Здесь оживает тьма

Валентин ещё не видел, чтобы Долгоруков так гнал машину. — Ты бы по осторожнее там, — легонько коснувшись плеча Елизара, Третьякова кивнула на дорогу. Долгоруков отмахнулся: — Чем скорее приедем, тем скорее закончим. Кстати, совсем забыл. Пока вы за кофе бегали, мне Колос позвонила. У неё опять какие-то проблемы с этим придурком. Короче, она приехать не сможет. — В смысле? — Орловский, которого будто водой окатили, впился ногтями в ладони, — а с кем же мне тогда проводить обряд? — Ни с кем, — обернулся Долгоруков. Тут уж, наверное, следовало во всём признаться. Возможно, тогда, обильно покрыв Валентина матом, Елизар позвонил бы Наташке и нет-нет, да уговорил приехать. Тем более рядом находилась Третьякова, тоже не жалующая Белоозёрского. Но Орловский смолчал. Ему было страшно. И вот, вжавшись в сидение, Валентин, как ошалелый, пялился на великолепную шевелюру Долгорукова и мечтал, чтобы в машину врезался камаз, желательно со стороны водителя. Озноб, поднимающийся изнутри, расходился по рукам и шее. Мерзко пульсировала недавно заживлённая рана. Чтобы хоть как-нибудь отвлечься, Орловский вытащил телефон и судорожно сообщение. — Ну что замолчали? — от кислого голоса Долгорукова стало только хуже. — А что говорить-то? — дёрнула плечами Третьякова. Она приспустила стекло и, по-кошачьи шмыгнув носом, втянула пахнущий утром и весной воздух. — Да хоть что-нибудь. А то так совсем повеситься можно. — Ну, вот тебе надо, ты и говори. Или лучше объясни, наконец, какой у нас план действий. — Да какой там план действий… — Елизар махнул рукой, — заманим Нелюдя в круг, и пока Валентин заклинание читает, сожжём. — Как у тебя всё просто. — А что сложного? Нарисовать круг, затащить туда Нелюдя и поджечь. Плюс, пригоню, на всякий случай, двоих дежурных из квартиры Герца. Главное нигде не засветиться, двадцать третье же. — Окей, — Третьякова поправила очки, — но если светиться нельзя, то как ты Вяземского сжигать собираешься? Огонь, может, дальше круга и не пойдёт, но дым-то будет. — Если заклинание нормально прочесть, то и дыма не будет. Верно, Валь? — Так точно, — на самом деле, дым волновал Валентина меньше всего. Когда машина свернула на Моховую, внутри Орловского всё оледенело. Неминуемое надвигалось на всё быстрее. Мимо промелькнула громада Государственной библиотеки. За ней в отдалении возник и тотчас исчез, оставшись позади, памятник Достоевскому. Орловский успел заметить, что на голове у Фёдора Михайловича сидел сизый голубь. Долгоруков равнодушно заметил, что знал его лично. Не голубя, Достоевского. Ни на кого, впрочем, впечатления это не произвело. И вот миновав Ломоносова, Большую Никитскую и Романов переулок, машина выехала на Воздвиженку. Вдалеке из-за изумрудный зелени лип выглядывали белоснежные стены особняка Морозова. Красив был белый камень морского дворца. Красивы были стрельчатые окна и ажурные, точно кружевные, карнизы. Глядя на всё это великолепие, Валентин вспомнил, как когда-то давно, в далёком восемьдесят четвёртом, Елизар рассказывал ему про владельца Морского дворца. «Его тогда все дураком называли, даже родная мать. Но, по-моему, чтобы быть дураком, причём вот так, в открытую, нужно иметь не дюжую смелость». У Орловского не было и трети смелости Арсения Морозова. — Так, походу мы на месте, — спустя восемь минут Долгоруков припарковался около многоэтажного дома. Облицовка была современный, но сам дом — старым. Должно быть, построенным ещё в середине шестидесятых. Валентин вылез и задрал голову. Высоко в окнах сверкало солнце. На мгновение оно ослепило Орловского, разойдясь горячей белой вспышкой и ударив в глаза. — Пошли, нам второй подъезд нужен, — крикнул уже шедший по направлению к дому, Долгоруков. Рядом, перекинув пиджак через плечо, бодро шагала Третьякова. Орловский засеменил в самом конце. Верно, с там же видом несколькими десятилетиями ранее шли на казнь. И снова воздух был прозрачно мутен, как тот самый вымытый бокал. И снова от его свежести кружилась голова. Или всё-таки от