Parachutes

      Первые несколько дней — это, мягко говоря, американские горки. Кас едва может вставать с кровати и ни при каких обстоятельствах не может использовать свои ноги. Медсестра приходит дважды в день, чтобы помочь ему с восстановлением, а также с тем, что они называют «личной гигиеной»: она помогает ему принять ванну, подмывает его и помогает одеться.       Большую часть первых двух недель Дин остаётся дома. У него и так полно дел: в гараже они настолько отстали от жизни, что накопилась бумажная работа, и Бенни, кажется, рад, что ему не нужно думать о том, как всё это сделать.       Однако после первых двух недель Бенни начинает раздражаться. — Когда ты вернёшься? — спрашивает он в телефонную трубку однажды днём.       Дин позвонил ему, пока Кас спал наверху. Он уже целый час ломал голову над их бюджетом. — Я не знаю, Бенни. Кас всё ещё… — Кас выгнал тебя, чувак, — перебивает его Бенни, и Дин всё лучше понимает, что не стоит принимать близко к сердцу огонь в голосах людей, когда они злятся на Каса, поэтому он никак не реагирует. — Я не понимаю, почему ты даёшь ему такую слабину.       Дин вздыхает. Пытается посмотреть на вещи с точки зрения Бенни, и, да, он был бы весьма озадачен, если бы жена Бенни выгнала его несколько месяцев назад без объяснений, а Бенни просто вернулся после того, как она попала в аварию. Он видит это. Понимает.       Но всё равно. — Он чуть не умер. Я просто забочусь о нём, пока он не может функционировать самостоятельно.       Бенни вздыхает в конце фразы. — Ты слишком чертовски мил для своего собственного блага, парень. — Да, да, — ворчит Дин, возвращаясь глазами к своим листам бумаги, испещрённым цифрами. — Ты собираешься помочь мне с этим чёртовым бюджетом или ты разговариваешь по телефону только для того, чтобы подколоть меня, брат? — Я могу быть многозадачным, — отвечает Бенни, и Дин впервые за этот день смеётся, как ему кажется, целую вечность.       Обустроиться в доме было, мягко говоря, непросто. Дин не знает точно, в чём дело — это не из-за места, которое он по-прежнему любит, даже после всего, что произошло. Дело даже не в Касе, который временами раздражается, но на самом деле очень редко жалуется или ссорится с Дином, или даже говорит что-то ядовитое.       Дин ожидал этого, возможно, даже больше, чем того, что всё пойдёт так хорошо. Он даже ожидал ссор и обид из-за того, что Кас скажет что-то оскорбительное.       Они, что удобно, никогда не говорят о состоянии дома, когда Дин привёз Каса после больницы, и они также не говорят об алкоголе. Кас не просит ни капли (он врач, чёрт побери, он знает лучше), и даже Дин решает отказаться от своего обычного стакана виски раз в несколько вечеров.       Правда в том, что он в недоумении. Он всё ещё не может понять, что на самом деле произошло между ними, даже спустя почти 8 месяцев после случившегося, и ещё больше он озадачен тем, что теперь, когда они снова здесь, он не может понять, почему они на самом деле всё ещё не вместе.       После первой пары недель Кас наконец-то может ходить с костылями, а Дин начинает постепенно возвращаться к работе. Медсестра по-прежнему приходит дважды в день, чтобы сменить повязки, проверить его состояние и убедиться, что всё идёт (в основном) хорошо.       Донна, назначенная медсестра Каса, хорошо вписалась в их новый распорядок дня. Настолько хорошо, что иногда она остаётся, чтобы выпить чашечку кофе и попробовать кусочек яблочного пирога вместе с Дином после того, как позаботится о Касе ночью. Иногда по утрам она даже приходит с заказом из кофейни вниз по дороге (мятный чай для Каса, карамельный макиато для Дина и латте с лесным орехом для себя) в качестве подарка, но чаще всего она забывает, что у неё есть другие пациенты, и убегает в шквале слов «До вечера».       Просто в ней есть что-то такое нежное и приятное, что она согревает любое помещение, в которое входит. Даже ворчливая задница Каса по утрам не способна вывести её из себя.       