делал вид, что разглядывает золотую рамку, но кровь предательски прилила к лицу. Мучительно захотелось спросить «а что бы мне было, если бы я с переспал с ним?». И чтобы не сделать этого, Павел кивнул: — Просто он странный, понимаешь? И я не про наркоту. — А про что? — Тоня подошла и тоже уставилась на картину. — Помнишь, я тебе про шрамы рассказывал? — На руках? — Да. В общем, они не только на руках… — На ногах тоже? — Третьякова нахмурилась, — не скажу, что сильно удивлена… — И под сердцем. Как у Христа. — И… чего? Думаешь, он правда сектант какой-то? — Не знаю. — Паш, — Третьякова вдруг развернула Романова и строго, как только она одна умела, посмотрела на него, — если ты сейчас что-то недоговариваешь и тем более, если это как-то связанно с работой, лучше скажи, — её голубые радужки сделались совсем светлыми, как будто заледенели. Зрачки сузились, и оттого Третьякова стала похожа на хищную птицу — ни то чайку, ни то ястреба, — ты же не испугался этого своего мальчика? Господи, Паш, да ты его одной рукой можешь прихлопнуть! Романов подавил вздох. Дело было не в этом. Дело было в том, что на следующий день после того, как они переспали, Павел старательно пытался не смотреть на ступни Заретова. Отводил взгляд, утыкался носом в телефон, стоило Жене подойти. А потом Заретов просто закинул ноги Романову на колени. Павел сразу же отпихнул их, но заметить успел. Две маленькие ранки, и обе сквозные. После этого игра в молчанку началась по новой. Павел сделал то, что умел делать лучше всего — закрыл глаза. Так он решал практически все проблемы. Романов игнорировал то, что происходило в «подсобном помещении», игнорировал измены Арсеньева, игнорировал ставшей уже привычной бессонницу. Отмахнуться же от маленького, тихого Заретова, казалось бы, не составило труда. Совесть милостиво прогнулась. И вот уже где-то на периферии задолдонил, казалось бы, всё тот же голос разума: «Заретов младше тебя. Заретов сектант. Ты видел его руки? А ступни? А шрам под сердцем? Тебя же уволят, если узнают, что он с тобой лёг». Только вот обо всём этом думать нужно было раньше. До того, как Романов вжал Заретова в подушку и полез расстёгивать свой ремень. Оставалось одно – взять и поговорить, но именно это Романов упёрто не хотел делать. Как там у Набокого? «Я словно сидел с маленькой тенью, кото-то убитого мной». Романов испытывал нечто подобное. Павлу казалось, что Женя стоял в его кабинете, а он сам подписывал разрешение на применение «радикальных мер». Причём в тайне надеясь, что из подсобного помещения, Заретов всё-таки не выйдет. Виной была патологическая трусость. Умри Заретов в застенках, сразу бы отпадала надобность в объяснениях. На деле, конечно же, Романов не собирался ссылать Заретова в треклятую подсобку. Его, как верно заметила Третьякова, и ссылать было не за что. Павлу вполне бы хватило, чтобы Джесси просто убрали из его квартиры. В своём отчаяние, Романов дошёл до того, что чуть не ляпнул Тоне: «да, я с ним трахался. Пускай меня понижают в должности и урезают зарплату, только заберите Заретова». Но, слава Богу, смолчал. К тому времени они уже вернулись к Давиду. — Может, потом выпьем чего-нибудь? — остановившись у широкой мраморной лестницы, Третьякова обернулась, — после всего этого Возрождения мне безумно хочется апероли. — Я бы согласился и на водку с апельсиновым соком, — Романов, поднялся на две ступени, — но ты права, апероль звучит заманчивее. — И эстетичнее, — Третьякова игриво подмигнула,— жаль, Валька в больнице. Он, кстати, тебе ничего не рассказывал? — Неа. Сегодня ездил кошку его кормить, — я тебе говорил, — отписался, что всё нормально. Вот пока не ответил, — и как бы желая удостовериться в собственных словах, Романов открыл телефон, — ага. Молчит. — Спит, наверное. Долгоруков тоже с утра недоступен. — Нам же лучше, что он не доступен. — Надеюсь, против семнадцатого века ты ничего не имеешь? — Третьякова окинула взглядом широкую залу, всю красно-золотую и подсвеченную мягким светом прожекторов. Романов бодро тряхнул головой. После того, как в 1506 году откопали Лаокоона, изображения Христа всё меньше походили на Женю. Особенно, если речь касалась начала семнадцатого столетия. Вообще, считал Романов, идиотская идея — писать с древнегреческого жреца, на минуточку, уже успевшего заиметь двух сыновей, тридцатитрёхлетнего парня. Интересно, кстати, сколько Джесси лет? Вроде он говорил, что двадцать восемь, но там кто знает… — Тонь? — Павел вдруг остановился и тронул Третьякову