Здесь оживает тьма

Дождь зарядил около девяти. Стиснув в зубах сигарету, Романов захлопнул форточку. От этого в тесном прокуренном кабинете стало как будто бы разом душно. Привычно запульсировала жилка на правом виске. — Ну что? Ещё не надумал говорить? — прижимая ладонь к пылающему теперь виску, Павел взглянул на Андрея. Плесницкий упрямо молчал. Поджав и без того тонюсенькие губы, он волком таращился на Романова. На второй час Павлу это всё надоело. Пользуясь полученным от Долгорукова разрешением, он было пригрозил «кардинальными мерами», однако большого толку предупреждение не принесло: «я уже все сказал» — только и удалось выдавить из Андрея. — Хочешь, чтобы тебе сломали пальцы на обеих руках, а вдобавок ещё и выбили зуб? — придвинувшись ближе, кивнул Павел. Но и на этот, обычно безотказный прием, Плесницкий лишь слабо пожал плечами. Мол, делайте со мной, что хотите. Романов громко выдохнул. Видит Бог, невозможно сломить того, кто уже сломлен. Около одиннадцати терпению Павла бесповоротно настал конец. Романов швырнул допросные листы на стол, а потом, велев запереть Плесницкого где-нибудь в карцере и поставить барьеры, пошел пить кофе. Теперь наступил черёд Заетова. И вот, захлопнув уже вторую форточку, Павел вернулся за стол. В кабинете было светло. Жёлтый свет люстры контрастировал со смолистой теменью за окном, в коридоре тревожно мигала неисправная лампочка. — По инструкции я должен ещё раз спросить твоё имя, — крутя в руках карандаш, Павел подавил ленивый зевок, — но как понимаю, настоящее ты мне не назовёшь, а потому перескочим этот пункт. Итак, когда и при каких обстоятельствах ты познакомился с Плесницким? — С Андреем? Так я же тебе рассказывал, — Женя улыбнулся и слегка подался вперёд, — на первом допросе, когда… — Ко мне обращайся на «вы». И что касается Андрея, то придётся тебе ещё раз повторить всё и с самого начала. — Хорошо. А почему к тебе… к вам, простите, на «вы» обращаться? Ведь когда мы с тобой… — тут Заретов покраснел и, опустив голову, совсем по-детски захихикал, — трахались, ты не был против неофициального тона. — Потому что ты на допросе, и то что случилось тогда, уже неактуально,— как можно суше процедил Романов. Женя, однако, не обиделся: — Окей. С Андреем я познакомился за несколько дней, — точно не помню, — до того, как он решился на встречу с Валентином Валерьевичем. Кажется, на Арбате. Слушай, а почему то, что у нас было, уже неактуально? — Возраст почемучки? — Павел опасливо покосился на приоткрытую дверь, — и на будущее: не стоит здесь поднимать эту тему. Так, сегодня четверг? — опустив взгляд, Романов заметил, что не проставил дату. — Пока четверг. Но минут через пять будет пятница. Ты так боишься, что тебя уволят за то, что ты тра… спал со мной? — Послушай, Женя, — чувствуя, что потихоньку теряет терпение, Павел глубоко вдохнул, — обсудим давай это позже? Сейчас я должен провести допрос. — Ты говорил. Но после допроса ты не станешь со мной разговаривать. Вы, извините. После допроса вообще неизвестно, что будет. — Женя… — Павел снова сделал вдох и не нашёлся что ответить. В виске пульсировала невидимая жилка. От усталости у Романова ломило спину. Павел потёр её тыльной стороной ладони и, прикусив десну, выпрямился. — Мне надо провести допрос, так что давай вернёмся к нему? Итак, рассказывал ли тебе Плесницкий что-нибудь про Вяземского? — Рассказывал, — Джесси напротив сгорбился над столом, опустив подбородок на сложенные руки, — мы когда с Андреем поговорили, он заплакал и во всем признался. — И ты не счёл нужным обратиться к нам? — Романов поднял бровь. Ужимка эта была искусственной и скорее запугивающей. На самом деле Павел ожидал подобный ответ. — Нет. Вы бы тогда арестовали Андрея. Но я уговорил его самому обратиться к вам. Вернее, лишь… — Заретов защёлкал пальцами в воздухе, стараясь подобрать нужное слово. Романов терпеливо ждал, вперив взгляд в бряцающие на тонком запястье браслеты. Синий, красный, деревянные бусины, фенечка, зелёный браслет. Вот тот цветной ещё пару дней назад валялся у Павла под кроватью. — Укрепил его в этом намерение. — И он тебя сразу послушал тебя? — Да. Мы вместе поехали в музей. Андрей пошёл за Валентином Валерьевичем, а я… — Что? — А я пошёл картины смотреть. Потом мне Андрей смс написал, что ждёт меня в аллее на Гоголевском, и я ушёл. — Хорошо, — Павел отложил карандаш. Допрос не клеился. Романов, впрочем, и не предполагал услышать что-нибудь новое, а