Здесь оживает тьма

Это был первый за двести с небольшим лет допрос, и сейчас Герцу самому было чудно, как это столько времени ему удавалось скрываться. Тот же вопрос, вероятно, интересовал и Павла. — Да я и не скрывался особо, — честно признался Флориан Флорианович, когда Романов пододвинул к нему свеженапечатанные допросные листы, — был осторожен — да, избегал света — да, но чтобы нарочно прятаться!.. Увольте, голубчик. По этой причине, верно, я и не попал в поле вашего зрения. — А что насчёт Вяземского с Плесницким? — сидевший напротив Павел выглядел хмурым. Герц догадывался в чём дело, а поэтому, жалея Романова, говорил мягкой и даже улыбался: — У Эрнестки с Андреем тоже приводов не было. Оно и понятно: ситуация с Эрнестом достигла апогея лишь пару лет назад, до этого же… — Флориан Флорианович чуть не ляпнул «Эрнест вёл себя сносно», — до этого мне удавалось его контролировать. Замолкнув, Герц посмотрел на Павла. Маленькая морщинка, возникавшая на лбу у Романова всякий раз, когда он сводил брови, напоминала шрам. Она и ощущалась, как шрам. Это Герц знал по собственному опыту. Лишённому колдовства Павлу было трудно вести допрос. Он привык чувствовать собеседника, а теперь не в состоянии сделать этого, почти не слушал Флориана Флориановича. Видя, что Павел молча таращится в блокнот, Герц доброжелательно кивнул: — Может быть, мне рассказать о нашем знакомстве с Эрнестом? Павел, впрочем, принял это за издевательство. Морщинка меж бровей вытянулась и стала глубже. — Лучше расскажите, как вы превратили Вяземского в кровопийцу. — Это я и имел в виду, — игнорируя новый укол, вздохнул Герц, — правда, начать придется всё-таки издалека. Я уже рассказал о себе и, как вам известно, в тысяча восмисотом году все мои помыслы были связаны с медициной. Видите ли, с самой юности я живо интересовался алхимией, и опять же, как вам уже известно, весьма преуспел в этой области. Естественно, медицина и алхимия шли для меня об руку. Вернее, последняя служила дополнением к первой. Не буду врать, что я ставил цель найти философский камень и вообще верил в его существование, но, так или иначе, нечто похожее отыскать мне всё-таки удалось. Дело в том, что я смог создать медикамент, в некотором роде замедляющий процессы старения и смерти в целом. Главная же сложность заключалась в том, что работать он начинал, по моим тогдашним расчетам, только если его вводили непосредственно в течение пары минут после смерти. Мне не на ком было проверить мою теорию. А создавать подопытных искусственно я не мог. Это противоречило бы самой цели моего опыта. На этом, впрочем, трудности не заканчивались. У получившейся сыворотки был побочный эффект — аномальное долголетие и полное отсутствие старения. Моему потенциальному подопытному пришлось бы не только согласиться на несколько вековую жизнь, но и оборвать все связи с близкими. Да, у меня были помощники, с радостью готовые взять на себя роль первопроходца, если бы с ними приключилось беда, но, к счастью, рок миновал их. Я же утешал себя тем, что пока ищу подходящий труп, могу подкорректировать формулу. Наконец, спустя пять лет, мне подвернулся удачный случай. С Эрнестом я познакомился в Кисловодске. Так вышло, что мы жили рядом и любили в одном и том же месте. Эрнест был сыном своего времени. Мот, бретёр, заядлый игрок… Он набрал долгов в столице, рассорился с отцом, — графом Вяземским, — и уехал на воды. Там, конечно же, застрял в новых долгах. Эрнест, — тот Эрнест, — привык жить роскошно. Пансиона, который граф заметно урезал, едва ли хватало. А затем всё пошло воистину, как в романе. Эрнест имел неосторожность начать ухаживать за уже помолвленной дамой. Её жених обо всем узнал и потребовал объяснений. А Эрнест, горячая голова, вызвал его на дуэль. Однако, прежде, чем стреляться, Эрнест обязался раздать долги. Средств, как вы понимаете, у него не хватало, и тогда я предложил что-то вроде сделки. Суть этой самой сделки, договора, если хотите, состояла в том, что я безвозмездно даю Эрнесту нужную сумму, а он, в случае смерти, завещает своё тело мне. Ради этого я даже вызвался быть секундантом. Скажу сразу: я не утаил ни единой детали. Я