В любом случае. Наименьшее, что можно сказать, это то, что Донна уже стала другом, всего за месяц до этого вновь обретённого нормального состояния.       Однако теперь, даже получив заверение, что Кас «чувствует себя лучше, чем большинство», Дин по-прежнему не желает выходить из дома даже на несколько часов. В первый раз, когда он заступает на смену в гараже, он так часто проверяет свой телефон, что Макс, один из двух их работников (второй — Джесси, который является мужем Сезара), немного отчитывает его за это. — Она не оживёт, сколько бы ты на неё ни смотрел, — говорит Макс с места, где он застрял под багажником Камаро 67-го года, его голова только выглядывает наружу, а каре-зелёные глаза смотрят прямо на Дина. — Ты ведь знаешь это, верно? — Издевайся надо мной сколько хочешь, Максимо, — ворчит Дин, не поднимая глаз от текста, который он отправляет Касу. — Я просто убеждаюсь, что с Касом всё в порядке.       Глаза Макса становятся мягкими. — Я знаю. Как он справляется с этим? — Не так уж плохо, думаю, учитывая обстоятельства, — говорит Дин, убирая телефон в карман. — Теперь он может передвигаться с помощью костылей, так что он больше не прикован к кровати.       «Что творит чудеса с моим рассудком», — не добавляет он, но его тон, вероятно, передаёт, потому что в следующее мгновение Макс смотрит на него ещё более мягкими глазами, и чёрт, неужели Дин действительно стал тем, кого ты всегда должен успокаивать где-то по пути? — Я уверен, что у него всё хорошо, — говорит Макс обнадёживающим голосом. — Он крепкий, занудный малый. — Да, — говорит Дин, возвращаясь к своему ящику с инструментами, и на этом разговор заканчивается.       Дин даже не успевает осознать, что прошло уже полмесяца с тех пор, как он вернулся в дом. Он готовит ужин на кухне, пока Кас и Донна занимаются обычными делами: меняют повязки, проверяют, всё ли в порядке, танцуют обычный танец боли и «правильно ли это заживает» наверху.       Дин готовит хрустящую курицу с пармезаном и приходит к осознанию того, что он до сих пор не знает, почему он съехал и забрал документы о разводе, которые Кас вручил ему без единого слова, когда раздаётся весёлый голос Донны, прощающейся с ними обоими, а затем слышится звук приближающихся костылей Каса.       Затем они останавливаются.       Дин ждёт, и ждёт, и ждёт. А Кас всё ещё не издаёт ни звука. — Ну что, всё в порядке с Лучиком Солнышка? — спрашивает он, не оборачиваясь.       Кас по-прежнему молчит, где бы он ни стоял за Дином, что не совсем обычно. Дин заканчивает посыпать блюдо измельченным сыром и петрушкой, прежде чем поставить его в духовку, и наконец поворачивается… только для того, чтобы столкнуться с таким выражением лица Каса, стоящего в дверной раме, которого он никогда раньше не видел.       А за последние полтора десятилетия он видел много выражений лица Каса, так что это о чём-то говорит. — Ты в порядке? — спрашивает он, беря кухонное полотенце, чтобы вытереть руки. — Ты выглядишь так, будто увидел призрака.       Кажется, это, по крайней мере, выводит Каса из оцепенения. Он смотрит на Дина слегка расширенными глазами. — С тем же успехом, — ворчит он едва слышно.       Дин слышит достаточно, чтобы посмотреть на него, несколько озадаченный.       (Он действительно только что это сказал?) — Что? — переспрашивает он для убедительности.       И он может поклясться, что глаза Каса, смотрящие на него, кажутся немного остекленевшими, что очевидно, что что-то происходит. Но Кас просто качает головой и разрывает зрительный контакт, глядя куда угодно, только не на Дина. — Ничего. Позвонишь мне, когда ужин будет готов? — Будет сделано, — отвечает Дин.       Но Кас уже развернулся, и звук его костылей доносится до него, когда он идёт к дивану в гостиной и решительно садится спиной к Дину.       «Всё было слишком просто», — снова думает Дин и, глядя, как Кас берёт в руки книгу на журнальном столике, он не может не думать, что в конце концов что-то должно произойти.