страха? Орловский сделал глубокий вздох и сосчитал до десяти. Не помогло. Тревога, напротив, будто усилилась. Елизар, меж тем, уже спускался к подвалу. — А чего дверь открыта? — растерянно спросил он, а затем вдруг застыл на месте. Хлипкая, выкрашенная бурой краской дверь и в правду была чуть приоткрыта. — Всё в порядке? — Орловский тоже заглянул в узкую щель. От тьмы, клубившееся внутри, веяло стылой сырость. Ничего не было видно. — Да тут же засов сбит! — Елизар так рванул в подвал, что чуть не пришиб Валентина дверью. — Зарь, а если он там? — не испытывающий того же энтузиазма Орловский нехотя шагнул следом. Помещение подвала, низкое, ничем не облицованное, было пусто. В углу стаяла старенькая раскладушка, прикрытая скомканным, сползшем на бетонный пол пледом. Рядом валялась оборванная верёвка. — А вы точно подвал не перепутали? — Тоня подоспела последней. Включив на телефоне фонарик, она подбежала к Елизару, — мало ли кто тут живёт. Долгоруков не ответил. Он молча крутил головой, как будто Вяземский мог притаиться в углу. Затем схватил телефон. Судя по всему, Долгоруков набрал кому-то из группы, устроившей засаду в квартире Герца. Почему засаду устроили только на квартире Герца, Орловский так и не понял. Должно быть, людей не хватало. А через пять минут вместе с Третьяковой и Долгоруковым он уже поднимался в эту самую квартиру. Перевернули всё: выпотрошили шкафы, кухонные ящики, кладовую, даже старый дубовые сервант. Заглядывали под кровати и столы. Потом, убедившись, что Вяземского в квартире всё-таки нет, пошли обыскивать оставшиеся подвалы. В квартире, которую Герц снимал для Андрея, так же оказалось пусто — Елизар звонил туда дважды. Мысленно Валентин ликовал — проклятый обряд оттянулся, как минимум, на пару часов. На самом же деле ситуация складывалась невесёлая. Обезумевший от голода, не отдающий отчёт в своих действиях убийца, по сути зверь, свободно гулял по Москве и возможно имел при себе холодное оружие. Герц, с которым сразу же связались, тоже ничем не помог. — Старый ублюдок, — шипел Долгоруков, рыская по подъездам. К Флориану Флориановичу, надо заметить, действительно, оставалось немало вопросов. Например, почему он сам не мог намешать отвар и разлить его вокруг спящего Вяземского? Впрочем, это уже не имело значения. Нужно было срочно что-то предпринимать, и опять-таки никто не знал что. — Надо поварскую проверить, — садясь назад в машину, предложила Третьякова, — эта улица ему хорошо знакома. Наверняка туда побежал. — И напал на кого-нибудь по дороге! — Долгоруков повернул ключ зажигания, — а если его арестуют? Что тогда делать будем? — Не накручивай, — щёлкнув зажигалкой, Тоня протянула Елизару зажжённую сигарету. Тот отвернулся, — он боится большого скопления народа, так что дотемна, полагаю, не выйдет. Спрятался где-нибудь в подвале… — А ты знаешь, сколько на Поварской подвалов? Чертово двадцать третье! — Громко выдохнув, Долгоруков схватился за голову,— надо Романову позвонить. Пусть запирает Герца и мигом дует сюда. — А мы куда? — На Поварскую, естественно. Кстати, набери Наташке и попробуй её тоже уговорить приехать. У нас каждый человек на счету, раз уж половине отдела доверять нельзя. Ох, надо было… — а вот что «надо было» Долгоруков так и не договорил. Он медленно повернулся руль, и выехал на Арбат. Орловский прикрыл глаз. Как бы хотелось, чтобы этот день побыстрее закончился. А день, собственно, только начинался. При мысли, что большую его часть придётся лазить подвалам, вдыхая пыль и затхлый воздух, сделалось дурно. — Я наших Игоря со Стасом на квартире Герца оставила. Мало ли, что, — прозвенел над ухом спокойный голос Третьяковой, — а Наташка что-то трубку не берет. — Павел тоже? — а вот голос Долгорукова звучал ожидаемо нервно. — Я ему написала, пока не ответил. — Наверное, на допросе. Значит, будем втроем. Машина снова остановилась. Валентин открыл глаза и невольно поморщился от вида простирающейся впереди Поварской. — Ты бледный какой-то, — Долгоруков покосился на него через зеркало заднего