рассказал Эрнесту, что в неблагоприятном исходе попытаюсь оживить его и даже продлить молодость. Рассказал, что уже давно ищу подходящее тело, и что подобный опыт буду проводить впервые. — И он поверил вам? — подперев подбородок кулаком, Романов недоверчиво усмехнулся. Герц покачал головой: — Нет, конечно же. Начало девятнадцатого века — время атеизма и скепсиса. Эрнест, вероятно принял меня за сумасшедшего или, как бы сейчас сказали, врача-экспериментатора, которому неохота договариваться с анатомическим театром. Я, собственно, и представился врачом. В конце я озвучил последнее условие. Я предостерёг Эрнеста, что в случае удачи — я имею ввиду эксперимент, а не победу в дуэли, — ему придется прекратить всякое общение со своим кругом и оставить свет. Эрнест, который не верил мне, согласился. — То есть, иными словами, вы заставили Вяземского подписать контракт с мелким шрифтом? — Не совсем. Я чётко перечислил все мои требования и последствия, которые могли возникнуть в результате. — Кроме одного? — Разумеется. Но про побочный эффект я тогда и сам не знал. — И все-таки странно, — Павел всмотрелся в Флориана Флориановича, — вы ясно понимали, что парень не воспринимает ваши слова всерьез, и всё-таки сочли возможным втянуть его в авантюру. Не кажется ли вам это подлым? — Все мы иногда совершаем ошибки, не так ли? — теперь усмехнуться позволил себе Герц, — итак, дуэль состоялась. Не вижу смысла описывать, как всё прошло, ибо к делу это никакого отношения не имеет. Пока мой ассистент заговаривал второго дуэлянта, жениха той самой девушке, я подбежал к уже бездыханному Эрнесту и влил ему в рот сыворотку. Ей же я полил его рану. А затем мы тайно перевезли Эрнеста в заранее взятый в внаём дом. Там я и провёл операцию. Наверное, следует сделать отступление и получше рассказать о действии сыворотки? Изобретённый мной медикамент не стоит считать эликсиром бессмертия. Он лишь восстанавливает некоторые процессы и приостанавливает другие. Поэтому времени у меня было не так много. От операции, кстати, тоже многое зависело. Почти всё, я бы сказал. Благо, мой опыт увенчался успехом. Однако впоследствии выяснилось, что кое-что я всё-таки не учёл. Видите ли, после смерти в организме человека происходят необратимые процессы. На то, чтобы влить в Эрнеста сыворотку, мне потребовалось десять минут — шприцов привычном нам виде тогда ещё не существовало. За это время лишённый кислорода мозг Эрнеста успел отключиться. Я полагал, сыворотка исправит это. Но, как видите, я ошибался. Говоря упрощённым языком, из-за кислородного голодания, в мозгу Эрнеста произошли некоторые сбои, со временем лишь усугубившиеся. Ухудшилась, например , регенерация — у Эрнеста очень долго заживали царапины, хотя свёртываемость крови оставалась нормальной. Но фатальнее всего — Эрнест почти не усваивал солнечные лучи. А потому со временем не смог получать некоторые необходимые витамины. Витамины, которые содержатся в человеческой крови, как понимаете. Плюс отклонения психического свойства. Но всё это проявилось уже после… Через пару дней, я тайно перевёз Эрнеста в свой особняк под Петербургом, а его родным представил выкупленный в анатомическом театре труп. — Как, однако, было легко в Российской Империи купить покойника, — Павел отложил блокнот и покачал головой. — Хотите повесить на меня и убийство? — Герц улыбнулся, — не логично выходит. Если я, по-вашему, мокрушник, мне б, наверное, было легче мой опыт провести, а я — дурак пять лет подходящей смерти ждал, да ещё долги Эрнесту все оплатил. К тому же, не забывайте, что я колдун и, какой — никакой, силой внушения обладаю. А за звонкую монету иногда и силы никакой не требуется. — Ну, допустим. А как вы, всё-таки, обдурили его родных? Тоже сила внушения или тело изуродовали? — Я не виделся с его родными, а тело и вправду пришлось обезобразить. Другого выхода не оставалось. Признаться по чести, у меня мелькали смутные опасения, что кто-нибудь нет-нет да заподозрит подмену. Но с этим, славу Богу, обошлось. Знаете, я очень тщательно выбирал труп. Он должен был не только телосложением походить на Эрнеста, но и иметь те же приметы, что и у