Здесь оживает тьма

Долгоруков позвонил вечером. «Герц написал. Если ты уже уехал, возвращайся срочно». Голос звучал привычно сухо, и всё же Валентин уловил знакомые торжествующие нотки. Ага, значит новости всё-таки хорошие. Орловский к тому времени только вышел с работы. Небо потухло, и ленивая темень не спеша расстилалась по улице. Жужжали автомобили, зажигалась подсветка на рекламных щитах. Где-то вдалеке, за спускающейся с холма улицей, ещё догорали последние солнечные лучи. Они отбрасывали рыжеватые блики и отражались на пыльных окнах Ордынки. В мгновение развернувшись, Валентин взбежал на крыльцо. Сам он тоже разволновался. Наконец-то забрезжила пускай смутная, но надежда, что все это, — бесконечный недосып, ночные дежурства, кислый кофе и дети с разорванными шеями, — закончится. И всё-таки одна мысль, мухой кружащая на периферии, не давала покоя. Валентин не без оснований опасался, что не сможет провести обряд. Особенно двадцать третьего. Особенно с не до конца зажившей раной. Полагаться же на Наташу было заведомо глупо, хотя и соблазнительно. Колос давно не колдовала, а кто знал, что могло пойти не так? Именно поэтому Орловский втайне надеялся, на какие-нибудь проволочки со звонком Герца. Вернувшись в подразделение, Валентин, к удивлению своему, не застал никого. Орловский отчего-то был уверен, что соберётся вся компания — Романов, Третьякова и, собственно, сам Елизар. Но кабинет был закрыт. Свет горел только коридоре. Слабенькая лампочка мигала из-за неплотно вкрученного патрона. Тогда ещё раз, черт знает на кой, дёрнув ручку, Орловский набрал Долгорукову. — Приехал уже?— что-то кислое в интонации резануло по ушам, — замечательно. Спускайся. Я жду у главного входа. Что ж, спускаться — значит спускаться. Валентин вновь выскочил на улицу и почти лоб в лоб столкнулся с курящим на крыльце с Елизаром. Долгоруков выбросил окурок: — Похолодало что-то. У меня в машине поговорим. Те самые «торжествующие нотки», послышавшиеся Валентину в начале, куда-то вдруг испарились. Долгоруков выглядел ни то чтобы хмуро… Настороженно. Вот они — нервные жесты. Закосивший вниз уголок рта, брезгливо дернувшееся плечо. — Я тебя случайно припустил, — уже идя по направлению к белой тайоте, пояснил Елизар, — забежал в столовку воды попить, а ты, видимо, в этот момент проскочил. Долгоруков достал ключи. Всё лобовое стекло его машины было в мелких лепестках облетевшей вишни. Такие же лепестки устилали и блестящий после грозы асфальт. Валентин заметил, что два белых соцветия запутались у Долгорукова в волосах. Забравшись в салон, Орловский уточнил на всякий случай: — Так понимаю, в помещение всё ещё говорить не безопасно? Елизар кивнул: — Этот Герц хитёр, как чёрт, а теперь все его инстинкты особенно обострились. Он наверняка попытается бежать. — Навряд ли Герц бросит Плесницкого, — Валентин пожал плечами и внезапно ощутил лёгкий озноб. На мгновение ему подумалось, что холод исходит от глаз Елизара. Обычное чувство. — Ты так считаешь? — Долгоруков обернулся, — а мне кажется, наоборот. Герц на грани и отлично понимает это. В расход пойдут любые средства, уж поверь мне. Может, я и преувеличиваю… — Ты преувеличиваешь. — озноб не исчез. Орловский на манер Елизара резким движением одернул ворот, — думаю, за двести лет Герц успел побывать на грани уже раз пятьдесят. — Возможно. Но тем ни менее лучше перестраховаться. Кстати, мы отвлеклись от главного. Вот, — в темноте засветился экран. Долгоруков пару раз щёлкнул по кнопкам и протянул Валентину мобильный. Орловский прищурился: — «Завтра в девять