Здесь оживает тьма

У Андрея было два пути — остаться под тёплым крылом Герца или бежать прочь от всей этой теплоты и удушающей его заботы. Да только вот бежать пришлось бы уже одному. За десять с небольшим лет они с Вяземским сбегали больше дюжины раз. Обычно Герц первым находил их. Но появлялся Флориан Флорианович лишь самую последнюю минуту, когда дверь под кулаками обезумевшего Эрнеста уже едва держалась, а Андрей в страхе подпирал её всем, чем только придётся. Это следовало расценивать так: никуда вы от меня не денетесь, а ежели и денетесь, то не протяните в одиночку. А вот в теперь Андрею самому пришлось привести Герца. — Ох, недоглядел. Господи, помилуй. Что ж за напасть… Тело, распростёртое на полу, пролежало в их комнате четыре дня. Вяземский даже не потрудился спрятать его, лишь прикрыл простынёй, и первое, что увидел Андрей, в попыхах перескочив через порог, натёкшую на щербатые половицы лужу. За всем произошедшем, Плесницкий совсем позабыл насколько ужасающем было зрелище. Захотелось забиться в угол и крепко, до пляшущих пятен, зажмурить глаза. Но каждый раз, стоило Андрею сомкнуть веки, в голове возникала повторяющаяся картина: сначала бледное после мороза лицо молодого почтальона, а следом сверкнувшее лезвие, кровь, хлынувшая по синей ткани форменного сюртука, и разлетевшиеся в разные стороны конверты. Но страшнее всего — жадно припавший к ране Вяземский. Андрей тогда насилу оттянул его, и потом, поняв с ледяным ужасам, что почтальон мёртв, снёс за дом весь свой нехитрый обед. Плесницкий плакал и блювал, упираясь озябшей ладонью в шершавую стену. Ему было жутко, что кто-то прознает про то, что случилось, что его арестуют, сошлют, а то и повесят. Могли же повесить? Но больше всего пугал Вяземский. Пугал он Андрея и теперь. Подняв голову, Плесницкий заметил, что Эрнест прямо в валенках и тулупе сидит на кровати почти так же, как сам Андрей — вжавшись в угол, обхватив согнутые колени руками. — Ты бы хоть тело убрать удосужился! — Герц хмуро взглянул на Эрнеста. Плесницкого поразило, что Флориан Флорианович ни словом не обмолвился о самом факте убийства, а только возмутился, что Эрнест не спрятал труп. — А если бы зашёл кто? — Да не было никого, — голос Эрнеста отозвался глухо и простуженно. Андрея передёрнуло. — Ну, а ежели б зашёл? Почтальона-то, поди, уже ищут! А кровь, как с пола оттирать собираешься? Скажешь, руку порезал? Ковёр постелешь? Вот, — вытащив из внутреннего кармана маленькую склянку, Герц протянул её Вяземскому, — сделай два глоточка. —Мне не нужно уже. — Всё равно выпей. Мало ли там что. Я бы больше намешал, да торопился. Вяземский нехотя подчинился. Герц забрал наполовину пустую склянку. — Значит так, — сказал он, оборачиваясь на замершего, боявшегося даже дышать Андрея, — сегодня ночью вы вдвоём уезжаете вместе со мной. А пока из дома ни ногой! Тело я беру на себя. Ну-ка, подмоги перетащить. Давя подступившую тошноту, Андрей поднялся и схватил труп за сапоги. Перед глазами на мгновение поплыло, Плесницкий сделал глубокий вдох. Волоча почтальона к кровати, Андрей старался не смотреть на пол. Ему казалось, что всё вокруг заляпано кровью. На деле же по середине темнело лишь небольшое пятно. — Ковёр со стены снять и закрыть, — глядя на него приказал Флориан Флорианович, — письма и сумку — сжечь. После Герц ушёл и вернулся только под вечер. Всё это время Андрей просидел в коридоре. Оставаться один на один с Вяземский он не то чтобы боялся — не мог. Эрнест в его глазах вдруг превратился в какое-то отвратительное гадкое чудовище. В зверя, в змея, во всё, что угодно, но только не человека. А вот Герца, кажется, ничего не смутило. По возвещению он вместе с двумя разбойничьего вида мужиками замотал тело в простыню и вынес его с черного хода. Потом, вернувшись уже в полном одиночестве, приказал: — Там у подъезда к дому повозка ждёт, собирайтесь и полезайте. Андрей, которого до сих пор колотило, послушно накинул тулуп. Он первый залез в повозку, а следом вышли и Флориан Флорианович с Вяземским. Ехали молча. Повозку трясло, в прогале меж опущенными шторками мелькали однообразно-белые поля и редкие ели, напоминающие мачты гниющих на пристани кораблей. Только на втором часу езды, когда Эрнест задремал, Андрей осмелился, наконец, спросить: — А что теперь будет? Герц удивился: — А что будет? Уедем мы и забудется. — Как это так «забудется»? Он же, — Андрей взглянул на Эрнеста. Тот спал, склонив голову к обитой чем-то мягким панели, — он же человека убил. — Ну мало ли что случается, — Герц по-отечески