потому, сам не зная зачем, попросил: — Расскажи ещё раз про то, о чём тебе говорил Плесницкий. Заретов задумался: — Ну… Андрей сказал мне, что его друг сильно болен, и что это очень похоже на наркотическую зависимость, только вместо кокаина — кровь. А потом сказал, что из-за его друга уже погибло несколько людей. — А он рассказал тебе, как именно Вяземский убивал своих жертв? — Да. Он, Вяземский, носил с собой такой большой кухонный нож. Он перерезал им горло… и пил кровь. Больше я ничего не знаю. — Ясно. Романов перевернул исписанный листок: — Ты сразу поверил Плесницкому? — Сразу. Он плакал. «Да что ты говоришь!» — Павел мысленно усмехнулся. Если бы он не знал Джесси, то решил бы, что тот держит его за дурака. — А сам Андрей к вам не пошёл, потому что боялся, — вероятно, догадавшись о следующем вопросе, продолжил Заретов, — он думал, что вы отведёте его в тот кабинет. И я понимаю Андрея. Вы простите, Павел, но вы ведь и меня не против там запереть. — Чего? — пропустив половину сказанного, Романов выпучил глаза. — Я имею ввиду, что вам бы тогда не пришлось объясняться со мной, — Женя широко и, что самое страшное, весело улыбнулся, — вы бы просто убили меня там и всё. Хотя, конечно, вы так делать не собираетесь. Но всё равно, плохая у вас должность. Людей калечите, а сами вон, крестик носите, — тут Заретов отколол следующую штуку: он вдруг перегнулся через весь стол и схватил Романова за тоненькую, поблёскивающую из-под расстёгнутого воротника цепочку. Павел, ранее не встречавшийся с подобной наглостью, замер на месте. Женя внимательно рассмотрел распятие. — А вы ведь на самом деле неплохой человек. Трусоваты немного, но это лечится. — Да что ты говоришь! — Павел медленно выдернул из рук Заретова крест, — зато ты, я погляжу, чрезмерно храбрый. А не приходило ли тебе в голову, что такими макарами действительно можно оказаться в том кабинете? — А за что? Я же ничего не знаю. — А вот как раз именно за это! Там все всё быстро вспоминают. И вообще я на твоём месте меньше бы болтал в пустую и больше бы говорил по делу. — Но вы не на моём месте, — Женя снова улыбнулся, и снова в этой улыбке не было и намёка на издёвку. Павла это почему-то разозлило. — Это так, — впиваясь рукой в подлокотник, Романов не спеша затянулся. Внутри всё клокотало. Павел едва сдерживался, чтобы не перейти на крик, — и я не завидую твоему положению. Может, ты ещё не понял, но ты не свидетель. Ты — подследственный. Подозреваемый. И не в краже конфет! Романов всё-таки сорвался. Нервы не выдержали. Он стукнул кулаком по столу, да с такой силой, что чашка рядом с Джесси подскочила, а ручка укатилась в другую сторону. Заретов вздрогнул. — Поэтому, — поднявшись, продолжил Павел, — если не хочешь оказаться кое-где, отвечай чётко и ясно. — Так у вас же вопросы закончились, — Заретов указал на допросные листы. Павел опустил взгляд, и с удивлением увидел, что Женя прав: — В любом случае будь добр вести себя нормально и не забывать, что я — следователь, а ты — подозреваемый. — Так у нас уже не получится, — Заретов провел пальцем по столешнице, как будто прочерчивая невидимую грань. Романов искоса посмотрел на него: — Специально меня доводишь? — Нет. Просто после того, что между нами было, вряд ли удастся разговаривать, как следователь и подозреваемый. А вот и последняя капля. — А что, позволь, между нами было? — снова сев за стол, Романов деловито подпёр подбородок кулаком, — нет, ты скажи, что между нами такого было, что мы теперь, на равных правах? Ну, переспал я с тобой разок, и что? — Вы не просто со мной переспали. Я вам нравился. Даже сейчас нравлюсь. — Ты так считаешь? А я бы в этом не был в этом уверен, или ты думаешь, что теперь тебе полагаются какие-то льготы? Женя промолчал. Романов встряхнул опросные листы, и стукнув их об стол, сложил ровной стопкой. За эти пять просвечивающих, пахнущих типографской краской бумажек, он хватался как за спасительный круг. Их можно было перелистывать, перечитывать, на крайний случай, мять. А ещё можно было щёлкать механической ручкой. Павел так и сделал, а затем вместе с чистым листком, протянул её Заретову. — На-ка, — сказал он так, будто до этого не грозил Заретову «подсобным помещением», — вот тут, — Романов указал на черную линию, — напиши имя, отчество и фамилию. А вот тут — поставь дату. — Сегодняшнюю или вчерашнюю? — Джесси поднял голову, — просто пока мы с вами беседовали, завтра уже наступило. — Ставь вчерашнюю. А