вечера ждите у Пушкинского музея. Дальнейшее указания получите позже. Герц». Ишь ты! А ты прав — наглости у него хватает! — Да не в этом дело! — Долгоруков суетливо выхватил телефон и сунул в карман, — Герц ничего конкретного не написал, а нам послушаться придется. А если это ловушка? Вдруг ты прав насчёт Плесницкого, и Герц, чтобы его спасти, хочет нас подальше выманить? — Можно удвоить охрану, — Валентин посмотрел в окно, — ты же не думаешь, что вся Ордынка сообщниках Герца? Так, человека два от силы, и то в худшем случае. Я на самом деле вообще не понимаю, чего ты так паникуешь. — Не понимаешь, потому что ничем не рискуешь,— приспустив стекло Елизар закрыл глаза. Надушенный поднявшейся пыльцой воздух проник в салон. Запахло дождём. — Следуя этим вот инструкциям, — Долгоруков похлопал себя по карману, — мы фактически идём на сделку с преступником. Уже пошли. — Да ладно тебе, столько раз было. Вон, вспомни два года назад… — Два года назад мы знали, с кем имели дело, от этого и отталкивались. А тут… Как ты не поймёшь, Орловский, главная наша загвоздка — это то, что мы не знаем, что Вяземский такое. — Это ты уже сказал раз десять, — Валентин потёр лоб, — я лишь никак не возьму в толк, почему это тебя беспокоит? Да, мы рискуем. Да, возможно, Герц лжёт. Да, мы не знаем, кто такой этот Вяземский. Но зачем разводить панику? Даже если и пойдет что-нибудь не по плану, что с того? Авось выкрутимся. — Один раз уже пошло, — взгляд красноречиво скользнул к рёбрам Орловского, — сам видишь, чем это закончилось. — Только не говори, что за меня волнуешься, — Валентин попытался улыбнуться, — мы будем не одни. Ты, я, Наташка, Третьякова, Павел. — Романов останется следить за Плесницким. — Почему? — Орловский было удивился, но почти сразу догадался, в чём дело, — это из-за Заретова? Думаешь, не отошёл ещё? — Нет, конечно. Сам, главное, радикалку подписал, а теперь… — Елизар махнул рукой и поправил косящее влево зеркало заднего вида. «Даже не покраснел» — подумал Орловский. В обед он встретился с Третьяковой, и та, пока они сидели в маленькой душной кофейни, наскоро пересказала все собранные за день сплетни. — Так что, полагаю, обойдёмся без Романова. Ну хоть Плесницкого покараулит. Обиделся он, видите ли!.. Кстати, ты не подумай, я, как этот идиот ушёл, сразу допрос остановил. Только поздно было. — Понятно,— Валентин вновь поправил воротник. «Как благородно!» — так и вертелось у него на языке, но спросил Орловский другое: — А запасной план у нас есть? Ну, если что-то всё-таки пойдёт не так. Долгоруков медленно поднял глаза. — Вот это я и пытаюсь до тебя донести. У нас нет никакого запасного плана. Мы целиком и полностью зависим от Герца. Поэтому…— он запнулся на пару секунд и перевел дыхание, — поэтому придётся оч-чень постараться. Я тебя, собственно, и позвал, чтобы поговорить. Ты же понимаешь, что у нас нет ни одной гарантии? — А то, — Валентин кивнул. Должно быть, сейчас Елизар чувствовал себя страшно беспомощным. Орловскому даже стало стыдно за то, что сам он не испытывал ничего подобного. — Ты знаешь, мне почему-то кажется, что Герц лично заявится к нам, — Валентеин достал зажигалку, но не нашёл сигареты. Не то чтобы он хотел курить, просто нужно было на что-то отвлечься. —Хорошо бы. — Даже спорить не будешь, что ничего Герц не придёт, и потом придётся его отлавливать по всей Москве? — новая попытка улыбнуться оказалась удачнее. Елизар пожал плечами и, открыв бардачок, протянул Валентин новую пачку. — Всё может быть. Кстати, о внезапностях, — уставившись куда-то в лобовое