//--//

      Итак, дело в том, что возвращение домой с Дином было настолько лёгким и нормальным, что где-то по пути Кас забыл, что должен был злиться на него ещё целую вечность. Злость затерялась где-то между различными видами боли, которые он испытывал — пронзительной боли в боку, боли, которая ощущалась как игла, постоянно вонзающаяся в колено, или боли, которая не давала ему нормально дышать из-за сломанных рёбер, которые ещё не зажили.       А ещё есть вопрос о его сердце, которое, конечно, не пострадало в аварии, но, образно говоря, было разбито молотком, чтобы никогда больше не склеиться.       Кас размышляет обо всём этом примерно через полтора месяца после того, как они с Дином вернулись домой, когда его настигает сильная доза ностальгии, которая быстро оставляет кислый привкус во рту.       Донна только что ушла после ежедневного позднего визита, чтобы сменить повязку на его колене и проверить, как идут дела с лекарствами и выздоровлением, и Кас уже собирался снова устроиться на диване, где он был с книгой, которую он оставил на столе, когда пришла Донна, когда запах того, что Дин готовил последние полчаса, ударил ему прямо в грудь.       Это происходит как в кино — секунду он не думает ни о чём, кроме как вернуться к своей книге, а секунду спустя мир словно перестаёт вращаться.       Дин просто стоит там, его кухонное полотенце засунуто в задний карман джинс, оба рукава фланелевой рубашки закатаны, и выглядит он так, будто всегда был здесь на своём месте — и где-то внутри сердце Каса чувствует, что так и должно быть.       Но хуже всего — запах.       Дин готовит курицу с пармезаном.       Ту самую, которую он делал, когда у них с Касом было первое свидание в крошечной, тесной квартирке рядом с университетом, где они оба учились. Ту самую, когда они поцеловались у двери Каса после того, как Дин проводил его домой.       Ту же самую он сделал и на их последнем свидании, за несколько дней до того, как Кас наткнулся на него, ужинающего с другим мужчиной в модном ресторане через дорогу, когда он выходил из больницы после ночной смены.       Всё перемешалось, его чувства поднимаются и меняются так быстро, что он едва успевает понять, что он на самом деле думает. Он знает, что лекарства в этом не помогают — он врач, ради бога, не то чтобы он не знал таких вещей. Но у него нет сил бороться с этим, или, если уж на то пошло, пытаться это контролировать.       Это больно, это утешает и это ужасно, но так приятно видеть Дина здесь, готовящего ужин.       Голос Бальтазара и то, как он сказал Касу позвонить ему, когда Дин неизбежно снова разобьёт ему сердце, звучат в его черепе, и уже не в первый раз за эту неделю или даже за этот день Кас задаётся вопросом, какого чёрта он делает.       И он знает, что так не должно быть, что он должен пытаться усложнить жизнь Дина… но правда в том, что он устал и в смятении, а Дин Винчестер готовит грёбаную хрустящую курицу с пармезаном на кухне, которую они когда-то делили, и к чёрту всю его жизнь. — Ты в порядке? — спрашивает Дин, и он выглядит идеально со своей дурацкой фланелью, дурацким кухонным полотенцем и такими же дурацкими, блядь, зелёными глазами, и Кас чувствует себя дерьмово. — Ты выглядишь так, будто увидел призрака.       «Да, потому что так оно и есть», — думает Кас, и он видит всего его — Дина, который готовил ужин почти каждый вечер, и Дина, который готовил курицу с пармезаном на их годовщины — и он знает, что никогда не сможет вернуться к тому, что было раньше.       И он ненавидит это. — С таким же успехом, — ворчит он, достаточно низко, чтобы Дин не мог быть уверен, что действительно услышал его.       «С тем же успехом», — говорит себе он, оплакивая то, что могло бы быть. Книга забыта, а сердце разбито и ноет так же, как и повреждённое колено.