дальше запиши всё, о чём тебе рассказывал Плесницкий. — Так я же уже сказал всё, — в зелёных глаз отразилось непонимание. Павел уточнил: — Нужно задокументировать факт того, что Плесницкий был в курсе состояния Вяземского. — А зачем? — теперь в глазах появилось настороженность. — Чтобы потом предъявить это Плесницкому, — а вот этого говорить не стоило. Заретов помрачнел и слишком уверенным для себя жестом отодвинул листок. — Нет. — Что значит «нет»? — Романов пододвинул листок обратно, но тот смялся, упёршись в прижатую к столу ладонь. — Я не хочу подставлять Андрея. — Ты меня не расслышал? Павел покраснел. Об окно барабанил дождь. Время от времени слышались раскаты грома, и хлипкие, ещё не распустившиеся листвой деревья озаряли белые вспышки. — Ты сейчас возьмёшь лист и напишешь всё то, что рассказал мне, — получилось грозно, но не убедительно. Романов почувствовал себя дураком. — А что будет, если я откажусь? — впервые в голосе Заретова послышался вызов. Женя выпрямился и посмотрел на Павла. Романов пожал плечами: — Ничего хорошего. Насчёт подсобного помещения, ты осведомлён, так что делай выводы. Что думаешь, не отправлю? — видя, что Заретов молчит, Павел опёрся обеими ладонями о столешницу, — ошибаешься. Так что не серди меня и бери ручку. — Извините, но я ничего писать не стану. — Да ты издеваешься! Романов отшатнулся от стола, будто бы обжёг руки. Делать было откровенно нечего. Заретов, должно, догадался, что все угрозы насчёт «подсобного помещения», пустой звук, а потому выход оставался один — отпустить Женю. И все же к этому, как ни взгляни, разумному решению, Романов прибегать упрямо не желал. Ещё десять часов назад, Павел не раздумывал бы ни минуты. Теперь же в Романове заговорила гордость. Гордость, задетое самолюбие и хроническая усталость. И тут Романова осенило. Был уже около часа ночи, а значит Сомов с Шуваловым давно разошлись по домам. Придут они, дай Бог, к двенадцати, и если Романов сейчас отошлёт Джесси в карцер, подпишет разрешение, а утром тихонечко заберёт его, ничего не случится. Впрочем, можно было сделать ещё проще — подписать разрешение и сразу же забрать его. — Пошли, — Романов схватил Заретова за запястье. Щёлкнул универсальный ключ, зажёгся свет. Бланк на разрешения радикальных мер, как и всегда, лежал поверх аккуратно сложенной стопки. — Вот смотри! Придвинув к себе всю стопку, Павел сгорбился над столом. Бумага скользила и как-то противно скрипела. Романов злился. Прикусив губу, он быстро поставил роспись: — Это приказ о применении радикальных мер. Что такое «радикальные меры», ты уже знаешь. — Ладно — Что «ладно»? Ты мне, то есть, не веришь? — Верю, — Заретов потёр глаза и без спроса опустился на стул, — я очень устал, и вы, наверное, тоже. Так что, если всё и так, и так случится только утром, может, отпустите меня спать? Тень, вертикально пересекающая кабинет, вздрогнула и закачалась у Павла в глазах. — Хорошо, — схватив трубку старенького стационарного телефона, Романов быстро набрал три цифры, — алло, Игорь? Спуститесь, пожалуйста, со Стасиком к Шувалову. Нужно подследственного забрать. Заприте на всю ночь под конвоем. Спасибо. — Ну, всё, — положив телефон, Романов наклонился к Заретову, — допрыгался ты. Сомов — не я, долго терпеть не станет. Так что либо ты завтра сам всё пишешь, либо… — тут Романов угрожающе хрустнул пальцами. Женя промолчал. Поджав губы, он косился куда-то в угол комнаты. Павел почти вплотную подступил к Заретову. — Что ты там бормочешь? — разрешение шмякнулось на стол. Романов прижал его ладонью. А через минуту за Джесси пришли, и Павел забрал листок, при этом, чуть не смахнув высокую стопку незаполненных бланков. Едва оказавшись на улицы, Романов разорвал несчастное разрешение. Дождь к тому времени зачастил с новой силой. Крупные теплые капли стучали по фанере на крышах, шины рассекали лужи, и грязные волны, пенясь, расходились по двум сторонам дороге. В этих, кажущихся в грозовой тьме чёрными, ручьях кружили облетевшие лепестки черёмухи. Прикрывая голову кожаным дипломатом, Романов то и дело оглядывался на Ордынку. Бывший особняк смотрел на него глянцевыми окнами. Только в двух помещениях, должно быть, ещё горел свет: в маленькой, оборудованной под комнату отдыха, каморке, где Игорь со Стасиком ежевечерне пили чай с бутербродами, и комнате-камере, где для Джесси было приготовлено отсыревшее одеяло. Но окна первой выходили на другую улицу, а во второй их не было вовсе.