Здесь оживает тьма

Смс Долгоруков получил уже дома. Сказать, что он разозлился — не сказать ничего. Дело было даже не в самой смс, а в назидательном «учительском» тоне, который так и сквозил в каждой строчке. «Уважаемый Елизар Лукич! — писал Герц, — я нарочно купил новую сим-карту, так что отследить номер можете не стараться — сим-карту я сразу выброшу. Сегодня, к большому моему сожалению, я так и не смог с вами нормально поговорить, и по этой причине вынужден обратиться к письму, — на этом моменте Долгоруков чертыхнулся. Это ж каким замороченным нужно было быть, чтобы напечатать подобную простыню на крохотной клавиатуре? — Так вот что я вам хотел сказать. Эрнестка, как вы уже догадались, не совсем обычный. А посему изничтожить его так просто не выйдет. Вы, должно быть, удивлены, почему я так долго молчал? На это была своя причина. Для начала, признаюсь, в душе я надеялся, что Эрнеста удастся поймать живым. Да и я сам хотел дождаться того дня, когда смогу рассказать вам всё, не опасаясь собственную жизнь. Но по большей части молчание моё связанно с двадцать третьим маем. Двадцать третьего мая, как вам известно, магия потеряет свою силу, а значит, и сотворённое ею станет слабее. В этот день изничтожить Эрнеста вам будет проще всего. А как именно, я напишу позже» Чтобы вместить весь текст, Флориану Флориановичу пришлось разбить его на три эсэмэски. Елизар тупо глядел на них, думая шутит ли Герц или он просто дурак. Все факты указывали на плследнее. И тем ни менее, в независимости от умственных способностей Флориана Флориановича, в его слова был резон. Лунное затмение двадцать третьего мая выпадало на воскресенье. Магия почти полностью исчезала. Но касалось это только превращения пуговиц в вишню, высечения огня, левитации и прочего, получаемого от щелчка пальцев. Это, в свою очередь, как раз-таки, и смущало ставшего донельзя подозрительным Долгорукова. В случае с Вяземским явно имел быть место обряд. С другой стороны, за двести с небольшим лет, магия, должно быть, прижилась в теле Вяземского настолько, чтобы стать «природной». Да и заманивать Елизара в ловушку было далеко не в интересах Герца. Так по крайней мере казалось. Взяв со стола все собранные на Флориана Флориановича архивы, Елизар ещё раз перечитал их. В последний раз Герц попадал в поле зрения Одиннадцатого подразделения в тысяча девятисотом году. После никаких сведений о нём не поступало. Долгорукова, надеющегося вычленить из архивов хоть что-нибудь, это вывело окончательно. Зашуршал случайно порванный лист. И Елизар, в лёгком приступе мазохизма, представил, как в лицо летит разодранная надвое бумага. Но сразу же одёрнул себя. Нет, не время предаваться воспоминаниям, настоящее куда страшнее. Ситуация, пускай, не критическая, но кто знает, как быстро она в неё перерастёт? Тогда ведь в тридцать девятом Долгоруков тоже думал, что всё обойдётся. Вот так выпустишь на мгновение вожжи из рук, и уже не справишься с лошадьми. Елизар задумчиво провёл ладонью по горлу. Тоненький рубец едва ощущался. Обычно Долгоруков прятал его под шейным платком или галстуком, а сегодня вот что-то забыл. Все так же поглаживая себя по шее, Елизар потянулся к телефону. Мобильный второй час стоял на зарядке — видно старый дурак взаправду был отменным колдуном. А затем, недолго думая, набрал Валентину. — Алло, Орловский? Долгоруков относился к тому типу людей, которым просто физически было необходимо вымещать злобу, причём на ком-нибудь живом и разумном. Кандидатура Орловского подходила более чем. Во-первых, Валентин был ниже Долгорукова по положению, во-вторых, плохо провел допрос, в третьих, был не в состояние спорить. Долгоруков отчитал его с чертовским