//--//

      К этому моменту приближается четырехмесячная годовщина несчастного случая с Касом, осознаёт Дин, паркуя Импалу на подъездной дорожке той ночью. Это также означает, что он вернулся сюда, в дом на Черри-лейн, примерно три месяца назад.       «Не похоже, что прошло так много времени», — говорит себе он, и, возможно, именно в этом кроется суть проблемы. Было совсем не трудно вернуться к привычной жизни с Касом, хотя они больше не делят одну постель и не целуются по утрам и на ночь… Но Дин здесь для всего, что нужно Касу, и Кас позволяет ему это. Кажется, он даже не испытывает горечи по этому поводу, они почти никогда не спорят и не расходятся во мнениях. И Дин не может не задаваться вопросом: что случилось?       Дин сегодня весь день был на работе, когда Кас уже должен был быть дома. После обеда он ездил на физиотерапию, куда его возила Донна, и, если Дин правильно помнит, в конце этой недели он должен пойти в больницу, чтобы проследить, как всё заживает, и как скоро они смогут запланировать операцию по извлечению штифтов и пластины из его колена.       Он не ожидает многого, когда попадает внутрь — в основном он ожидает, что Кас будет сидеть на диване и смотреть один из своих обычных (скучных) документальных фильмов о непонятном виде морских львов или читать книгу размером со всю коллекцию комиксов Дина… Но он не ожидает, что весь свет будет погашен, а в доме будет полная тишина. — Кас? — спрашивает он, всё ещё немного удивлённый отсутствием немедленного ответа.       Дин встречает лишь молчание и уже начинает пугаться, когда наверху раздаётся шум, и, даже не раздумывая, тут же поднимается по лестнице. Он уже готов выломать дверь, когда доходит до комнаты Каса, но останавливается, когда понимает, что дверь на самом деле открыта, и перед ним предстаёт… Ну, сцена… Что ж, довольно интересная, но не в одном из сценариев, которые Дин уже начал придумывать в своей голове.       Кас сидит на краю кровати. На нём только пара тёмно-серых тренировочных штанов, которые, Дин практически уверен, были его собственными, которые Кас всегда воровал у него, и больше ничего. И в любых других обстоятельствах, возможно, Дин нашёл бы время насладиться видом полуголого Каса во всей его красе, но слёзы, катящиеся по щекам Каса, когда он рассматривает себя в зеркале, не позволяют ему сделать ничего, кроме желания утешить его. — Кас? Что происходит? — спрашивает он, сохраняя голос тихим и мягким, чтобы Кас не вздрогнул.       Но он всё равно вздрагивает, и Дин ненавидит за это весь мир. Он входит в комнату и опускается на колени на пол рядом с Касом. — Эй? Тебе больно? Что случилось? — настойчиво повторяет он, не сводя глаз с его лица.       «Он выглядит усталым», — первое, что думает Дин. Он выглядит измотанным, словно вся радость в мире покинула его. Дин привык любить чувства, которые излучал его муж, просто глядя на него, любовь, заботу и преданность тем, кто его окружает — но всё, что он видит, это сломленного человека, рыдающего перед зеркалом в 9 вечера.       Слёзы продолжают катиться по щекам Каса, а его глаза всё ещё прикованы к отражению в зеркале. Дин чувствует, что теряет остатки здравомыслия, и тянется к руке Каса.       И Кас позволяет ему это сделать. — Кас. Кастиэль. Эй, мне нужно, чтобы ты посмотрел на меня, хотя бы на секунду, хорошо? — спрашивает Дин, сжимая руку Каса в своей. — Милый, посмотри на меня.       Ласковое обращение просто слетает с его языка, а Кастиэль всё ещё не двигается. Дин начинает паниковать — Кас даже не заметил его присутствия с тех пор, как он вошёл в комнату, и всё это время не сводил глаз с зеркала — как вдруг он чувствует, как тот сжимает его руку в ответ. Через секунду после этого Кас, наконец, начинает говорить: — Я просто… знаешь, я пытался… прикрыть это, — говорит он, его голос дрожит, неровный.       Дин только крепче сжимает его руку, и Кас сжимает её в ответ. — О чём ты говоришь? — осторожно спрашивает Дин, хотя в глубине души он уже знает. — Татуировщица… Она была прямо там, ждала меня, готовая перекрыть всё, что я захочу, но я… я не мог… не мог этого сделать, Дин, — продолжает Кас, и волна свежих слёз снова смачивает его щёки, его голос дрожит от силы его явного отчаяния.       