Здесь оживает тьма

В Валентине с детства жила ожившая тьма, но не та о которой рассказывал Плесниций. «Ожившая тьма», время от времени просыпающаяся и портящая кровь, представлялась Орловскому чем-то вроде маленького головастика. Докучливого, но в целом безвредного. И чтобы ужиться с ним следовало лишь вовремя надевать крест, вовремя же снимать его, не трогать иконы и избегать церквей, особенно в середине месяца. Этот головастик перешёл к Валентину по отцовской линии. Род Орловских, углубляясь основательно, восходил чуть ли не к правлению Василия I, и там где-то на стыки двух веков, в буйном семейном древе затесалась побочная ветвь чёрных колдунов. Она-то и отравила остальные ветви. Правда, к тому времени, когда в родословной Валентина появилась фамилия «Орловские», отравленная кровь хорошо поразбавилась. А к середине двадцатого столетия и вовсе почти исчезла. И все-таки отравленная кровь не всегда приносила вред. В некотором роде она подпитывала Валентина. Вероятно, именно благодаря ей Орловскому не составила большой мороки заживить рану. Делал он это осторожно, втайне от врачей, и стоило медсестре войти в палату, Валентин точно ошпаренный, выдёргивал руки из-под одеяла. Медсестра и бровью не вела. За время работы в больнице она видала виды, и Орловский был далеко не самым худшим пациентом. Меж тем, стоило поторопиться. Валентину не терпелось выйти на работу. Не то чтобы в нём запоздало заиграла любовь к трудолюбию, Орловский боялся, что его уволят. Залечив рану до состояния, не вызывающего подозрений, Валентин подписал все надлежащие бумаги. Уже дома он растянулся на диване и принялся методично водить рукой над туго перебинтованными ребрами. От ладони исходило мягкое, слегка покалывающие тепло. Прикрыв глаза, Валентин шептал заклинание. Он выучил его наизусть, и губы немели от произносимых уже в сотый раз слов. Рядом ходила наевшаяся кошка. Валентин не видел её, но слышал тихое цоканье коготков по паркету. Кошка, меж тем, запрыгнула диван и, привстав на задние лапы, принялась сосредоточенно драть и без того разорванную обивку. — Дженни, брысь! — попытка не увенчалась успехом. На пол посыпалась желтая поролоновая крошка. К трём часам ночи, когда от раны оставался лишь небольшой след, Валентин написал Долгорукову: «Привет. Меня выписали. Завтра буду». Ответом было бесцветное «ок». Орловскому даже стало немного обидно. А впрочем, не уволил и ладно. К каким именно часа нужно быть на работе, Валентин предусмотрительно не уточнил. В итоге будильник прозвенел в одиннадцать, а уже в час Орловский подъезжал к Ордынке. Валентин, — спасибо Романову, — в общих чертах знал о последних событиях. Но едва переступив порог, понял что случилось нечто экстраординарное. Первое, что было откровенно странным — несвойственная Ордынке тишина. Второе — практический влетевшая в Валентина Третьякова. — Ой, Валька, извини! Рёбра не задела? — она поправила сползшие набок очки и тотчас перебила даже не успевшего открыть рот Орловского: — А у нас тут скандал! Представляешь, Пашка такого начудил! Ну, это ладно, потом. Иди сейчас к нему в кабинет, там тебя наш главгад дожидается. — Хорошо, — Орловский рассеянно кивнул, но вдруг нахмурился, — а чего Пашка-то начудил? С допросом что-то? — Если бы! Ладно, потом расскажу, а лучше — он сам, как очухается. А я побежала, — Третьякова взглянула на часы и рассеянно улыбнулась, — дел выше крыше. Спустившись в кабинет Романова, Валентин как и обещала Третьякова, обнаружил там Елизара. Долгоруков сидел, что-то сосредоточенно печатая на телефоне. — Ты уже в курсе, что случилось? — спустя полминуты монотонного клацанья, всё-таки поинтересовался он. Орловский пожал плечами: — Ты про Герца? — Ну, а про кого же ещё? — устало и явно с издёвкой. Похоже, дела у Романова взаправду оставляли желать лучшего. — В некоторой мере в курсе, — немного помявшись, Орловский подошёл к Елизару, — мне Третьякова сказала, что ты меня ждёшь. — Жду, — Долгоруков снова уткнулся в телефон. Чувствуя себя дураком, Валентин опустился на соседний стул. Елизар упрямо не поднимал голову. Лощеные пальцы беспокойно щёлкали по клавиатуре, губы раздраженно подрагивали. — Ты, надеюсь, Романова там не уволил? — Орловский искоса взглянул на Елизара. — Пока нет, но