наслаждением. «Из-за тебя весь отдел под ударом», «Плесницкий жил в твоей квартире целый месяц, а ты у него так ничего и не выспросил», «я тебя уволю» — всё это было, конечно, не всерьёз. Елизар сильно преувеличивал, но тем ни менее мук совести не испытывал никаких. Повесив трубку и относительно успокоившись, он ещё раз взглянул на все имеющиеся факты. Картина складывалась не радужная. Вяземский вечен, нечеловечески быстр, почти не убиваем и опасен. А Герцу, как ни крути, даже вышку не влепишь, он же де-факто никого не убивал. Кто поручится, что на официальном допросе он не изменит свои показания? Ещё, чего доброго выставит себя жертвой. Ведь, учитывая уровень Герца, проверить его на ложь будет очень и очень непросто. И тут Долгоруков вспомнил одну вещь, от которой ему захотелось с силой хлопнуть себя по лбу. Та девочка, Катя Белкина… У неё на руке был прокол от медицинской иглы. Долгоруков совсем забыл про неё. А теперь, возможно, у него появился козырь против Герца. Герц сам себя выдал, проболтавшись, что работает в больнице. — Теперь главное его поймать, — сам себе сказал Долгоруков. Он снова взял телефон и быстро залистал список абонентов. Найдя нужный номер, Елизар нажал на большую серебристую кнопку с полустёртой трубкой. — Алло, Колос? Здравствуй. У меня к тебе просьба, — Долгоруков взглянул отражению в трюмо и, зажимая телефон плечом, пригладил волосы, — Можешь узнать, у Белоозёрского остались ещё какие-нибудь отчёты по вскрытию Белкиной? Да, спроси, пожалуйста. Спасибо. И вот ещё что хотел сказать. Поможешь по старой памяти? У нас форс-мажор, Орловский в больницу попал, а возможно, понадобится обряд. Так что без тебя не обойтись То, что Колос снова с Белоозёрским, Елизар уже знал. Вернее, слышал от Третьяковой. Впрочем, Долгоруков позвонил бы в любом случае. — И ещё было бы неплохо, если бы вы вместе Юлианом сегодня заскочили на Ордынку. Елизар снова улыбнулся отражению. Теперь же, когда «подстраховка» для крайнего случая была обеспечена, следовало подумать о самом это крайнем случае. «Если хочешь сделать хорошо — просчитывай всё на пять шагов вперёд». Просчитать шаги Герца было сложно, но возможно. Ибо логика, которой тот руководствовался была понятной — избежать ареста любой ценой. Долгоруков забарабанил карандашом по столу. Ластик глухо ударялся об столешницу, тикали настенные часы. Долгоруков устало смотрел на циферблат. Он пообещал себе, что через десять минут поднимется и поедет на Ордынку. На самом деле, это следовало сделать прямо сейчас, но у Елизара не было сил даже встать со стула. Переработал. — И заглох, — вновь вслух сказал Елизар. Его телефон всё ещё стоял на зарядке. Долгоруков взглянул на него, и пожалел, что так же на подзарядку нельзя поставить самого себя. То, что ни сон, ни очередной стакан кофе не помогут, он знал наверняка. Эта была усталость иного сорта. Как там говорила Третьякова? Выгорание? Именно. Подобное случалось с Елизаром не впервые. За полтора года дела Нелюля желание бросить всё и уехать куда-нибудь в Италию возникало у Долгорукова трижды. Но что об Италии, что об любимой ещё со времён посольства Франции, думать было пока рано. И вот Долгоруков заставил себя подняться. Он встал, поправил ремень, перехватил искусственно завитые волосы резинкой и снял с крючка едва успевший просохнуть пиджак. Тут понял что не в состоянии садиться за руль— пришлось вызывать такси. Вторую поездку в общественном транспорте Елизар не выдержал бы физически. В салоне жёлтого ланд ровера, оперативно подкатившего к подъезду, пахло парфюмом и сигаретами. Оба запаха исходили от Долгорукова. Зажав в продрогших чёрную сигарету с тоненьким золотым ободком, Елизар