стекло, вздохнул Долгоруков, — я уже упомянул, что ты, как экзорцист, нужен весьма условно? — Ну… — Вяземский не одержим, — голос стал резче, а с ним и взгляд — в овальном зеркальце отражались глаза Елизара, — в этом ты, вероятно, прав. Скорее всего потребуется обыкновенный обряд. Мел, святая вода там… Герц тоже о чем-то таком упоминал. — А ты уверен, что получится? — Валентин проследил за взглядом Елизара, и понял, что тот всё время смотрел на маячившие впереди окна ресторана. Из-за разросшихся кустов казалось, что это единственный источник света, — колоколов-то он не испугался. — Ну, мало ли. Тем более, ты не забывай, какое число завтра. У тебя травы дома есть? — Есть, конечно, — в кафе распахнулась дверь, и маячок света разросся, осветив тротуар. На мгновение майский воздух наполнился смехом: подвыпившая компания прощалась с кем-то оставшимся в за порогом. — А выварить их правильно ты сумеешь? — Думаю,что сумею. — Точно? Нужно наверняка сделать. Орловский не ответил. — Так я и полагал. Ладно, тогда едем к тебе. Свою машину завтра заберёшь. Валентин решил было, что Долгоруков шутит, но тот начал выкручивать руль. Свет неоновых фар скользнул по кустам вишни и отразился в белых по кромке лужах. Елизар облизнул губы: — Я ещё прикупил кое-что, так на всякий случай… Дай-ку одну сигарету. — Секунду. Наклонившись, Орловский завозился в поисках пачки. Он засунул её в карман, а она, вероятно, выпала и потерялась где-то между сидениями. В темноте было не разглядеть. Не дождавшись сигареты, Долгоруков выхватил ту, что была зажата у Валентина в зубах. — Губы у тебя шершавые, — не отрывая глаз от дороги, улыбнулся он, — витамина А не хватает. — Учту, — Валентин тоже смотрел на дорогу. Город за окном пах пыльцой и липой, а вот в салоне стоял запах крепкого табака. Непривычное всё-таки амбре. Орловский медленно перевёл взгляд на Елизара. Тащить Долгорукова домой было последним, чего хотелось. Особенно, учитывая то, что кошка могла нагадить, а диван вторую неделю стоял разобранным. — У меня не прибрано там, — на всякий случай предупредил Орловский, уже когда машина остановилась около подъезда. Долгоруков махнул рукой. Мол «не прибрано, и не прибрано». Он молча прошёл в подъезд и молча же поднялся на седьмой этаж. В руках Елизар нёс глянцевый пакет в индийских огурцах. Валентин понуро плелся следом. Когда вошли в квартиру, Долгоруков сразу направился на кухню. — Так. Где у тебя кастрюли хранятся? — заглядывая первый попавшийся ящик, спросил Елизар. Валентин вытащил из духовой плиты небольшой сотейник с облупившейся по краям эмалью. — Такой сойдёт? — Вполне. А теперь доставай всё, что у тебя осталось из трав. Травы Орловский хранил в подвесном шкафчике в самом дальнем углу за пакетом риса и сложенными пирамидой тарелками. Последние пришлось вытащить. Тарелки негромко клацнули и угрожающе накренились. Валентин придвинул их поближе к стене. — Ща, подожди. Пахнуло уксусом и ещё чем-то пряно-пыльным, явно уже испортившимся. Тихо чертыхнувшись, Валентин извлёк завязанный в узел целлофановый пакет. — Надеюсь внутри не всё вперемешку? — Долгоруков с сомнением взглянул на почти превратившиеся в труху стебельки, — ну, конечно же. Половина рассыпалась, половина… половину на выброс. Дай-ка какую-нибудь тарелку… Ага. Вот это сразу выбрасываем. Это ещё может быть пригодится. Это тоже оставим… Пара серых веточек легли на широкое блюдце. Высушенные и лишённые цвета, они были почти неразличимы. Даже запах, и тот почти исчез, став общим. — Ставь воду, — приказал Елизар, ощипывая стебель какого-то