Дин вынужден бороться с желанием встать и обнять его, потому что он не уверен, что это будет хорошо воспринято — или, если уж на то пошло, что это будет правильным шагом после того, как ваш почти бывший муж говорит вам, что он пытался свести татуировку, которую вы оба сделали сразу после свадьбы в Вегасе, но не смог довести дело до конца.       Дин не обращает внимания на боль в своём сердце, предпочитая уделить всё своё внимание Касу. — Ты можешь посмотреть на меня? — спрашивает он, сохраняя мягкость голоса.       И наконец, наконец, Кас смотрит.       Но Дин думает, что, возможно, это даже хуже. Потому что теперь он должен видеть боль и печаль в голубых глазах Кастиэля, и ему кажется, что он почти слышит, как его сердце трещит в груди от этого взгляда. — Ты в порядке? — спрашивает он, пытаясь сохранить ровный голос, но терпит неудачу, его голос срывается на последнем слове. — Что случилось? — Ничего... — бормочет Кас, пытаясь выровнять дыхание. — Я… я просто… я переодевался, а потом посмотрел в зеркало и…       Слова замирают на его губах, но его глаза продолжают смотреть на Дина, и Дину не нужно слышать продолжение фразы, чтобы понять, о чём он думает.       Я посмотрел в зеркало и увидел нашу татуировку, и это больно, всё болит, и я не знаю, как это исправить, не знаю, хочу ли я этого вообще. — Почему ты не сделал этого? — Дин выдыхает, его рука всё ещё крепко сжимает руку Каса. — Перекрыть её, татуировку, я имею в виду?       Кас пожимает плечами, всё ещё не отпуская руку Дина, но его глаза возвращаются к зеркалу, и Дин видит, как его взгляд перемещается от места, где видна татуировка Каса на его правой руке, к месту, где часть Дина вытатуирована на его шее.       Внезапно чернила словно оживают и обжигают место татуировки. — Я не хотел забывать, — говорит Кас, и его голос в этот момент не более чем прерывистый шёпот. — Это было похоже на… на то, как ты уходишь снова и снова.       Кас не смотрит на него, синие глаза блестят от влаги, и трещина в сердце Дина горит так сильно, что кажется, будто оно вот-вот взорвётся. — Я не уходил, Кас, — говорит Дин, наконец отпуская руку Каса. — Ты выгнал меня.       Он сохраняет ровный тон, но внутри него всё болит. Ещё больнее становится, когда он снова встаёт, а Кас всё ещё не оглядывается.       Он выглядит таким маленьким, только в старых спортивных штанах и с покрасневшими глазами, что Дин чувствует, как проигрывает битву между гневом и истощением. — Просто… Найди футболку и ложись в кровать, а я принесу тебе лекарства.       Кас кивает. По-прежнему не смотрит на Дина.       Когда он выходит из комнаты, чтобы вернуться вниз за лекарствами для Каса, Дин следит за тем, чтобы тот не увидел случайную слезу, которая скатилась по его собственной щеке.

//--//

      Дин почти уверен, что лёг спать уже несколько часов назад, когда слышит скрип двери спальни и внезапно просыпается.       Прошло 5 месяцев с тех пор, как он вернулся в дом. И 6 месяцев с тех пор, как с Касом произошёл несчастный случай. Вчера Дин отвёз его в больницу, чтобы удалить пластину в колене, так что теперь Кас может ходить (в основном) без костылей, к его собственному восторгу.       (Он не в восторге от того, что ему всё ещё приходится ходить на занятия по физиотерапии, которые он ненавидит, но «всех не победить» — вот что, по сути, сказал ему Дин. Кас закатил глаза, но всё равно подчинился, так что Дин тоже считает это победой).       Дин ходит на работу три дня из пяти, так как он до сих пор возит Каса на различные встречи с коллегами, и пытается сделать лучшее из неудобной ситуации — никто, кажется, не понимает, почему он делает всё это для Каса, и его отношения со всеми, но особенно с Сэмом (который перешёл от звонков ему каждый день к едва отправляемым смс время от времени, когда они не спорят по телефону, как два подростка) и Бенни (который почти не разговаривает с ним, если это не связано с работой), несколько испортились. Бобби и Эллен выбрали нейтралитет, не комментируя выбор Дина вернуться к Касу, но всё равно беспокоясь о его благополучии. Что касается Чарли и Джо, почти сестре и лучшему другу Дина, то у них два разных мнения о происходящем: Джо считает, что он зря теряет время, и едва сдерживается, чтобы не сказать, что ждёт, когда Кас снова разобьёт сердце её почти брата, чтобы начать нападение, а Чарли «понимает», хотя и считает, что Дин играет с огнём.       