Здесь оживает тьма

В зеркале отражалась часть кабинета и вьющаяся ветвь, подвешенного к потолку сциндапсуса. Павел не глядел на своё отражение. Прижавшись лбом к стеклу, он тёр и тёр подставленные под плотную струю ладони. Вода стучала о жестяную раковину, Романов щурил глаза. Та маленькая клякса, которую он посадил, сломав ручку, уже давно исчезла. Не было даже синеватого следа, обычно остающегося после чернил, но Павел упорно намыливал покрасневшие от горячей воды руки. — Господи за что… Этим утром Романов проснулся поздно и сразу, даже не завтракая, поехал в офис. Ему не терпелось закончить с допросом. — А где наш заключённый-то? — столкнувшись в дверях с Сомовым, Павел кивнул на пустой стул. Он не нашёл Заретова в камере и решил, что Женю вызвали на повторную дачу показаний. — Какой? — Сомов сощурил глаза и потёр красноватое, чуть заплывшее веко. — Которого я вчера в камере оставил. Или у нас несколько арестантов? — Рыжий что ли? Так ты же… — Сомов сипло закашлялся, — ты же сам приказ на допрос с радикалкой оформил. — Не понял, — на мгновение Романова прошиб холодный пот. А не перепутал ли, он часом, бумаги и не прихватил ли вместо приказа какой-нибудь другой листок? Но тут Павел вспомнил, что перед тем, как бросить разорванный приказ в урну, ещё раз проверил его, — какой допрос, Кость? — Да тот самый, — Сомов снова потёр глаза. Сегодня он выглядел паршивее обычного, даже перегаром несло как будто сильнее, — который ты мне на столе оставил. — Я тебе ничего не оставлял, — чувствуя, как в горле набухает комок, Романов втянул носом воздух. — Ну как это «не оставлял»? Вон, на секретере у меня лежит. — Да не может такого быть! — Смотри сам, — раздражающе медленно развернувшись, Сомов так же медленно поплелся к большому дубовому бюро. Романов нерешительно шагнул следом. Ситуация была откровенно абсурдной: на секретере у Сомова ничего не лежало и не могло было лежать. — Да вот же он, — зашуршала бумага. Тонкий просвечивающий листок колыхнулся в воздухе, и Павел вздрогнул, узнав собственный почерк. На долю секунды у Романова закружилась голова. Неужели кто-то проследил за ним, вынул этот злосчастный приказ из урны и вернул его в кабинет? Но нет. Романов точно помнил, что порвал листок. И тут только Павел заметил, что чернила вовсе не синие, а чёрные. Да и не чернила это были вовсе. Копирка! Вот что вчера скрипело под бумагой. Взгляд сам скользнул к столу. Чёрный полупрозрачный квадрат покоился поверх аккуратной стопки. Павел вспомнил, что Сомов постоянно использовал копировальную бумагу, когда требовалось несколько копий. Дьявольский пазл разом сложился. — Где сейчас Заретов? — невесть зачем выхватив приказ, выпалил Павел. Сомов нехорошо усмехнулся. Господи Боже, как боялся Романов этой усмешки. — Известно, — усмешка переросла в улыбку. Косую, мерзкую. Павлу невыносимо захотелось съездить по морде по ни в чём не виноватому Сомову, — в подсобке на дознание. Допрос как час уже идёт, — тут Сомов гадко причмокнул языком, как бы изображая звук ломающихся костей. Павла передёрнуло. — Остановить! Быстро! — Разрешение Долгорукова нужно. — Какое ещё «разрешение»? Останавливай допрос! — Да говорю же: без разрешение никак. Долгоруков в кабинете, как раз, у тебя, кажется. Иди, поднимись к нему и попроси, чтобы подписал. Бланк тебе сейчас распечатаю. Сомов наклонился к включённому компьютеру и неспеша щёлкнул пару клавиш. Тут же громко зажужжал принтер. Романов, как заворожённый, уставился на медленно, — издевательски медленно! — выползающий листок. В эту минуту Заретову могли что-то ломать. Сомов, меж тем, вынул листок и протянул Павлу. — Вот. Две графы заполнить надо. Молча вырвав бумагу, Романов вылетел в коридор. Взбегая по лестнице, Павел невольно прислушивался к шуму. Не донесётся ли до него глухой стон? Впрочем, Павел лучше кого бы то ни было знал, что это невозможно. Звукоизоляция в подсобном помещении надёжная. Да и не стонали за стенами подсобки. За ними выли, орали в голос. — Зарь, ты тут? Толкнув дверь, Павел осторожно протиснулся в свой же кабинет. Долгоруков курил у окна. — А, ты, Паш? — обернулся он, — а