неизвестного хлипкого цветка, — ты так травы хранишь, что фиг теперь разберешь, что и где. Вот это, например, мелиса или полынь? — Полынь, вроде бы, — Валентин включил воду. На Долгорукова он старался не смотреть. — Дай-ка я сам, — Елизар, ставший вдруг до суетливости активным, мягко оттеснил Орловского. Протиснувшись между столом и тумбой, он скинул пиджак и крепко, что есть сил, сжал поставленную на огонь кастрюлю. Через мгновение вода закипела. А ещё через мгновение кастрюля затряслась. Долгоруков едва успел отдёрнуть ладони. — Так быстрее будет, — объяснил он, потирая покрасневший палец, — сейчас каждая минута на счету. У тебя травы заговорённые, надеюсь? — Ну… То, что травы надо заговаривать заранее, Валентин слышал впервые. Долгоруков вздохнул и пододвинул к Орловскому блюдо. — Тогда начинай. — А… как это делается? — осторожно подняв один полураскрошившийся листик, Валентин поднес его к свету, — я в последний раз заговор делал лет двадцать назад. — Давай сюда… — Елизар забрал у него тарелку. Валентин отошёл к окну, чтобы не мешать. Он боялся Долгорукова, это следовало признать. Не то чтобы Орловский был трусоват — не хотел лишний раз портить и без того истрепанные нервы. Елизар, меж тем, взял другую ветку. От крепкого стебля ёлкой расходились тонкие мечеобразные листья. В рассохшемся соцветие ещё угадывался синий цвет. — Это, — Долгоруков положил цветок перед Валентином и накрыл ладонью, — заваришь отдельно и выпьешь перед самым выходом. Я его заговорил хорошо, так что… — Спасибо. Забрав василёк, Орловский запахнул пиджак. Валентина отчего-то снова знобило. — А что корица тоже нужна? — спросил он, когда Долгоруков достал ту из пакета. — Корица служит очищением, — назидательно кивнул Елизар, — а нам-то оно, как раз, необходимо. Кстати, сколько время? Одиннадцать? Хорошо, что я заранее заговорил свои травы. Орловский не понял, был ли это укор в его сторону или простая констатация факта, но на всякий случай ничего не сказал. Елизар, тем временем, продолжал: — Магия легко рушится. Если плохо заговорить, развеется за пару часов. То же самое с превращением. Взять, к примеру, вишню. Захочешь превратить в неё пуговицу, заговоришь непрочно, а потом тебя увезут на скорой. Понимаешь? Поэтому, если не уверен — не колдуй…. Так, а теперь бери всю эту дребедень и бросай в кастрюлю. Орловский, всё так же предусмотрено молча, сгрёб со стола раскрошенные соцветия. Вода в кастрюле уже вовсю бурлила, и цветы, оказавшиеся легче неё, никак не хотели тонуть — Валентину пришлось придавить их половником. Пара соцветий шиповника, чудом не сломавшиеся и не облетевшие, всплыли на поверхность. Их высушенные лепестки давно утратили цвет и стали коричнево-розовыми. Долгоруков бросил к ним палочку корицы. — Добавь просекко с бадьяном, и это можно будет считать глинтвейном, — Орловский подошёл сзади и улыбнулся. От поднимающегося над кастрюлей пара шёл лёгкий медово-пряный дух. — Насчёт вина не знаю, а вот бадьян вполне можно добавить, — Долгоруков засунул руку в пакет и, порывшись внутри, вытащил три семиугольные звёздочки. Те, попав в воду, закружились рядом с шиповником — и ещё немного вот этого. Невесть откуда появился маленький деревянный флакон. Когда его содержимое, — тёмно розовый порошок, похожий на марганцовку — попало в воду, та на мгновение стала бордовый, а затем вдруг посветлела и приобрела вишнёвый окрас. Такого же цвета были теперь и пальцы Долгорукова. Вишнёвый пигмент расползался по мокрой коже неровными разводами и стекал к запястьям, как будто бы Елизар перерезал вены. — Что