Здесь оживает тьма

Орловский уснул сразу, но не проспал и двух часов. За окном все так же бесновалась беззвучная черная буря, по потолку скользили неоновые лучи, и тени качающихся лип задевали потухший плафон. Валентин никак не мог понять, что же ему так мешает. Усталость была, но сон упрямо не шёл. Казалось, Орловский лежит поверх прикрытых ватным одеялом булыжников. Ломило спину, невидимая сила выкручивала мышцы на икрах. Одним словом, невроз. В конечном счете, Валентин не выдержал и поковылял в душ. Ванная комната размещалась в конце конце коридора рядом с кухней. Свет не горел, но в сером квадрате окна явственно проступал силуэт Долгорукова. Елизар сидел, сгорбившись над кастрюлей. Валентину даже показалось, что он уснул. Но когда, собирая липнущие к мокрой коже волосы в хвост, Орловский вышел из душа, Долгоруков уже не крючился над столом. Он пересел на другой стул, и теперь Валентин видел четко вырисовывающийся профиль. Губы едва шевелились, поблёскивали сосредоточено глядящие перед собой глаза. Долгоруков шептал что-то на латыни. Орловского он заметил, — свет из ванной скользнул по кухонному кафелю, — но виду не подал. Валентин не стал отвлекать Елизара. Вернувшись в постель, Орловский теперь уже с удовольствием вытянулся на пахнущих кондиционером и сном простынях. Сам сон ещё витал под потолком, смешиваясь со струйкой разряженного воздуха — перед тем как лечь, Валентин сообразил открыть форточку. И лишь на солнечном сплетенье ещё гнездилась тревога. Она не мешала и напоминала комара. Вроде жужжит себе, а вроде и не настолько громко, чтобы вставать и ловить. Стоило поскорее уснуть, пока комар не превратились в слона. В соседней комнате что-то мягко зашуршало. Валентин догадался, что это Елизар. Долгоруков ворочался на новом месте. Орловский, что самое удивительное, совсем перестал обижаться на него. Даже слова «подвернулся под руку» больше не задевали. «Подумаешь» — Валентин посмотрел в безупречно выбеленный потолок и улыбнулся. Понемногу мысли его редели. Становясь прозрачнее и тоньше, они таяли в ночной серо-синей темени, и вот уже Орловский погрузился в мягкую дрёму. Сон, казалось бы покинувший его, вернулся. Ущёл и выкручивающий мышцы невроз. А затем прозвенел будильник. Вернее, так лишь показалось Валентину. Бодрая мелодия, поставленная на телефон, приснилась Орловскому. На самом же деле источником звука был скрип отворившейся двери. Открыв глаза, Орловский с каким-то непонятным ему самому неудовольствием обнаружил, что наступило утро. Комната, которая, казалось, минуту назад была погружена в полумрак, тонула в желтом солнечном свете. На электроных часах мигали зеленые цифры: «07:23». О том же свидетельствовало переливчатое щебетание птиц с улицы. Всё светилось чистотой и радостью. А вот настроение Орловского, напротив, испортилось. Валентин хмурился. Ровно так же, как в тот давний апрельский день, когда встретил в музее Плесницкого. Вот, кстати, о ком ещё стоило подумать. Орловский так и не понял, какие у Долгорукова планы на Андрея. Вроде бы Елизар говорил что-то про арест, а вроде бы это касалось только Герца. Сам же Орловский, если бы его спросили, ратовал за то, чтобы Плесницкого отпустить. Но тут возникали сразу две загвоздки. Во-первых, Валентина не спрашивали, во-вторых, Андрея некуда было отпускать. Дело усложнялось тем, что Плесницкий всецело зависел от Герца. Сам он вряд ли бы смог устроится. Оплату жилплощади, например, точно бы не потянул. И куда, спрашивается, его отпускать? — Проснулся уже? — Долгоруков не вошёл в комнату, а только заглянул в нее. Свесив мокрые волосы, он