за локоть, — как думаешь «Джесси» — это аббревиатура? — Типа «Джей Си» имеешь ввиду? — Да. — Ну… возможно, — Третьякова моргнула и как-то неопределённо дёрнула губами, — а что? — Да просто. Говорю ж, странный он, Джесси. — А чего ты вообще так из-за него разволновался? Может, всё же случилось что? — рука Тони, изящная и тонкая, легла Романову на плечо, — ты скажи, вместе разберёмся. — Всё нормально, — беззаботно улыбнуться не вышло. Выдал нервно дёрнувшийся уголок рта. Третьякова прищурилась: — А откуда тебе известно, что у него шрам под сердцем? — а вот это уже не было похоже на дружеское любопытство. Третьякова говорила тем тоном, которым обычно говорил Долгоруков. — Ну ты же знаешь этих воздушных купцов. Думает, что если он в квартире, можно заголя ходить, —на этот раз попытка изобразить беспечность увенчалась успехом. Третьякова кивнула и дальше расспрашивать не стала. Романов, в свою очередь, воспользовался поводом перевести тему: — Тебе Орловский говорил что-нибудь? — спросил он, быстро шагая к следующей зале. Там начинался восемнадцатый век. Восемнадцати век располагал к философии. — Неа, — Третьякова зевнула, — я даже толком и не поняла, что там с ним. То ли ребра сломаны, то ли ещё что-то. Долгоруков молчит, как обычно. — Долгоруков всегда молчит, — Романов чихнул и потёр нос, — заболеваю что-то… Ты, кстати, заметила, что он вечно подолгу тянет с информацией? И эти эсэмэски его «срочно приезжай», «через двадцать минут в моём кабинее». Нет бы сразу сказать, в чём дело. — Ну что ты хочешь? Бывший посол же… Ой, подожди, телефон, кажется, — внутри Тониной сумке что-то тренькнуло. Третьякова достала тёмно-малиновую раскладушку, — ну, вот и Валька очухался. — Что пишет? — Павел заглянул Тони через плечо. — Да вот, Долгоруков к нему приезжал. Все нервы вымотал. А потом перезвонил через час и сказал, что уволит к чёртовой матери за то, что Орловский тогда с допросом лоханулся. На, сам почитай. — Да что он к нему этим допросом к нему приебался? — Романов взял телефон и сощурил глаза, — совсем, что ли, у Долгорукова крыша поехала? Слушай, а напиши-ка Вальки, что я завтра утром к нему подскачу. И спроси ещё, что из вещей привести? — Сейчас, — Тоня быстро защёлкала по клавиатуре. Синие блики задрожали на соскользнувших с переносицы очках. Вдруг телефон снова «тренькнул» — Так, а вот и Долгоруков. Ох ты... Третьякова как-то разом помрачнела и посмотрела на Павла. — Что он? — мысленно напрягшись, спросил Романов. — Что? — повторил он, видя, что Тоня молчит. — Велел, чтобы срочно оформляли Плесницкого и Заретова, как подозреваемых. А потом под конвоем везли их на Ордынку. — Твою ж мать… А нафига? — Не знаю. Это был удар. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы допрос Заретова вел кто-то, кроме Павла. А что, если Женя сболтнёт что-нибудь? Что, если Долгоруков догадается?.. — Блядь, — прижав два пальца к переносице, Павел застыл на пару секунд. Нужно было срочно, что-то предпринять. Предупредить Заретова? Но как? На Ордынку его повезут под конвоем, читай, с Сомовым и Шуваловым. Писать смс опасно — удалённые сообщения, скорее всего, тоже проверят. — Паш, ты чего? — Третьякова снова дотронулась до плеча Павла, — что случилось? Это ведь с Заретовым связано, так? — Нет, это… — Не ври. Я ложь хоть, как ты не распознаю, но элементарные вещи понять вполне способна. Что ты с ним сделал? — Тонь, послушай, — Романов вздохнул, и хотел было возразить, — причём, что именно возразить, Павел не придумал, — но Третьякова перебила его: — Это ты послушай: по нашей негласной иерархии, я иду сразу после Долгорукова. А значит, в твоих интересах рассказать мне всю правду. Итак, повторю: что у вас там случилось? Ты ударил его? Переспал с ним? Он рассказал тебе что-то, а ты не доложил, самолично применил радикальные меры? — Тонь, нет… — на секунду Романов засомневался, а не легче ли, действительно, рассказать обо всём Третьяковой? Так бы хотя бы можно было бы рассчитывать на её помощь. Но в итоге сказал только пол правды: — вернее не совсем. Ты права, кое-что произошло, но это не имеет никакого отношения к работе. — Учитывая, что Заретов подследственный, отношения к работе имеет всё. — Это не имеет. То есть, я не совсем уверен. Это ерунда, на самом деле, да. Просто, ты ж меня знаешь. Вечно я себе надумаю всякого… Романов был уверен, что Третьякова не поверит, и даже приготовился выдать ей правду, но та неожиданно кивнула. «Ну вот и славно,» — подумал Павел и быстро направился к выходу.