это? — протянув Долгорукову полотенце, Валентин взял флакон. Тот пах туберозой и ещё чем-то пряным. — Это? — Долгоруков обернулся, — это толченый сахар, клюква и звёздная пыль. Считай, на удачу. — А чего он… — Орловский хотел спросить, почему толченый сахар пахнет парфюмом, но тут догадался, что запах исходил от рубашки Елизара. «Красивый аромат», — подумал Валентин, вновь переводя взгляд к дрожащим в кипящей воде цветам. Теперь, когда Долгоруков сказал про звёздную пыль, Орловский заметил, что лепестки слабо поблёскивают. — Парфюм сменил? Не думал, что ты любишь туберозу. — Поверь, ты знаешь не все мои фетиши, — Елизар взял ложку и с видом бывалой поварихи, стал помешивать воду, — к тому же мне нравится её значение на языке цветов. — Неужели «любовь и милосердие»? — Наверное, нам попались разные словари. В Италии, в эпохи средневековья и раннего ренессанса… Твою ж!.. — Долгоруков отдёрнул руку и прижал к губам. Розовый пигмент попал ему на щёку и испачкал подбородок. — Снова обжёгся. Кстати, вот что ещё хотел сказать. Не против, я подзадержусь у тебя? Всё это дело нужно будет потом ещё раз заговорить. — А ты успеешь? Уже одиннадцать почти что. — Заговоры — не первородная магия. Можно и после полуночи проводить. — Ясно тогда. Валентин отсел на дальний стул и, взяв из пластмассовой вазочки конфету, стал лениво наблюдать за Долгоруковым. От молочно-белого пара, уже во всю клубившегося над кастрюлей, сильнее клонило в сон. — А ты до скольких задержаться планируешь? — Орловский подавил зевок и потер переносицу. — Спать хочешь? — Елизар оглянулся. — Очень, тем более завтра, как понимаю, день не из самых простых? — Знаешь, что, — задумчиво зачерпнув ложкой размягшие цветы, Долгоруков, с неожиданно для него резвостью, развернулся, — давай-ка, как это всё доварится, ты спать иди, а мне просто ключи отдай. Я их потом на тумбочке оставлю. — Правда? — Валентин отложил конфету и сам не зная зачем поднялся. Рядом с Долгоруковым он всегда ощущал себя дураком. Сейчас же это чувство достигло апогея, — а ты? — Что «я»? — Ты-то как будешь? Тебе тоже завтра вставать. Долгоруков махнул рукой. — А хочешь, я тебе на диване постелю? Зачем он предложил это, Орловский не знал. Елизар посмотрел на Валентина, как на идиота, но вдруг согласился: — Но если я тебя не потесню. — Не потеснишь. Вздохнув, Орловский изобразил улыбку. Чертов Долгоруков. Чертова вежливость. — А что ты руки не вытрешь? Не боишься рубашку запачкать? — Валентин заметил, что пальцы Елизарп до сих пор были в пигменте. Он размазался по коже и стал прозрачным. — Его просто так не выведешь. А перепачкаюсь я в любом случае. Вон, все манжеты уже… Твой отец один раз вообще на себя целую кастрюлю опрокинул. — Помню. Он потом пятно с рубашки не знал, как отстирать. Воспоминания об отце, полощущим в жестяном тазике новую порозрвевшую рубашку, вновь заставили улыбнуться. — А кого вы тогда ловили, что травы намешивать пришлось? — Оборотня какого-то, — Долгоруков зачихался и мазанул перепачканной рукой по лбу, отводя волосы. След размахнулся от виска до маленькой морщинки на переносице — уже не помню. Я тогда с твоим отцом не пересекался почти. Это кажется, — Елизар с трудом не осёкся, — в восемьдесят третьем было. — Тогда уж в восемьдесят четвертом. Точно не раньше. — Да. Кажется, в восемьдесят четвёртом, — ложка не ударила об кастрюлю. Долгоруков всё так же спокойно помешивал травы, — хлопотный был год. Хлопотный, — согласился Валентин, не вполне понимая, к чему относилось замечание. Ему даже стало интересно, куда Долгоруков ведёт. — На