кивнул до конца проснувшемуся Валентину: — у тебя фен где? — Посмотри на тумбочке в ванной, — Орловский подавил зевок, — такая пластмассовая, рядом с раковиной. Если не найдешь, то глянь на купе. — Благодарю. Елизар тотчас исчез, а Валентин с раздражением отметил, что Долгоруков, в отличие от него самого, бодр и даже в приподнятом настроение. «Радуется, что сегодня закроем дело». Сам Орловский решил, что мыть голову и, чего уж, бриться сегодня не будет. Он принуждено вылез из-под одеяла и натянул мятые брюки с почти исчезнувшей стрелкой. Затем потащился на кухню. На столе красовалась до краёв наполненная вчерашним отваром бутылка. От неё по столешнице тянулся прозрачный тёмно-малиновый блик. Рядом с стояла чашка с недопитым кофе, в соседней комнате шумел фен. Орловский сел напротив окна и уставился перед собой. Всё было подозрительно нормально. Ненормально нормально. Вон в кофе плавает засушенный лепесток. Вон на стуле висит забытый Долгоруковым пиджак. А сам Долгоруков преспокойно начёсывает выматую взятым без всякого спроса шампунем шевелюру в соседней комнате. И Орловского даже не удивляет, что всё это происходит в его квартире. Никто не суетится, нет напряжения в мышцах. Дабы убедиться в последнем, Валентин потёр предплечье. В эту минуту жужжание прекратилось, и Долгоруков вошёл на кухню. — Ну что, как настроение? — спросил он, скручивая недосушенные волосы. Орловский повёл ладонью в воздухе: — Сойдёт. А ты чего такой весёлый? Герц написал? — Нет. Но уверен, что напишет, — Елизар улыбнулся. Слишком бодро и слишком уверенно, — а пока, может, сходим позавтракать? Я тут у тебя кафе заприметил… — А может, на дом закажем? — придвинув к себе чашку Елезара, Валентин глотнул холодный кофе, — спать хочу дико. — Эх, обленился ты, Орловский. Впрочем, фиг с тобой, заказывай. Валентин уже поднялся, чтобы идти за телефоном, но вдруг обернулся. — А когда мы, собственно, выдвигаемся-то? — Когда Герц позвонит, — Долгоруков развел руками, — я потому и встал пораньше, чтобы быть наготове. И снова Валентин подивился выдержке Долгорукова. Вчера Елизар чуть ли не трясся, а теперь вот сидит себе преспокойно. — Я ночью набрал кое-кому, — Долгоруков включил чайник и пересел на место Орловского, — и попросил подписать приказ на радикалку по отношению к Плесницкому. Применять к нему я, конечно, ничего не собираюсь, — Сомова с Шуваловым я предупредил, — но если у нас взаправду появился лазутчик, то Герцу об этом сразу доложат. Плесницкого он, при таком раскладе, вероятно, не бросит. Не такая он сволочь. По крайней мере, я на это надеюсь. — Плесницкого он не бросит даже без применения радикальных мер… Зарь, у тебя мобильный, кажется. У Долгорукова на звонке стояла самая затрапезная мелодия, и когда за стенкой затрещал забытый телефон, Валентин даже не сразу расслышал её. Елизар побледнел. На мгновение он удивлённо взглянул на Валентина, как будто уже заранее зная, что звонит Герц, а затем пробормотав «я сейчас», вылетел из кухни. Орловский затих, вслушиваясь в тишину. Из-за свиста чайника, трудно было хоть что-нибудь разобрать, и Валентин вышел в коридор, отчего-то не решаясь идти дальше. Тут он вспомнил, как двадцать лет назад так же стоял в коридоре, подслушивая разговор отца с Долгоруковым. — Хорошо, сейчас будем, — послышалось из комнаты. А после вышел и сам Елизар. — Едем, Валь. Герц арестован. Больше Долгоруков ничего не сказал. Он натянул ботинки на босу ногу и перекинул через руку пиджак. Позже, когда они уже неслись по направлению к Ордынке, Валентин осторожно уточнил: — Герц сам что ли пришёл? Елизар кивнул: — Да, сдался. Ну, вроде как, сдался, — впиваясь глазами в простирающуюся впереди дорогу, Долгоруков прибавил газу. Его пальцы, — загорелые и узловатые, — настолько сильно впивались в руль, что Валентин видел побелевшие костяшки. — Твою-то мать! — Долгоруков выдохнул и резко дёрнул головой. На секунду Орловскому показалось, что Елизар собирается затормозить прямо посередине дороги,— трясти начинает. — Это нормально. — Валентин подавил вздох,— меня самого сутра колотит. — То-то я смотрю, ты бледный какой-то. Переживаешь из-за обряда? — Слегка. Валентин тоже уставился на дорогу. В глаза Долгорукову он смотреть не хотел. — Небоись, заклинатель ты неплохой. — И на том спасибо. Машина свернула за угол. Валентин знал, что миновав Большой Ордынский переулок, они окажутся на месте. Он сам каждый день так ездил на работу, и время от времени ловил себя на мысли, что ненавидит это место. Но теперь отчего-то все эти невысокие жёлтые, светло-зелёные, кремово-белые и песочно-кофейные дома, сохранившиеся с девятнадцатого века и чудом выстоявшие во время второй мировой, не вызывали отвращения. Напротив, Орловский как будто чувствовал смутную тоску. Это настораживало. Валентин никак не мог отделаться от мысли, что едет здесь в последний раз. Обряд. Вот в чём первопричина тревоги. С одной стороны Орловский понимал, что нужно всё рассказать Долгорукову, но с другой было уже непоправимо поздно. Ну что изменится, признайся Валентин, что не до конца залечил рану? Только окончательно разозлит и без того издёргавшегося Долгорукова. А проводить обряд, так или иначе, всё равно придётся. Желая подавить новый вздох, Валентин поджал губы. Его передёрнуло. Зябкая дрожь пробежала по плечам и отдалась холодом на солнечном сплетение. Орловский провёл ладонью по груди, как бы желая смахнуть мерзопакостный холодок. Не помогло. Меж тем, машина притормозила у Ордынки. Долгоруков, которого, видимо, трясти уже перестало и переклинило в другую крайность, с видом Цезаря прошествовал по узкому коридору. — А вот виновник торжества! — Елизар распахнул дверь. Первое, что бросилось в глаза нкогда невидившему Флориана Флориановича Орловскому — это то выражение невероятной усталости, застывшей на лице Герца. Да-да, это было не отчаяние, не ужас, а именно усталость. Смертельная, вековая, очень похожая на ту, которую Павел разглядел в глазах Заретова. Герц в своём стареньком сером плаще сидел на стуле, низко наклонив седую голову. Рядом располагались Третьякова, Романов, Сомов и двое ребят из охраны. Нахождение в кабинете последних показалось Орловскому глупым и даже каким-то комичным. Явно приказ Долгорукова. — Итак, вы всё-таки явились, — Елизар небрежно отодвинул свободный стул и сел на него. Флориан Флорианович поднял глаза: — Я обещал и я пришёл. Тем более я уже объяснял, что поимка Эрнеста нужна не только вам одному. — Допустим,— Долгоруков придвинулся ближе. Их с Герцом разделяло пятьдесят сантиметров столешницы, — ну, так давайте, говорите, что хотели. Или это опять какой-нибудь фокус? — тут Елизар отвратительно фамильярно взмахнул ладонью. Наверное, этот жест остался с ним с тысяча семисотых годов, когда носили кружевные манжеты. — Мне незачем вас обманывать. Сегодня...