потом обязательно. По крайней мере, запрос на рассмотрение точно подам. — А за что же это? — За хулиганство. — За хулиганство? — чуть было не засмеявшись, Валентин вместе со стулом подвинулся ближе, — а я и не знал, что Романов у нас хулиган. — Ещё какой. Вот, как раз, его допросные листы проверяю. Ладно, — Долгоруков положил телефон и, подавив зевок, выпрямился, — не будем рассиживаться, времени и так в обрез. В общем, если вкратце, Герц объявился, и очень вероятно, что скоро нам понадобиться что-то вроде обряда. Или экзорцизма. Так что твоё выздоровление очень кстати. Помолчав немного, Елизар вновь взглянул на Орловского и будто бы через силу добавил: — Дело очень запутанное. — Больше, чем мы полагали? — Валентин в свою очередь тоже посмотрел на Елизара, но тотчас отвёл глаза. У Долгорукова была тяжёлая аура, — и насчёт экзорцизма… Так полагаю, мы уже выяснили, кто такой Плесницкий? — Нет. В этом всё и дело, — худая рука прижалось ко лбу. Долгоруков дёрнул безымянным пальцем и, видимо задев крупным перстнем кожу, поморщился, — Герц — хитрая мразь. Практически не сказал ничего. Только намекнул, что с этим Нелюдем просто так не справишься. — Я слышал, Герц рассказывал что-то про двадцать третье? — невольно Валентин засмотрелся на тёмный, кроваво-алый камень. Перстень был старинным, но не мутным. Вставленный в золотую, от времени потемневшую оправу рубин глянцево поблёскивал, ловя тусклый свет. — Двадцать третье — крайней срок. По идеи, именно двадцать третьего мы должны будем устроить засаду Вяземскому… Нелюдю… в общем, не важно, как его называть. А важно то, что как, когда и где устроить эту самую засаду, знает один только Герц. Тяжело выдохнув, Елизар сложил пальцы домиком и уткнулся в них лбом. — Зарь, а ты уверен, что за это время Герц не сбежит? — чтобы занять руки, Валентин подкатил к себе карандаш, лежащий рядом на тумбе, и принялся тереть его ластик, — вдруг он тебя обманул и уже улетел из России? — Если бы он планировал сбежать, — Долгоруков открыл один глаз и исподлобья покосился на Валентина, — он бы не стал вообще со мной связываться. Ну, а так, конечно, сложно что либо гарантировать. — А можно мне посмотреть ту смс от Герца? Елизар молча открыл телефон и протянул Орловскому. — Тут толком по делу — ничего. Так упражнения в изящной словесности. — А он больше с тобой не связывался? — пролистав сообщения вниз, Валентин вернул Елизару мобильный. — Думаешь, я бы молчал? Эх, жалко, что он ко мне подсел, а не к тебе. Я-то детектором лжи не обладаю, — на этих словах Орловский напрягся, готовясь к очередному плевку ядом, но неожиданно Долгоруков миролюбиво улыбнулся: — знаешь, походу, он нас очень хорошо изучил. Как думаешь, насколько мы отстаём? — Думаю, намного. Мне вообще начинает казаться, что изначально вся эта идея обратиться сюда принадлежала Герцу, а не Плесницкому. Ну, раз Герц не собирается сбегать. — Мне тоже. Плесницкий, кстати, упёрся и вообще отказывается отвечать на вопросы. — Да? Может, тогда мне с Андреем попробовать поговорить? Я-то с ним, как-никак, больше знаком. — Попробуй, конечно, — Долгоруков снова зевнул и, хрустнув пальцами, потянулся, — однако вряд ли он что-нибудь расскажет. — Сговор? — Скорее наитие. Твой Плесницкий только производит впечатление умного человека. А где тут у Романова чайник? Слегка приподнявшись, Елизар огляделся. — Если я сейчас не выпью хотя бы чая, то убью кого-нибудь. Орловский тоже огляделся и, не найдя чайника, развел руками: — Сломался, наверное. Но если хочешь, давай к тебе поднимемся? У тебя же, вроде был в кабинете. — Тогда уж лучше до Вольтера дойти. Тем более, поговорить надо. Не дожидаясь ответа, Долгоруков поднялся и направился к двери. Орловский, у которого ещё болел бок, со вздохом потащился следом. До Вольтера шли не разговаривая. Валентин измученно смотрел на собранные в аккуратный хвост волосы Елизара. Долгоруков, не оборачиваясь, быстро шагал мимо старинных церквей. Он вообще любил напустить таинственности, и молчал напоказ. Лишь очутившись в кофейне и заказав у молниеносно подоспевшего официанта латте макиато, Долгоруков выдохнул: — У нас в офисе крысы. Кто именно — я не знаю, и выяснять пока не собираюсь. Всё равно бесполезно. Но так или иначе, советую помалкивать