него. Никаких лишних родинок и родимых пятен. Срезать или как-то замаскировать их по иному я не мог — подобные повреждения могли заметить. Сам же Эрнест три месяца пролежал в бреду. После ещё два приходил в себя. А как пришёл, сразу попытался сбежать. И такие побеги случались неоднократно. Примерно спустя год после операции у Эрнестки случился первый приступ. Он… — Так рано? — перебил Павел, — Плесницкий рассказывал другое. — Андрей рассказывал то, что ему рассказал Эрнест, а Эрнест… — Флориан Флорианович махнул рукой, — Эрнест о многом умолчал. Впервые он напал на горничную, как я уже сказал, спустя год. — Убил? — Только напугал. Естественно, после этого случая ни о какой прислуги в доме и речи идти не могло. Эрнест сам ни на шутку перепугался. Он рыдал, бился головой об пол, даже ползал передо мной на коленях, умоляя излечить его. А я… я сказал, что это лишь небольшой побочный эффект и что, в конце концов ничего страшного не случилось. Тут я ему соврал. Уже тогда стало ясно, что подобный случай не будет единственным. И всё же я не предполагал, что всё закончится настолько страшно. Корень беды заключался именно в этих проклятых витаминах. Чтобы хоть как-то исправить ситуацию, я начал поить Эрнеста специальными медикаментами, которые намешивал сам. Поначалу всё шло неплохо. За пятнадцать лет у Эрнеста случилось лишь два приступа, и всего один из них закончился смертью. Эрнест бросился с ножом на сына кузнеца, а я не успел оттащить мальчишку. Позже, я вместе со своим помощником бросил тело в пруд. На следующий день Эрнест попытался повеситься. Знаете, я до сих пор вижу ту картину. Представьте себе небольшую гостиную: мебели мало, всё солнцем залито, на полу Эрнест с верёвкой на шее — я ей на ночь дверь за ручку подвязывал, чтобы от сквозняка не хлопала, — а рядом табуретка перевёрнутая. Подвески от люстры по всему паркету… Жуть. — Хорошо, — Павел нетерпеливо сложил пальцы замком и опустил на них подбородок. Теперь он напоминал Флориану Флориановичу питона,— но как вы дошли до того, чтобы провести второй опыт? Ведь первый ваш эксперимент, мягко говоря, не увенчался успехом. — По этой причине я и решился на второй. Моя первая попытка оказалась провальной, потому что я проводил операцию уже на мёртвом теле. То есть, была допущена существенная ошибка, и, как вы правильно выразились, опыт нельзя было считать законченным. — И вам понадобился новый подопытный? — Да. Но теперь задача усложнилась: мне нужен был не мертвец, а умирающий. Заметьте, приступить к осуществлению своего замысла я решился лишь спустя двадцать лет. — А для чего, собственно, вам вообще понадобились эти эксперименты? — Павел снова сделал какую-то пометку в блокноте. Скорее всего, к делу она не имела отношения — Герц заметил лежащий рядом диктофон, — праздный интерес или хотели потешить своё самолюбие? — Я действовал лишь из благих побуждений. — На всеобщее благо человечества? — Можно и так сказать. — Уверен, врачи в концлагерях тоже полагали, что действуют во имя доброй цели. — Грубое, но ожидаемое сравнение, — Флориан Флорианович подавил новый вздох. Он вдруг почувствовал себя смертельно измученным. Захотелось подняться и выйти из кабинета. Хотя бы на пять минут оказаться свежем воздухе. — Вам вполне подходит. Кстати, вот ещё что. В качестве подопытных вы сразу выбирали людей. Не проще ли было для начала попробовать на животных? — Созданный мой медикамент подходил только для человеческого организма. — Судя по тому, что стало с Вяземским, не сильно. — Вяземский — моя ошибка, я вам уже объяснял. — Жертва вашей ошибки, — поправил Романов. И судя по тому, насколько доброжелательным был его тон, Герц догадался, что Павел сейчас выкинет какую-нибудь мерзость, — насколько я понял из слов Плесницкого, он был прооперирован без его согласия? Хотя, на мой взгляд , это полбеды. Плесницкий стал первым вашим испытуемым после Вяземского. Значит ли последнее, что вы не были уверены в результатах эксперимента? — Я был уверен на девяносто процентов. В моём случае, этого более чем достаточно. — И всё-таки оставалось ещё десять процентов? — Как и в любом другом опыте. Пять процентов, что Андрей