вида. Всё же достав сигареты, он щёлкнул пальцами, но те не выбили даже искры. Третьякова протянула Елизару зажигалку, — нормально всё? — Не выспался, — соврал Валентин. *** «— А царапины у тебя на руках откуда? — Порезал. — Сам? — Сам». Этот разговор состоялся между Андреем и Орловским незадолго до той неудачной облавы, впоследствии закончившейся для Валентина больницей. Позже Орловский так и не внёс эти «царапины» в протокол. Для чего, а вернее, от чего Плесницкий исполосовал себе обе руки, Валентин догадывался. Кстати, далеко не все царапины были старыми. На левой руке, чуть выше запястья тянулись две не зажившие оранжево-красные ранки. Сначала Валентин списал их на Дженни, а потом присмотрелся. «Наверное, обойным ножом себя кромсает, то-то я его всегда в разных местах нахожу» — подумал тогда Орловский, а теперь вдруг вспомнил весь этот странный разговор и огненно-красные царапины на запястьях Андрея. Должно быть, царапины эти щипали, а запястье, да и вся рука до самого локтя, ныло. Интересно, чувствовал ли себя Плесницкий предателем? Дёрнув очередную дверь, Орловский размял затёкшие пальцы. За полтора часа он успел обойти восемь подвалов на Новинском, три из которых, конечно же, оказались закрыты. Долгоруков патрулировал Поварскую, Тоня — Арбат, а Павел… Павел так и не перезвонил. Где теперь искать Вяземского, Валентин не знал. Знать могли Герц и Андрей. Связь между Вяземским и Плесницким была куда теснее, чем это казалось вначале. Они были как братья. Причем братья, старший из которых взял на себя обязанности родителя. Долгое время старшим был Вяземский. А Андрей… Ну, что взять с Андрея? Даже прожив два с лишним века, он не смог обойтись без маленького худенького Жени, который теперь, дай бог, выйдет из больницы. И тем ни менее, за столько лет повадки Вяземского, — слово «привычки» никак не вязалось с Нелюдем, — Андрей должен был выучить хорошо. Герц сам рассказывал, что Вяземский пару раз сбегал, после того, как они переехали на Арбат. А значит, ещё оставалась надежда. Недолго думая, Орловский набрал на Ордынку и попросил, чтобы позвали Плесницкого. Тут совсем не кстати выяснилось, что выводить заключенных из камер не положено, а в самих камерах телефоны отсутствуют. Тогда Орловский позвонил Сомову. — Алло, Кость? Спустись, пожалуйста, вместе с телефоном к Плесницкому. И вот в трубке послышался долгожданный голос Андрея. Орловский поначалу не узнал его — то ли Плесницкий простыл, то ли связь барахлила. — Алло? Валентин, что-то случилось? — где-то между «алло» и « что-то случилось» мелькнула ранее не замеченная за Плесницким тревога. — В общем-то да, — Орловский проглотил готовый вырваться вздох и поправил разболтавшийся хвост, — видишь ли, у нас тут не большая накладочка. Герц плохо закрыл дверь, и Вяземский сбежал. Ты не знаешь, куда он мог направиться? Растянулась пауза. Валентин совсем позабыл, что Андрей, вероятно, не был в курсе сегодняшней операции. — Ну… — пауза возникла снова, но на этот раз совсем короткая, — если Эрнест не в квартире, то думаю, он либо в гаражах прячется… — В гаражах мы смотрели, — перебил Валентин. — … Либо может быть на чердаке. А так даже не знаю. — Андрей послушай, это очень важно, — Орловский набрал а грудь воздуха и потёр свободной рукой висок, — подумай, пожалуйста, где он ещё может быть? Куда Эрнест убегал раньше? Ведь убегал же? — Эрнест за последний год почти не уходил надолго. Хотя, до этого, я имею ввиду, до того, как он окончательно повредился умом, он всё-таки сбегал два раза. — Куда? — Ему нравились старые здания жёлтого цвета. Или не старые — главное, чтобы не больше трёх этажей. Жёлтый цвет, — Андрей сделал вдох, — вроде бы, был любимым цветом его матери. Их имение под Петербургом было светло-лимонным. Гостиная Герца тоже. — Спасибо, — кивнул в пустоту Орловский, — а поконкретнее ничего нет? — Я не знаю. Подойдёт любая жёлтая заброшка в пределах Арбата. И Валентин? — тут голос стал очень серьёзным и даже взрослым, — пожалуйста, только не идите искать его в одиночку.