и документы по делу Нелюдя без присмотра не оставлять. — Как скажешь, — Валентин в который раз подметил, что в Вольтере царила умиротворяющая атмосфера, и даже рожа Долгорукова в мягком свете матовых ламп не казалось такой постной, — тогда, кому можно доверять? Или скажешь, теперь все враги? — Всем нашим старожилам. Тоньке, Романову, Колос, Юльке, Сомову с Шуваловым, разумеется. А из одиннадцатого подразделения, думаю, Зорину и Понятовской. В общем всем, кто работает у нас больше десяти лет. Со стажёрами вообще поменьше болтай. — По идее Герц должен написать тебе завтра? — официант принёс заказ и поставил на стол две чашки. Валентин подтянул к себе ореховый, маняще пахнущий чем-то кремовым, капучино. Долгорукой попросил оставить одно меню. — По идеи, да, но там — кто знает. Меня вообще больше беспокоит, что он скажет. Или потребует. Ты же понимаешь, что приоритет на стороне Герца? Если конкретно разбираться, вообще выходит, что он нам одолжение делает. Открыв сделанное под книгу меню, Долгоруков потёр подбородок. — Не ел с утра, — скучающе разглядывая глянцевые страницы, сказал он, — и вроде бы не голоден, но слабость жуткая. — Прости, если давлю на больное, — Орловский промокнул губы салфеткой и, скомкав её, отложил в сторону, — но как ты собираешься ловить Герца? Я к тому, что если не удастся пробить номер телефона? — Не знаю, — Елизар перелистнул страницу. Его взгляд не был усталым, голос звучал спокойно. На мгновение Валентин даже подумал, что поимка Герца совсем не беспокоит Долгорукова, но тут он встретился с ним глазами. В самой глубине сузившихся зрачков сквозило что-то колкое и тщательно скрываемое. Это была тревога. Орловский прочувствовал её настолько явственно, что почти перенял. — То есть, ты планируешь его отпустить? — самым безмятежным тоном спросил Валентин. — Ни в коем случае. После того, как всё успокоится с Нелюдем, возьмёмся за Герца. А это уже было стопроцентным враньём. Видно, Долгоруков действительно был не высокого мнения о Валентине, раз врал настолько открыто. — Ну, хорошо, — Валентин снова не подал виду, — так, а что с самим Вяземским? Полагаешь, понадобятся обряды? — Уверен, — Долгоруков вынул из вазы веточку искусственной лаванды и зачем-то положил перед собой. «Нервничает, — подумал Орловский, — вот и не знает, куда руки деть». — Для этого не нужна врождённая магия, а значит, двадцать третьего обряд вполне себе прокатит. Единственное, надо понять, требуется просто обряд или именно экзорцизм? — Экзорцизм сработает только в том случае, если Вязямский одержим. — Не удивлюсь, если это так. Ну или, по крайне мере, близко к этому, — вновь подозвав официанта, Елизар ткнул пальцев в картинку с салатом и попросил повторить латте, — ты же заметил, что Нелюдь не многим лучше поднявшегося? Ножом его не возьмёшь, неадекватен, когда голоден. От зомбака его отличает разве что крупица мозгов, да и та весьма условная. — Значит всё-таки неудачный обряд? — Орловский незаметно потер вновь заколовший бок, — хотя, зомбаком он в любом случае не может быть. Поднявшиеся, всё-таки, мертвецы… И тут Валентина осенило: — Хотя, слушай, на самом деле, может, он и есть мертвец! — С чего бы это? — Долгоруков опустил чашку. — Мне Плесницкий, когда мы в музее были, сказал кое-что. Не знаю, помнишь ли ты, но я рассказывал, — теперь взять веточку лаванды захотелось Валентину, — в общем, мы остановились у Брейгеля, — ну знаешь, этот зимний пейзаж с конькобежцами, — Плесницкий начал рассуждать что-то насчёт живописи, ренессанса, прочей лабуды, а потом вдруг сказал, что эта картина напоминает ему мертвеца, притворяющегося живым. Я вот, думаю, может, эта его фраза вовсе не к Берейгелю относилась? — Вполне возможно, — Долгоруков одобрительно улыбнулся, — это, кстати, многое бы объяснило. И вот ещё, кстати, что хотел сказать по этому поводу. А что если на Вяземском и Плесницком разные обряды проводили? Плесницкого оживили, а Вяземского, скажем, подняли? — Так мы же вроде решили, что он на поднявшегося не похож? Впрочем, — Валентин на мгновение задумался, защёлкав пальцами, — ну, точно! Были ведь случаи, когда поднявшийся какое-то время вёл себя нормально. Помнишь, три года назад, тоже недалеко от Поварской?.. Долгоруков наставнически кивнул. То, что