умрёт. Пять… — Что превратится чудовищем. Не кажется ли вам это несправедливым по отношению к Плесницкому? Вы без его согласия провели операцию, к тому же не были уверены в конечном результате. Как-то даже жестоко. — Не настолько жестоко, как когда двое взрослых мужиков избивают до полусмерти двадцатисемилетнего мальчика, который и защититься толком не может, — Герц на мгновение задержал дыхаеие. Его руки подрагивали, но голос звучал ровно. Увидев, что Павел покраснел, Флориан Флорианович кивнул ему: — На Жени живого места не было, когда его привезли. Весь в синяках, рёбра сломаны. А пальцы… Знаете, это выглядело, будто бы кто-то держал его за запястье и каждый палец по отдельности ломал. Один, второй... А что вы так глазом задёргали, Павел Андреевич? Вы же, в конце концов, приказ на эти самые радикальные меры отдали. Но не волнуйтесь, — тут Герц тряхнул собранными в куцый хвост волосами, — я операцию хорошо провёл. Авось, и очухается через пару дней. А не очухается, тоже ничего: поставите свечу за упокой да забудете. Вам же не впервой подследственных хоронить. — Да какого вы!.. — Павел хотел вскочить, но почему-то замер, вцепившись обеими руками в подлокотники. Флориан Флориаович не ожидал, что на Романова так подействуют его слова. — Да не волнуйтесь вы так, — мягко улыбнулся он, глядя на Павла, — про за упокой это я по глупости сказал. Выживет Женя. Операция прошла нормально. Осложнений не наблюдалось. Сывороткой я его никакой не опаивал, если вдруг подумали. Но скажу прямо — парню повезло. Причём конкретно. Доставь его чуть позже — не спасли бы. — Ясно, — поджав губы, Павел опять потянулся к блокноту. — Вы, кстати, главного не спросили, — Герц пододвинул к Павлу откатившуюся в сторону ручку, — или вам уже не интересно, почему Эрнест до сих пор жив? — Полагаю, потому что вы не захотели убить его? — в тоне больше не слышалась насмешка. Романов рассеяно взглянул на Флориана Флориановича. — И поэтому тоже. Но я про другое. Ваш коллега Эрнеста ножом пырнул, а ему хоть бы хны. Занятно, так ведь? Это от того, что Эрнест в некотором роде уже мёртв. Его мозг работает неправильно, тело — не регенерирует. Однако и не разлагается. Последнее — ещё один побочный эффект. Так что убить его, скажем, пулей невозможно. — Даже серебряной? — Даже серебряной. Я потому-то заранее вас и предупредил, что для круга нужна не просто святая вода, а именно заговорённая. Эрнест сам по сути своей нечистью не является. Скорее, только отчасти. Да и сама эта его тёмная часть появилась искусственно. Видите, как всё запутано? Герц потер ладони. В кабинете не было холодно, но Флориана Флориановича знобило. «Нервы» — подумал он, переводя глаза на Павла. Тот выглядел ещё хуже. Романов горбился над столом, угрюмо поглядывая куда-то в сторону. Думал он явно не о Вяземском. — Ваш Елизар Лукич дурак какой-то, — прерывая уже неприлично затянувшуюся тишину, сказал Флориан Флорианович, — не выслушал меня толком, ни о чём не расспросил и убежал. Вы ему позвоните, что ли, и скажите, чтобы из пистолета в Эрнеста не пулял. Я его предупредил вроде, что с Эрнестом только огнём справишься, но там кто этого Долгорукова знает. Главное — Эрнеста в круг загнать и обряд провести, как следует. Обряд собственно, и нужен для того, чтобы Эрнест, пока его не сожгут, из круга не вылез, и чтобы огонь потом дальше не перекинулся. — Огнеопасно, — Павел, уже окончательно поникший, потёр лоб. — А вы как хотели? Впрочем, если всё правильно сделать, проблем не должно возникнуть. Так что, не волнуйтесь. — Насчёт чего? — Романов, видимо, опять отвлёкшийся, поднял голову. Герц причмокнул губами: — Какие у вас глаза испуганные,— сказал он, тоже на мгновение задумавшись, — да нет, не испуганные — умоляющие. Ну, что вы хотите, чтобы я сказал? Что Женечка очнётся? Что с ним всё в порядке будет? Ну что ж, говорю: с Женей всё будет в порядке. — Вы это так сейчас сказали или по правде? — морщинка, идущая от переносицы ко лбу, стала глубже. Павел, не найдя вновь укатившуюся ручку, сжал ладонь в кулак. — По правде, — кивнул Герц. — Клянётесь? — Честное пионерское, — Флориан Флорианович поднял ладонь и хлопнул себя по груди.