улыбнулся. От этой улыбки Андрею сделалось одновременно и жутко, и спокойно. Впервые за долгое время Флориан Флорианович разговаривал с ним не хмурясь и не ругаясь. Но так легко отмахнуться от чужой смерти… — Ты, голубчик, не беспокойся, тело не найдут. Мы его в речку кинули. А ежели и найдут, то решат, что почтальон тот на разбойников нарвался. Кошель-то мы у него вытащили. И снова на губах Герца появилась улыбка. Чтобы перевести разговор Андрей указал на Эрнеста: — Почему с ним происходит такое? Вы же говорили, что это не надолго, лекарствами поили, а он все равно… — Всему нужно время. А происходит с Эрнесткой такое, потому что вы от меня сбегаете. Не сбежали бы, не помер бы почтальон. И как он его только к себе заманил? Хорошо, хоть у всех на глазах не напал. — Да, хорошо. Андрей отвернулся. Позже, по возвращению домой, в захудалую усадьбу Герца, Андрей ещё два дня не заговаривал с Вяземским. Тот и сам избегал его. Даже во время обеда сидели молча. Говорил один только Флориан Флорианович. Громко, весело, по своему обычаю. Но чувствовал Плесницкий — весёлость эта была напускной. Про несчастного почтальона, который, теперь покоился на дне реки, как будто бы все позабыли. Сам Андрей тоже старался не думать о нём. Это было чем-то на подобии негласного соглашения. Первым молчание нарушал Эрнест. К концу второго дня, когда Герц ушёл спать, Вяземский сам подошёл к Плесницкому: — Ты меня, конечно, теперь презираешь? — он присел на край канапе рядом с Андреем и ни то грустно, ни то насмешливо улыбнулся. — Нет, — Андрею вдруг стало невыносимо страшно. Он по-прежнему не боялся Вяземского, но боялся смотреть на него. Нестерпимо захотелось отодвинуться, забиться в угол, в конце концов, встать и уйти. Вяземский как будто почувствовал это. — Я такой не всегда буду, — он понуро склонил голову и закусил губу. — Я понимаю, — Андрей тоже отвёл взгляд. — И на тебя с Герцем, ежели ты вдруг решил чего, не нападу. Ты не думай, я на своих не бросаюсь. Иначе бы я тогда не на почтальона этого кинулся, а на тебя. — Да не в этом же дело! — у Плесницкого дрогнул голос. Верно, сейчас он должен был посмотреть Эрнесту в лицо, да вот храбрости опять не хватило. — Не в этом дело, — повторил Андрей уже тише и едва не всхлипнув, — вы вот извелись все из-за этого убийства, а саму суть, что человек умер, упускаете. Будто вам всё равно на него, лишь бы вас не поймали. Теперь же и вовсе притворяетесь, что ничего не случилось. А он лежит там мёртвый где-нибудь в озере, и никто не узнает, что с ним случилось, не похоронит по-человечески. — Да всё я понимаю, — Вяземский потёр лоб и протяжно вздохнул, — мне самому его жаль. Я Герцу об этом сказал, а он посмеялся только: «ну, помолись за него, ежели жалко». — Ты его нарочно для этого в дом зазвал? — Андрей поковырял маленькую дырочку на выцветшей обивки. Этому канапе было больше шестидесяти лет. — Да, — Вяземский кивнул, — меня тогда подменили будто. Я так крови хотел, что только о ней и помышлял. Думал, если не выпью, помру на месте. А тот почтальон… Я разговаривал с ним несколько раз. Он меня знал. Я его выпить настойку позвал, мол холодно, а ему ещё полдня ходить. Пока говорил, если сдерживался. Всё на шею ему глядел. Боялся даже, заметит. А как в комнату прошли, аж перед глазами помутнело. Ты знаешь, я даже вкуса крови не помню. — Господи! — Плесницкий вскочил, но не ушёл. Ему было жаль Эрнеста, и в тоже время он не хотел да и не мог находиться с ним рядом. Находиться рядом с Вяземским было подобно тому, что сидеть рядом с трупом в анатомическом театре. Знаешь, что труп не встанет, а всё равно боязно. — Ты меня ненавидишь? — прямо спросил Эрнест. — Нет. — Презираешь? — Ну, ты же не виноват, — открыто сказать «да, презираю» у Андрея не повернулся язык. Да и не презирал он его на самом деле. — Виноват — не виноват, а человека загубил, — Вяземский встал и отряхнул суконный мужицкие штаны. Помолчав с пару секунд, он кивнул Плесницкому, — ладно, пойду, что ли, дров наколю. А то совсем околеем тут. Андрей остался один в скудно освещённой гостиной. В эту гостиную, нелепой анфиладой переходящую в другую комнату, его впервые вывезли на кресле больше полвека назад. С тех пор здесь мало что поменялось: те же кресла, те же выкрашенные жёлтым стены. Разве что обивка поизветшала и осыпалась краска. А может, так и было с самого начала. Андрей помнил, что тогда была весна, и что его колотил озноб. Теперь его вновь трясло. Всё тот же колючий с трах неизвестности стискивал горло и разливался по грудной клети.