поднявшиеся могли сохранять какое-то время человеческое «нутро», не являлось тайной, хоть и случалось редко. Дело было, скорее, в медицинских причинах. После смерти мозг продолжал работать на автопилоте. Да вот загвоздка — длилась это в лучшем случае неделю. — Полагаешь, Герц сначала поднял Вяземского, а потом провёл над ним повторный обряд, чтобы тот не обезумел? — спросил Валентин. — Полагаю — да, — в эту минуту Елизару принесли его салат. Долгоруков поблагодарил официанта и взялся за вилку — но, в общем-то, это не так важно. Главное, чтобы Герц знал, как изничтожить своё творение. Конечно, Нелюдя, если что, можно будет сжечь, но, — Долгоруков крутанул запястьем, — сам понимаешь, столько мороки выйдет. Да и где его сжигать? За город вывозить, если только. Валентин вздохнул. Сам он никогда никого не сжигал. Больше того, он никогда никого не убивал. Стрелял пару раз в поднявшихся. Но поднявшие-то не живые, а тут… Убивал ли когда-нибудь Долгоруков, Орловский спросить не решился. — Как тебе кажется, Вяземский уже окончательно спятил или ещё понимает что-то? — взяв протянутую Елизаром вилку, Валентин наколол на неё масляно блестящий лист. — Смотря, что ты имеешь ввиду. То, что его выслеживают, он, естественно, осознаёт — иначе на кой ему прятаться? Но это как у животных, на интуитивным уровне. Думаю, вряд ли он лучше медведя. Елизар мягко улыбнулся, словно разговор шёл о семейных ценностях. На мгновение Орловскому вспомнился тот старый Долгоруков, который сидел на кухне с его отцом и помешивал разбавленное кипятком варенье тоненькой чайной ложкой. — У меня, кстати, насчёт Нелюдя одна мысль есть, — улыбка стала привычно хищной, — вот подумай, не зря же Герц за четыре дня до двадцать третьего объявился, то есть, впритык практически? Уверен, это для того, чтобы нас во времени ограничить. Герц, кстати, сам в этом почти признался. А знаешь, что это значит? — Что? — А то, что мы и без помощи Герца сможем допетрить, как убить его чудище! Этот идиот полагает, что если я буду ему обязан, это что-нибудь изменит. Уповает на мое благородство! — Долгоруков тихо и желчно рассмеялся. В подобные минуты он казался истинно настоящим, и это даже не вызывало отвращения. В конце концов, что поделать, если человек с головы до пят сволочь? Валентин тоже улыбнулся и подцепил вилкой маленький, разрезанный на две части помидор. Помидор оказался блаженно солёным и водянистым. — Я снова подал запрос в архивы. Плюс, позвонил парочки специалистов, попросил проанализировать поведение Вяземского. Не знаю, выйдет ли что-нибудь, но лишним точно не будет. Ну а тебе, — Долгоруков поправил выглядывающие из-под притушенно-вишнёвого пиджака манжеты и кивнул Валентину, — поручаю проштудировать все книги по экзорцизму, которые только у тебя есть. — За три дня — это сюрреализм, Зарь. — Так и быть. Тогда обрати особое внимание на изгнание духов и заключение в круг. Нам это, скорее всего, пригодится. — Упаси Боже, — Орловский взял ещё один помидор, — кстати, не думаю, что Вяземский бесноватый. Но ты прав, лучше быть готовым ко всякому. Воцарилось тишина. То самое ужасающее молчание когда обоим нечего сказать, но сказать что-то мучительно требуется. Елизар молчал, потому что, как полагал Валентин, не знал, что делать и отчаянно не хотел в этом сознаваться. Валентин молчал, потому что он не мог проводить обряд. Проводить обряд означало — отдавать часть своей силы, лить святую воду, раскуривать ладан. Орловский этого просто на просто не выдержал бы. Рана на рёбрах, и та до сих пор не зажила. Но и рассказать обо всем Долгорукову он не мог. «А вдруг уволит?» — опасение само по себе глупое, то и дело всплывало в голове. Увольнять Долгоруков Валентина не стал бы да и не смог бы. Но выходные больнице и третий день не спадающая температура добили нервную систему. Здраво мыслить у Орловского не получалось. Не получалось при всём его желании, и всё же одно Валентин осознавал ясно: провести обряд в таком состояние у него не получится. — А ты экзорцизм-то проводить сможешь? — в который раз будто прочитав мысли, Долгоруков пододвинул тарелку ближе к Орловскому, — ты же, как-никак, ранен был. — Я-то? — Валентин улыбнулся и бодро тряхнул кудрявой, отросшей у корней, шевелюрой, — обижаешь, Зарь.