И Дин понимает, в каком-то смысле. Никто не может понять, каково это — быть разбуженным посреди ночи из-за того, что человек, которого ты любишь больше всего, возможно, умирает. Никто не был с ним в палате, когда он впервые увидел Каса после несчастного случая, маленького и разбитого на мрачной больничной койке. Никто не может знать, какая боль, обида и страх наполняли его тогда, и как хорошо сейчас видеть, что Кас постепенно выздоравливает.       Неважно, что было до этого.       Он знает, что играет с огнём, играет в семью с тем, кто без проблем вытеснил его из своей жизни несколько месяцев назад, но в то же время… Он не хочет оставлять Каса в таком состоянии, даже если для этого придётся спать в комнате для гостей. И несмотря ни на что, он чувствует себя здесь правильно.       Но дело в том, что Дин уверен, что дверь в его комнату не должна скрипеть в два часа ночи. — Дин?       И конечно, Дин находится в состоянии полусна-полубодрствования, но после всего этого времени он всё ещё узнаёт голос Каса среди многих других. — Кас? — спрашивает он для убедительности, его голос звучит сонно. — Что ты здесь делаешь?       Кровать прогибается в конце, и Дин слышит, как Кас глубоко вздыхает. Он приподнимается на локте, всё ещё едва проснувшись. — Кас? — спрашивает он снова, когда Кас не сразу отвечает.       Комната погружается в тишину на целую минуту, прежде чем Дин снова слышит вздох Каса. — Я просто… я не могу заснуть.       Он говорит это с таким отчаянием, что даже если Дин не видит его в темноте, он просто знает, какое лицо он делает. Даже эти три простых слова заставляют его звучать измученно. — О. Который час? — спрашивает Дин, слишком уставший, чтобы протянуть руку и попытаться взять свой телефон. — Около двух? Наверное. — Хорошо, — говорит Дин, подавляя зевок. — Тебе что-нибудь нужно?       Кас молчит слишком долго, и Дин мог бы списать это на своё сонное состояние, но не замечает этого. — Можно я посплю здесь? — спрашивает Кас, и дыхание Дина внезапно сбивается. — Э-э, — говорит он, застигнутый врасплох. — Да, дай мне только… Я возьму свои вещи, и мы сможем поменяться.       Дин уже готов схватить свои треники и подушку и поменяться комнатами, когда рука Каса оказывается на его руке, слегка сжимая бицепс. — Нет, я имею в виду — могу я спать здесь с тобой?       Хорошо. Никакое сонное состояние не может помешать Дину ошеломлённо смотреть на это, если честно. — О, — говорит он, снова застигнутый врасплох.       Действительно.       Кас хочет спать с ним в одной кровати? Потому что он не может заснуть в два часа ночи?       Мозг Дина слишком устал, чтобы размышлять над этим в такую рань. — Не бери в голову, это было глупо, — говорит Кас, отпуская руку Дина. — Нет-нет, всё… всё в порядке, — тут же спохватывается он, поднимая одеяло с кровати. — Просто… иди сюда.       Дину не нужно больше ничего говорить — Кас тут же пробирается под одеяло, пока Дин пододвигается, и прежде чем он успевает это осознать, они оказываются полностью прижатыми друг к другу, спина Каса — к обтянутой хлопком груди Дина.       Дин больше не хочет спать. — Ты дрожишь, — говорит он через мгновение, потому что чувствует, как дрожит тело Каса.       Он слегка смещает руки, чтобы Кас почувствовал, как тепло Дина передаётся ему, как подушечки его пальцев касаются мягкого хлопка поношенной футболки Каса. Дин старается убедиться, что не давит ни на какие уязвимые точки — ключица и рёбра, даже если они зажили, всё равно остаются чувствительными зонами.       Кас снова прижимается к груди Дина, ещё немного успокаивается, прежде чем вздохнуть. Он так близко, ближе, чем когда-либо за последние месяцы. — Я просто… кажется, я не могу согреться, — говорит Кас. — Но ты очень тёплый.       