— Флориан Флорианович судорожно вздохнул, мучительно скосив левый уголок рта в сторону, и провёл ладонью по лбу, — сегодня он будет ваш. Тем более, как понимаю, от моих слов зависит не только моя жизнь, но и Андрея? — Верно, — теперь улыбка Долгорукова стала хищной, — вы хорошо осведомлены. Наверно знаете и о том, как именно проводят допросы в подсобном помещение? — Знаю, — Герц коротко кивнул. — Это обнадёживает. Итак, раз вам известно, чем чреваты последствия, начнём? — А здесь и начинать нечего. Я опоил Эрнеста и запер в месте, где вам удобнее всего будет провести обряд. Вам нужно лишь прийти и убить его. — Прямо, как жертвенного ягнёнка. Тут Орловском стало даже стыдно за Долгорукова. Последнее Елизар произнёс с таким сладким упоением, что его обычно холодные глаза заблестели, будто поймали луч солнца. — Я дам вам адрес. Вот, — Флориан Флорианович, вытащил из кармана сложенный в двое лист. — А какие у нас гарантии? — Романов, тоже хмурый, вдруг с каким-то необыкновенным для себя рвением выхватил листок и, упёршись ладонью в стол, навис над Герцем. Тот всё-так же спокойно посмотрел на Павла: — Никаких. Как и у меня, не так ли? Романов хмыкнул, но отвечать ничего не стал. Глядя на запавшие под его глазами тени, Валентин тихо спросил у Третьяковой: — Что там с Заретовым? Жив? — Жив, но в реанимации, — так же тихо шепнула Тоня, — не знаю, очухается ли. Сомов с Шуваловым, как обычно, перестарались. На парнишке…. — Третьякова настороженно взглянула в сторону Павла, —… места живого не было. Всё тело в синяках. Не представляю, что там наши врачам наврали, чтобы они полицию не вызвали. — Да небось внушили ерунду какую-нибудь, как и всегда. Что Заретов с лестницы грохнулся, например. Помнишь, у нас парень по делу о вампиризме проходил? Светленький такой. Его Шувалов чуть не придушил насмерть, а скорой наврал, что тот на ступеньках поскользнулся. И представь себе, поверили. — Так что нам теперь тащиться в какой-то подвальчик? — Орловский резко обернулся, и увидел, что Романов успел уже вплотную подступить к Герцу, — вы издеваетесь что ли? За дураков нас держите? — Я не за кого вас не держу, — всё так же невозмутимо отвечал Флориан Флорианович, немного, впрочем, подобравшись, — и поверьте, легче всего мне было бы оставить Эрнест спать в квартире. Но попытайтесь мыслить логически. Как вы собираетесь брать его в жилом доме? Ведь за стеной соседи, а на улице полиция. Или думаете, Эрнест тихонечко спустится с вами до машины? — Так вы же его опоили! Что опять врёте?! — Вот-вот! — брызжа слюной подхватил Долгоруков,— скажите, Флориан Флорианович, а вот если бы разговор не зашёл, вы бы и дальше молчали, что юноша ваш проснуться может? Хотели под монастырь нас подвести? — Я не вру, — Герц втянул носом воздух, — но Эрнест спит очень чутко. Единственное, что вызывает у меня беспокойство, это то, как вы откроете дверь. — А что там замок какой-то особенный? — Павел нехорошо сощурил глаза,— не волнуйтесь, в крайнем случае выбьем мы эту вашу дверь. — Вы зря смеётесь, Павел Андреевич. Замок там самый обыкновенный, и ключи от него я вам дам, — опять сунув руку под плащ, Флориан Флорианович вытащил небольшой серебристый ключ, одиноко болтающийся на кольце без брелока, — а что до двери, то дело не в том, как её открыть. Дело в том, чтобы успеть её закрыть. Видите ли, Эрнест нечеловечески быстр. И если он проснётся раньше, чем вы придёте… — Что тогда? — перебил Долгоруков. — Он сбежит, едва вы ступите на порог. — Ну, так мы не одни придём,— Третьякова по своей манере закинула ногу на ногу. Сегодня от неё сильно пахло сигаретами, впрочем, как и от Романова с Долгоруковым. По дороге Елизар выкурил аж четыре штуки. — Не думаю, что это поможет, — докоснувшись до так и не кем не забранных ключей, Флориан Флорианович провёз их по столешнице, — только если вы приведёте с собой роту солдат. Я конечно, преувеличиваю, но… — тут он запнулся и почему-то посмотрел на Валентина, — представьте себе напуганную