я тут тебя дожидаюсь. Надо решить, что всё-таки нам двадцать третьего делать. — Зарь, здравствуй, — Павел запнулся и, поняв, что не знает с чего начать, совсем несолидно сжал полу длинного пиджака, — тут такое дело, я вчера по дурости… — он снова замолк и опустил глаза, — в общем, я случайно подписал приказ на применение «радикальных мер». Не мог бы ты отменить? — То есть, как это «случайно подписал»? — меж аккуратных бровей зазияла тоненькая морщинка. Проигнорировав просьбу, Елизар затушил сигарету. Павел замялся: — Я его припугнуть хотел… — Заретова? — Да. — А зачем? — Он показания писать отказался, — Павел выдохнул. Не желая глядеть на Елизара, он уставился на носки своих начищенных ботинок. Те матово блестели, ловя свет невесть на кой включенной люстры, — письменные показания формально и не требовались на самом деле. Это я вспылил. Понимаешь, устал сильно, до этого Плесницкого несколько часов допрашивал… — В смысле? — теперь морщинка исчезла, и правая бровь поползла на лоб. Елизар сложил руки на груди, — он сказал что-нибудь? — Да. Он рассказал, что Плесницкий был осведомлён о состояние Вяземского. Подпиши запрос на отмену радикальных мер, пожалуйста. Романов во второй раз протянул Долгорукову лист. Елизар взглянул на него и, к огромному облегчению Павла, взял. Но вместе с ним взял и копию разрешения. — Ты тут пишешь, что Заретов подозревается в пособничеству по делу нелюдя. Это правда? — Да нет, конечно, — беспомощно улыбнувшись, Романов поправил удушающий его галстук, — это я так написал, чтоб припугнуть немного. — Ты уверен? — Естественно. Заретов не знает ничего. Да если бы и знал, думаешь, я бы не почувствовал? — Орловский тоже уверял, что почувствует, и что вышло? — а вот это дурной знак Мысленно матюгнувшись, Романов как можно вежливее уточнил: — Хочешь, чтобы я повторно допросил Заретова? — Зачем? Допрос уже идёт. — Не понял, — Павел моргнул. В попыхах, он даже не подумал, что Долгоруков может отказать. Он предполагал, что Елизар разорётся или начнет грозить увольнением, но отказ!.. это было слишком даже для Долгорукова. — Допрос ведь с «радикальными мерами», в подсобке! Там не допрашивают, там пытают! — Меня тоже пытали. И ничего — выжил. Положив отданные Романовым листы на подоконник, Долгоруков уткнулся в телефон. Серый экран засветился искусственно-голубым светом, что-то тихо клацнуло. — Ты сейчас шутишь, наверное? — Романов подступил ближе, — если да, то прекращай, пожалуйста. Заретова уже час пытают, и… — И что он до сих пор ничего и не сказал? — Я не спрашивал, но дело… — А что ж ты не узнал? — Елизар зевнул, а затем с каким-то дьявольским садизмом ухмыльнулся: — А впрочем, если бы и сказал, мне бы давно доложили. Ведать, плохо «пытают». От этого захотелось ударить уже Елизара. Да не просто съездить по морде, а схватить за волосы и со всей дури стукнуть лицом об стол. Так, чтобы матово-зелёное стекло зазвенело и пошло крупными белыми трещинами. — Зарь, — сжимая ладони, Павел сделал глубокий вдох. Главное не сорваться, главное оставаться спокойным, — Заретов ничего не знает, а что знал — уже рассказал. Подпиши, пожалуйста, запрос на отмену. — Если он правда ничего не знает, — Елизар искоса взглянул на Павла, — то ему ничего и не будет. Сомов и Шувалов не дураки. — Сомов и Шувалов— мясники. Они забьют его без всяких разбирательств. Сам ведь прекрасно знаешь! — Я знаю только то, что твой Заретов отказывается помогать следствию. Вот, — Долгоруков опять сгрёб бумаги и пихнул их Романову, — разрешение верни Сомову, а свой запрос можешь смыть в унитаз. Это была последний капля. Павел взял два листка, как-то хмуро покосился на Елизара, а потом сделал то, чего ни в коем случае делать не следовало. Он медленно разорвал разрешение на восемь равных частей и швырнул их Елизару в лицо. Долгоруков дёрнулся и захлопал глазами. Один из обрывков запутался у него в волосах, другие — разлетелись по полу. — Романов, ты ахуел?! — не своим голосом взвизгнул Долгоруков, — ты себе что позволяешь? Чтобы тебя уволили хочешь? Хочешь, чтобы… — Увольняй, — Павел улыбнулся. В первые в жизни он чувствовал себя