Дин не может сдержать ухмылку, которая появляется на его губах, когда он утыкается носом в шею Каса.       Он пахнет домом, и Дин жаждет большего. — А ты холодный. — Да, — полусмеётся Кас.       На целую минуту в комнате воцаряется тишина, нарушаемая лишь звуком их дыхания. Дин закрывает глаза, его нос по-прежнему прижат к затылку Каса, и концентрируется на ощущении того, что Кас снова в его объятиях. Его руки рисуют маленькие узоры там, где они прижаты к бёдрам Каса, и вдруг Дин чувствует тепло его кожи под своими пальцами. Кас не вздрагивает, и Дин позволяет этому случиться, медленно открывая всё больше кожи, так как футболка Каса продолжает задираться. — Это нормально? — спрашивает он, его голос едва превышает шёпот. — Да, — отвечает Кас в темноту.       Дин проводит кончиками пальцев по груди Каса. Он чувствует, как его муж задерживает дыхание, когда его палец находит широкий шрам, где его разрезали, чтобы восстановить лёгкое. И замирает на месте, положив ладонь поверх него, не в силах отпустить.       Кас тёплый под его ладонями, его сердце регулярно бьётся прямо под тем местом, где покоится рука Дина, но всего несколько месяцев назад его могло не стать.       Дин всегда знал об этом, но сейчас, когда шрам кажется сверхреальным, это приобретает другое значение. — Я в порядке, — шепчет Кас, и его рука движется по руке Дина, вызывая мурашки на его коже, пока не достигает ладони.       И Кас позволяет ей лежать там, тёплой и успокаивающей, поверх руки Дина. Настоящей. Защищающей.       Холодное давление его обручального кольца, всё ещё сидящего на его пальце, заземляет Дина. — Ты чуть не умер, — говорит он и чувствует, как пальцы Каса слегка сжимаются, когда его голос срывается на последнем слове. — Ты почти… — Но я не умер, — перебивает Кас, голос мягкий, но твёрдый. — Я не сделал этого, Дин. Я в порядке.       Дин кивает позади Каса, упираясь лбом в его плечо. Его глаза горят, за ними ощущается давление; и он знает, что должен выпустить это наружу, что это, возможно, пошло бы ему на пользу, но он не может развалиться на части посреди ночи, когда у него наконец-то есть Кас рядом с ним.       Даже если это просто отдых в одной постели…       Для Дина это достаточная причина. — Никогда больше так не делай, — говорит он, пытаясь проглотить чувство вины и ужаса, которое всё ещё захлёстывает его, когда он думает о той ночи.       Он слышит хихиканье Каса, прежде чем тот отвечает. — Я постараюсь, — говорит он, и у Дина не хватает сил объяснить, почему этого недостаточно.       Вместо этого он просто теснее прижимается к шее Каса и вдыхает. И выдыхает. И вдыхает. И выдыхает. — Спи, Дин, — говорит Кас, его голос мягкий.       Рука Каса не покидает его руки, всё ещё лежащей на его груди под старой поношенной футболкой. Она остаётся, пока Дин засыпает, а Кас следует за ним. Она остаётся, и держится крепко.

//--//

      Каса будит звук дождя, который буквально льёт как из ведра. Он уверен, что не должен был ложится спать так рано, но его лекарства быстро подействовали, и вот он здесь, бодрствующий и выспавшийся после полуночи во вторник летней ночью, а на улице настоящая гроза.       Он остаётся в постели и тушится в собственном соку целых 5 минут, шум дождя за окном служит хорошим фоном для беспорядочных мыслей, которые ему нужно начать распутывать.       Прошло уже почти пять месяцев с тех пор, как он выписался из больницы, и хотя боль стала гораздо более управляемой, чем раньше, физиотерапия всё ещё надирает ему задницу, и он до сих пор не восстановил полный контроль над рукой.       И еще, есть «дело Дина», как назвал его Бальтазар в начале этой недели, когда он позвонил Касу по FaceTimed из Нью-Йорка, где он был по работе последние несколько недель.       Проще говоря, Кас больше не знает, что ему делать. По сути, ничего не изменилось, кроме того, что изменилось всё, но… Ну, в том-то и дело, что факт измены Дина никуда не делся, и он всё ещё не признаётся в этом. Это до сих пор так же больно, как и тогда, и Кас не уверен, что когда-нибудь сможет простить его за это… Но если раньше он и сомневался насчёт своей любви к Дину, то теперь этих сомнений не осталось.       