Здесь оживает тьма

Они сидели на самой крыше. Эрнест курил, щурясь куда-то в серо-синий, уходящий за рекламные щитки горизонт. Андрей плакал. — Ну что ты ревёшь? — выпустив из-за рта дым, Вяземский выбросил окурок. Тот, мелькнув красным огоньком в воздухе, исчез в ветках только-только зазеленевших лип, — если окончательно головой поеду, застрелишь меня, вот и всё. Пистолет, кстати, на кухне в коробке из-под печенья лежит. В синенькой такой. — Ты что! — эхо повисло над вечереющим Арбатом. Андрей всхлипнул и втянул пересохшим ртом воздух. — Что «ты что»? Видишь же сам, что все эти Герцовы лекарства не помогают. Я за три месяца двух человек угондошил. Скоро по десятку в день рубать начну. — А что же тогда ты сам не застрелишься или вон, с крыши не спрыгнешь? — Плесницкий подавился слюнями. Он упёрся ладонями в тёплую шероховатую облицовку и попытался вздохнуть, но в горле, как будто застрял склизкий комок. — Самому страшно. — Вот и мне страшно. Затянулось молчание. Положив подбородок на колени, Андрей угрюмо уставился на город. Слева светилось название какой-то фирмы. Плесницкому стало тошно оттого, что он видел его, но не имел к нему никого отношения. А ещё оттого, что Эрнест, может быть, скоро умрёт, а эта фирма со своим названием так и останутся на прежнем месте. Господи, да что же такое… Два дня назад страшное всё же случилось, а ведь казалось, эликсиры Герца начали помогать. Плесницкий успел привыкнуть к необычно обычной жизни в новом доме и новом городе. Снятая Герцем квартира была светлой и уютной. Плесницкому нравилась улица, на которой они жили, нравилось кофе из кофейни неподалёку, а ещё больше нравилось, что Эрнест теперь не сбегает по ночам и не мечется по полу, как сумасшедший. Но спокойствие длилась недолго. — До сих пор во рту вкус крови стоит, — вдруг, не оборачиваясь, признался Эрнест, — жуть. Хотя, знаешь, я на самом деле и не верил особо, что у нас что-нибудь выйдет. Двести лет не выходило, и вот за месяц с чего бы должно было получиться? Чудовище я, Андрей. Чу-до-ви-ще. — Тогда и я чудовище, — выдохнул Плесницкий. — А ты-то почему? — Вяземский придвинулся ближе и даже улыбнулся, — Что боишься, таким, как я станешь? — Нет. — А! Переживаешь, что не прибил меня до сих пор? То, что Эрнест так точно, пускай и со второй попытки, угадал его мысли, больно кольнуло на солнечном сплетение. Плесницкий ведь и не думал, что Эрнест когда-нибудь догадается. Сам Андрей мучился от этого уже два года. С того самого дня, как окончательно стало ясно, что дальше будет только хуже. — Я тебя никогда не смогу тронуть. Это всё равно, что брата убить. — Тогда сиди и не ной, — неожиданно весело ответил Эрнест и, запрокинув голову, лёг на спину, — небо красивое. Звёзд много. Андрей украдкой взглянул на Эрнеста. — Ты сейчас о звёздах думаешь? — А о чём же мне ещё думать? Мусолить труп этот несчастный, то, что я мразь редкостная и как меня земля до сих пор носит? — Да я не об этом! Просто ты только что себя пристрелить предлагал, а теперь о звёздах говоришь. Два дня назад вон в судорогах по полу бился… — Намекаешь, не достаточно шишек себе набил? Надо было посильнее головой ударяться? — Да нет же! — Плесницкий провёл ладонью по лицу. Слёзы высохли, но в глазах ещё стояла соленая муть, — надо не головой биться, а решение искать. — Мы ищем его уже двести лет, — прозвучало сухо и почти насмешливо. Эрнест поправил воротник жёлтой, купленной ему Герцом рубашки, — или что, бесконечность не предел? Решения нет, Андрей, и с этим надо смириться. Барьеры Флориана Флориановича я ломаю, — Герц, всё-таки старше нас, и сил поставить нормальный не хватает, — от кругов его тоже толку на час… Ладно, — Вяземский вдруг поднялся и применительно протянул Андрею ладонь, — вставай, пока не простудился. Плесницкий молча повиновался. Через два года он явится на Ордынку, чтобы донести на Вяземского. И донесёт только наполовину. Через два года всё полетит в тартарары. Через два года его самого арестуют.