настолько уверенно, — можешь заявление на столе оставить. И не спеша развернувшись, Павел вышел за дверь. Только там, в коротком прогале коридора, Романова захватила паника. Сначала, сбегая по лестнице и одновременно стараясь подсчитать, сколько времени заняла перепалка, Павел был готов всеми правдами и неправдами вломиться в подсобку. Но вот где-то на середине пути, ступени так на двадцатой, готовность эта как будто бы сдулась и поубавилась. В голову закралась трусливая мысль: дверь так просто не выломаешь, а если и выломаешь то, что дальше? Ко времени, когда Романов добежал до второй лестницы, ведущей вниз и упирающейся аккурат в серую дверь подсобки, он уже твёрдо знал что никого похищать не будет. Остановившись, Павел прижался головой к стене. От подсобного помещения его разделяло всего восемь ступеней. Романов ступил на первую, но тотчас отшатнулся. При мысли, что припав к прохладной, обманчиво хлипкой двери, он услышит что-нибудь, — крик или грохот, не дай Боже, хруст, — Романова затошнило. Павел судорожно выдохнул, протёр лоб, хотя тот был сух и холоден, а затем, простояв так ещё секунд двадцать, развернулся и зашагал прочь от треклятой подсобки. Романов убегал. Не дезертировал, не предавал, а именно убегал. Прочь отсюда, прочь от всего, что болит! Запершись в пустующем кабинете, на удачу, находившемся в противоположном конце здания, Павел упал на стул и крепко, что есть мочи, сжал забытую кем-то ручку. Сейчас, должно быть, Заретову ломали пальцы. Или нет. Уже руки. Это в том случае, если Женя вообще ещё жив. Романов представил, как Сомов с Шуваловым неуклюже стаскивают Заретова со стула и после запихивают в целлофановый мешок. — Твою ж... Оглушительно громко треснул пластмассовый корпус, и вязкие сине-чёрные струи забрызгали пальцы. Павел перевел взгляд на испачканную ладонь. Господи, как же повезло, что чернила были именно синими. Чувствуя, как что-то трескается и в нём самом, Романов встал с места и, пошатываясь, подошёл к находившейся прямо в кабинете раковине. Первые три секунды он просто глядел на воду. А потом вдруг схватил мыло и неистово, точно обезумев, начал теперь им ладони. Голубоватая пена стекала вниз по раковине. Через пять минут она стала белой. А ещё через пять пятна оставались только на насквозь промокшей манжете. И тут с Павлом приключилась ещё одна перемена. «А может, не стали они его пытать? — вдруг подумалось Романову, — ну, конечно. Слишком уж долго идёт допрос. Если бы Сомов с Шуваловым пытали Заретова, то угробили бы за полчаса, а тут уже полтора прошло! Да и с чего я вообще взял, что они его мучить станут? Так, дай бог, руки заломят руку и подзатыльников надают. Правильно Долгоруков сказал: Сомов и Шувалов не дураки». «Нет, дураки» — возразил сам себе Павел, почему-то другим голосом. Хрупкая стена доводов вроде бы разума, а вроде бы трусости рухнула. Но на её месте тотчас возникла другая, ещё тоньше и ещё безнадёжнее: «А что ты можешь сделать? — все так же сам себе говорил Романов, пялясь в испачканный в чернилах стол, — ну, вот что ты на данный момент можешь сделать? Да, Заретова сейчас убивают. Да, в этом виноват ты. Но разве Заретову теперь поможешь? Да и если разбираться по хорошему, он сам виноват. Не упёрся бы с вопросом, всё бы в порядке было». — Дверь не выломать, — невесть кому сказал Павел. Он перевёл взгляд на окно и увидел, что на улице солнце. Утром было пасмурно, вчера всю ночь громыхала гроза, а сейчас вот светит… Вон, небо голубое, листики зелёные. Невольно Романов вспомнил, как ещё недавно прятался с Заретовым за голым кустом, пытаясь незаметно распить вино. Кажется, это было в апреле. Да-да в фонтане ещё лежал снег. Женя сидел в своей тоненькой курточке, а Павел, прихлёбывал из завёрнутой в целлофан бутылки. Господи, когда же всё пошло кувырком? — Фуф. Ну, наконец-то, я тебя нашла, — дверь распахнулась и в кабинет заглянула Третьякова, — весь офис оббегала, — а потом вдруг нахмурилась, — а чего ты кислый такой? Твой этот вчера что-то сболтнул всё-таки? — Да не в этом дело, — Романов даже не счёл нужным отпираться, — это я вчера кое-что накуролесил.