хмуро смахивал пепел в окно. Шумел ветер. Мокрая дымка повисшая над улицей, казалось, проникала в машину, а вместе с ней и в самого Долгорукова. Елизар чувствовал ее под горлом, а потому затягивался глубже. Нужно было отвлечься. Долгоруков пытался занять себя мыслями о делах. Так, что там ему надо сделать? Записаться к врачу, купить бумажные полотенца, а ещё не мешало бы начать планировать отпуск. Пускай о Франции думать рано, но мало ли как все повернется. Желательно взять билеты на следующий месяц — дай Боже, делом Нелюдя к тому времени будет закрыто. Только вот куда, всё-таки ехать — в Италию или во Францию? В Париже Долгоруков не был около трёх лет. К слову, не без причины. В Париже как уже год жил Коромыслов. Всё это время Елизар старался не упускать его из виду. Он знал, когда Коромыслов вернулся во Францию, знал, где снимает квартиру и даже сколько за неё платит. Все выше перечисленное требовалось для отчётов — так себе говорил Долгоруков. Всё-таки даже в его сердце были свои занозы. И занозы эти время от времени ныли. Не как шрам на шее. Как ушиб. Вроде и не беспокоит, но стоит надавить — больно. В этом Долгоруков был схож с Валентином. Затянувшись в последний раз, Елизар запрокинул голову на спинку сидения. Левая рука Долгорукова покоилась поверх корма на брюк, но снятый с вибрации телефон молчал. Иногда Долгоруков доставал его, проверяя, не пропустил ли звонок или смс. Кстати, вот что ещё раздражало: теперь Елизар всецело зависел от Герца. Он не мог связаться с ним сам, а значит, оставалось молча сидеть, в ожидании. Между тем, действовать надо было уже сейчас. К моменту, когда Флориан Флорианович напишет, — соизволит написать, — все должны быть уже наготове. Долгоруков твёрдо решил брать Герца любой ценой. Правда, с одной оговоркой — схватить Герца следовало живым. Герц был не просто подозреваемым, Герц был ценнейшим свидетелем, а Долгоруков не желал оставлять белые пятна в деле Нелюдя. *** Около пяти часов в маленьком кабинете на Ордынке собралось пятеро: Колос, Третьякова, Романов, Белозёрский и, собственно, Долгоруков. Елизар предупредил сразу: — Говорите тише, нас, скорее всего, подслушивают. А лучше вообще ничего не говорите. — Думаешь, на Ордынке крысы? — громко помешивая заваренный без спроса кофе, Белоозёрский опёрся на стол, — это ты своим умом дошёл или натолкнул кто? — Неважно, — Елизар устало покосился на Юлиана. Он так же, как Павел, не переносил Белоозёрского и позвал его только ради отчётов по вскрытию, — и тем ни менее, болтать с кем либо о деле Нелюдя не советую. — А что ты его всё нелюдем называешь? У него ж вроде имя есть, — ложка снова ударила о стеклянный бортик. Долгорукова дёрнул плечами. — А то что, Юля, это не суть важно, — вынув из чашки Белозёрского ложку, Елизар положил её на стол. По белому листку расползлось желтоватое пятнышко, — судя по тому, что сказал Герц, мы очень многое не знали. А поэтому готовиться нужно ко всякому. Например, к обрядам и прочим прелестям. — Всё так запущено? — поднявшись со стула, Третьякова тоже подошла к Елизару, — а вот если брать навскидку, насколько всё плохо? Долгоруков развел руками: — Полагаю, всё очень плохо. Не даром мы его так долго ловим. — Если всё очень плохо, лучше подождать Орловского, — Колос отвела со лба рыжую прядку, — я долго не практиковалась, в одиночку, боюсь, не управлюсь с обрядом. — Так начинай практиковаться. Время у тебя пока есть. А Орловского… — Долгоруков хлопнул ладонью по столу. Чайная ложка подскочила, оставив на листке новый след, — к помощи Орловского прибегать излишне. Начнём с того, что именно из-за него мы и оказались в этом болоте. — Да что ты говоришь! — голос Юлиан прохрипел