улице опять дождь, — Елизар кивнул на окно, — а я и не заметил. У тебя звукоизоляция хорошая. А у меня вот каждый скрип слышно. В старой квартире вообще караул было. — Я знаю, — мучительно захотелось достать сигарету, но лишь на мгновение. Елизар не промолчал и не замял тему: — Так много лет прошло, а ты всё помнишь? — переставляя кастрюлю на свободную комфорку, спросил он. Всё-таки не даром Пётр назначил Долгорукова послом. — Ну, помню? — а вот из Орловского хороший дипломат не вышел бы ни за что. Голос прозвучал надменно и сухо, как у обиженного ребёнка. Долгоруков даже рассмеялся: — И всё ещё дуешься! Валь, двадцать лет прошло. — Слово-то какое —«дуешься»! — Валентин сложил руки, но тут же сообразив, что Елизар примет этот жест за оборонительный, опустил их, — я на тебя уже давно и ни за что не дуюсь. Толку на тебя дуться? — Нет, дуешься, — на этот раз ложка стукнула об кастрюлю. Звонкое металлическое «дзынь» повисло в воздухе, — потому и губы кривишь. — Ну ты-то у нас сколько я тебя помню с перекошенной физиономией ходишь. Что, тоже на кого-то «дуешься»? — Не без того. «Наверное, на этого своего Коромыслова, которому ты сначала всё по телефону звонить бегал, а потом залпом коньяк глотал?» — подумал Орловский. Но если бы он озвучил эту победоносную речь, Елизар бы наверняка только поднял брови: «а ты и это запомнил?». Читай «ох, как сильно ты на меня запал». — И что, сильно задели? — Сильно. Даже не представляешь насколько. — По самое сердце? — Валентин ухмыльнулся. Сам того не замечая, он зеркально повторил любимую ужимку Елизара: дёрнул уголком рта и брезгливо повёл плечами. — По самою души. Представь, она у меня есть, — то, что Долгоруков говорил так открыто, одновременно и обезоруживало, и раздражало. У Валентина возникло гадостное ощущение, что все эти двадцать двадцать три года, притворялся, что ничего не было, только он один. От этого засвербело на солнечном сплетение. Валентин сделал глубокий вдох и посмотрел в окно. Там неистовствовала бесшумная чёрная буря. Дождь перерастал в грозу, и листья, качающихся лип переливались в смолистом мраке. — Но если ты думаешь, что был просто игрушкой для отвлечения, то ошибаешься. — Ой ли! — а это вот уже интересно. Орловский обошёл кухонный стол и, встав напротив Елизара, опёрся ладонью на тумбу, — а кем же я тогда был? Скажешь, соломинкой? — Практически. Ты был… — Елизар втянул ртом воздух и задумчиво потёр висок, — чем-то вроде вспышки. А я тогда находился в таком отчаяние, что почти ослеп от неё. Только не обольщайся, пожалуйста — дело тут не в тебе по большой части. Мне нужно было переключиться на что-нибудь, а ты как раз под руку подвернулся. — Лестно. А ещё говоришь, игрушкой не был, — желание сложить руки стало ещё мучительнее. Валентин никак не мог понять, что же его так уязвило: то, что он «попался под руку» или сам тон, с которым Долгоруков это произнёс. — Ну, что опять губы надул? — Елизар тронул Орловского за плечо, — сам ведь этот разговор начал. Не понравилось, что я всё прямо сказал? — Да я не… Ответить Долгорукову можно было много чего. Например то, что Валентину тогда только исполнилось двадцать лет, или то, что расстаться можно было бы и покрасивее. Ну или хотя бы то, что Елизар мудак. Но все это только бы лишний раз доказало, что там внутри до конца отболело. В конечном счёте, толку махать кулаками после драки? — Ладно, — Елизар вытер ладони и переставил ещё не остывшую кастрюлю на стол, — иди спать, а я начну заговаривать. И да. Выдай мне сразу какую-нибудь чашку и покажи, где ты хранишь кофе.