кошку, запертую в помещение. Она выскочит, стоит вам хоть чуть-чуть приоткрыть дверь. — Даже не смотря на то, что сегодня двадцать третье? — Третьякова сняла очки. — Даже не смотря на это. А поэтому выслушайте меня очень внимательно. Эрнест не совсем человек. Вернее, не совсем живой человек. За всего годы его организм подвергся сильной модификации. Произошло много изменений физиологического плана, которые, как я догадываюсь, не связаны с магией. И сегодняшнее полнолуние не в полной мере повлияет на Эрнеста. — Хорошо, а почему вы сообщаете об этом нам только теперь? — чувствуя, что молчать и дальше уже неприлично, наконец, подал голос Орловский. — В целях вашей же безопасности, Валентин Валерьевич. Расскажи я обо всём раньше, вы бы вынудили меня выбрать другое число, и сами бы поплатились за это. — Как интересно! — Валентин поднял брови. К горлу поступила сладкая муть. Орловскому было жаль Герца. Больше того, он прекрасно понимал, что имеет ввиду Флориан Флорианович, и всё-таки у Валентина не было права вставать на сторону Герца, — а как же тогда, позвольте полюбопытствовать, всё это время справлялись с ним вы? — Меня он слушался… — Так хорошо, что угробил пятнадцать человек за год? — опять перебил Долгоруков. Вымученно вздохнув, Герц обернулся к Елизару: — Я уже говорил вам: Эрнест подвластен мне не в полной мере… — Но не будь вас рядом, он бы положил ещё больше народу. Верно? Я погляжу, у вас на все объяснение найдётся, Флориан Флорианович! — И снова повторяется наш тогдашний разговор в кафетерии, — Герц потёр висок. Его собранные в хвост, когда-то черные волосы напоминали сухой ковыль. От уголков глаз лучами расходились по несколько глубоких морщинок,— я пытаюсь объяснить вам ситуацию, а вы нападаете и не слушаете. — А чего тут слушать? — Романов сложил руки на груди,— всё и без того ясно. Этот ваш Эрнест что-то типа не до конца приручённого медведя. Вроде и слушается, но звереет, если вовремя не покормить. Кстати говоря, если вы единственный, кто может его утихомирить, чего бы вам с нами не поехать? — Если я поеду с вами, мне будет легче сбежать, — на этот раз усмехнулся Герц. От Долгорукова это, видимо, не укрылось. Причем не только не укрылось, а ещё и уязвило. — Да, оставим его тут. Ты, Романов, проведёшь допрос, а мы пока съездим. Подсобка в твоём распоряжении. Павел лишь равнодушно кивнул. Только спустя минуту до Орловского дошло, чем было вызвано такое повиновение. Романов либо боялся потерять работу, либо ему было уже наплевать. Последнее казалось наиболее вероятным. Сам Орловский в тайне надеялся, что Павел уже позабыл про Заретова. Это было и малодушно, и милосердно одновременно. Неуверенно потрепав скрученные в гульку волосы, Орловский спросил, стараясь звучать как можно тверже: — Так что дальше? Будут ещё какие-нибудь рекомендации? — По поводу чего? — Герц грустно улыбнулся. В его зрачках сквозила всё та же усталость, но теперь она как будто бы разрослась и стала явственнее. — По поводу обезвреживания Эрнеста Эрнестовича Вяземского, разумеется. — Как официально. А обезвредить Эрнестку немудрено. Просто загоните его в круг из любой заговорённой субстанции и сожгите. И снова по сухеньким губам промелькнула улыбка. При этом глаза Флориана Флориановича оставались настолько пустыми, что у Орловского захолодило под горлом. «Вот оно мучение» — подумал он и уточнил на всякий случай: — Просто взять и сжечь? — По-другому у вас не получится, — на этот раз в голосе что-то надломилось. Не сильно, но ощутимо, — из круга Эрнест точно не выйдет, главное его туда заманить. А как это сделать, уже ваша забота.