над самым ухом. Белозёрский взял ложку и как ни в чём не бывало продолжил размешивать кофе, — можно подумать, это он всех перерезал. А Валька всего-то в трёх вопросах ошибся. — Извини, что? — Елизар резко развернулся. Он прекрасно знал, что Белозёрский в жизни не станет заступаться за Орловского, а значит это был камень в его огород, — напутал с тремя вопросами? Юль, а ты не офигел? — Совсем немного, а ты? —Белозёрский отпил из чашки. — То есть, ты находишь нормальной сложившуюся ситуацию? — Нет. Но так же и не думаю, что во всем вот этом пиздеце, — Юлиан взмахнул ладонью, — виноват один только Валька. Вот, скажи на милость, если бы он провел этот ебанный допрос по всем правилам, ваш Вяземский был бы уже обезврежен? — Если бы он провел допрос по всем правилам, Вязямский был бы уже убит! — А по-моему, во всём виноват ты. — Я? — это было уже через чур. Долгоруков мягко ткнул пальцем в солнечное сплетение, — обоснуй, пожалуйста. — Да всё просто. Ты же… — Слушайте, а может, хватит? — вскочив с места, Колос попыталась оттеснить Юлиана, — дело не в том, кто виноват, а в том, что совсем этим делать. — Нет, пусть говорит, раз начал! — на самом деле Елизар был и сам не прочь закончить этот дурацкий спор — вся его желчь ушла на Орловского, — но по глазам Белоозёрского видел, заткнуть тому рот уже не получится, — так в чём же по-твоему виноват? — Да хотя бы в том, что некому не рассказал про ту записку, которую тебе Герц подкинул. И в том, что попёрся патрулировать улицы на пару с Валькой. Почему нас всех не предупредил? Или хотя бы Пашку с Тонькой? Что думал, тоже крысы? — Ну, крыса тут одна, — Долгоруков сложил руки на груди и медленно выпрямился. Он и так был выше Белоозёрского, а теперь напоминал питона, готовящегося заглотить кролика, — и ты прекрасно знаешь, кто именно. — На меня намекаешь? — ложка вновь ударила о стеклянную стенку. В воздухе повисло противное «дзынь», — что ж, хорошо. Ну, а ты у нас кто? — А Долгоруков у нас князь, — это сказал Романов. Отлепившись от стены, он нехотя приблизился к остальным и встал рядом с Елизаром, — и Наташа права, давайте уже делом займёмся. — И то верно! — Белозёрский вдруг совсем миролюбиво улыбнулся. Поставив раздражавшую всех чашку на стол, он кивнул Долгорукову, — ну, что делать предлагаешь, а князь? Елизар стерпел новый укол. — А делать будем следующее: Колос, Третьякова, живо в Одиннадцатое подразделение. Там насидаете на Зорина, пускай заново вскрывает архивы и ищет всё, что хоть как-то может быть связанно с Герцем. Или с «Херзом» — смотря, как эти идиоты записали. Ты, Паш, начинай допрос. — С кем? — Павел выпучил глаза и, как показалось Долгорукову, покраснел. — С Плетницким и Заретовым, с кем ещё? Только, пожалуйста, по отдельности. Вот допросные листы, — Долгоруков взял со стола несколько листков, один из которых был заляпан кофейными разводами, и протянул Павлу, — если вдруг что понадобится, всё заранее разрешаю. Романов молча схватил листы. — Плесницкий в твоём кабинете, Заретов — через стенку. Иди. А ты, — взгляд устремился к Белозёрскому, — ты свободен. — Честь имею, — не прощаясь даже с Колос, Юлиан вышел за дверь. Если бы он работал на Елизара, Елизар с удовольствием бы его уволил. Оставшись в одиночестве, Долгоруков прижался спиной к стене. Маленький кабинет, заваленный ненужной мебелью — стульями и покрытыми медово-оранжевым лаком ящиками, — тонул в полумраке. Из окна уже глядела сгущающаяся темень. «Как быстро смеркалось» — подумал Долгоруков. Он взглянул на улицу, и понял, что виной всему тяжёлые, тянущиеся откуда-то со стороны Большой Татарской улицы тучи. На Москву не спеша надвигалась тьма, вот-вот готовая разразиться грозой.