Он любит, до сих пор. Так сильно. Возможно, даже слишком.       И это отчасти отстой.       Что ещё более важно, Бальтазар также напомнил Кастиэлю, что Дин всё ещё не подписал бумаги о разводе. Проблема в том, что Кас не знает, хочет он этого или нет.       Поэтому он делает то, что сделал бы любой нормальный человек: никогда не поднимает эту тему. Чем дольше будет продолжаться эта шарада, тем лучше. Дин остаётся рядом, и всё остаётся в этой странной неопределённости, где ничего по-настоящему не обсуждается, где Дин сосредоточен только на Касе, а Кас наслаждается этим.       Это нездорово. Кас знает. Это также невероятно эгоистично.       С огромным вздохом он, наконец, отказывается от попыток распутать беспорядок в своей голове и встаёт. Деревянный пол холодит ноги, и когда Кас выходит из комнаты и начинает спускаться по лестнице в гостиную с твёрдым намерением взять стакан чего-нибудь из холодильника (ему до сих пор нельзя пить алкоголь при его нынешнем режиме приёма лекарств, но сейчас он не отказался бы от чая со льдом), он слышит звук настраиваемой гитары.       Он останавливается на середине лестницы, прямо перед ступенькой, которая скрипит и которая определённо выдаст его присутствие, и опускает голову, чтобы окинуть взглядом гостиную — и в основном диван, где сейчас сидит Дин, скрестив ноги, и настраивает старую гитару, которая принадлежала ему с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать.       Он рассказывал Касу о ней — как она принадлежала Мэри и скрывалась от него до его шестнадцатилетия, и Бобби с Эллен не подарили её ему. Как Бобби помогал ему учиться, покупая подержанные сборники песен, и как он научился играть «Слёзы на небесах» Эрика Клэптона, распевая на кухне с Джо и Эллен.       Но Кас уже много лет не слышал, как Дин играет. Он даже не видел в руках Дина старую, покрытую пятнами гитару с тех пор, как вернулся домой несколько месяцев назад.       Когда Дин начинает играть, мелодия ударяет Каса прямо в грудь, и он вынужден прижать руку к стене, так как на глаза наворачиваются слёзы, а воспоминания начинают подниматься.       Дин в своём красивом тёмно-зелёном костюме.       Дин в церкви, нахальная улыбка на его лице, когда они смотрели друг на друга, когда священник сказал: «Объявляю вас мужем и мужем».       Дин, когда они целовались, а их только что купленные обручальные кольца сидели на их пальцах тяжёлые и наполненные смыслом.       Песня, мягко сопровождающая их.       Сейчас Дин поёт слова, и Кас прекрасно слышит их даже сквозь эмоции, которые его переполняют. То, как его голос ласкает каждое слово, то, как его мягкий, как виски, тон делает их ещё более болезненными.

Во мгле, в неистовой мгле… Я буду рядом, я буду любить тебя всегда, Всегда.

      Надёжная рука Дина в его руке, когда они вышли из церкви и побежали к тату-салону через дорогу. Он рассмеялся, когда они остановились перед ним. «Ты уверен?» — спросил он, потому что Кас не был любителем татуировок, каким всегда был Дин.       Рука Дина, всё ещё крепко сжатая в его руке, когда татуировщик выгравировал слова на его коже. Рука Дина, всё ещё прижатая к его, пока игла вводила чернила в шею Дина, вытатуировав его часть песни, которую он должен был носить вечно.

Вот он я, и я не упущу ни минуты, Вот он я, и я буду ждать своей очереди всегда, Всегда.

      Эти две конкретные строчки текста, по одной для каждого из них, были вытатуированы на их коже. Они спорили снова и снова, пока татуировщик готовил своё рабочее место, о том, кому какая часть должна достаться. До этого они даже не были поклонниками Coldplay, но песня прозвучала, когда они выбрали её за 2 минуты до того, как пойти к алтарю в маленькой церкви, и Дин проникся её сутью.       Касу досталась меньшая часть, «Вот он я, и я не упущу ни минуты», а Дину — более длинная, вытатуированная на коже его шеи в виде трёх мягких линий.       Сидя на лестнице, Кас плачет, слушая, как поёт Дин. Он плачет, когда голос Дина срывается на последнем «Всегда». Он плачет, когда Дин перестаёт играть и до его ушей доносится тихий всхлип.       Дин тоже плачет.       На его руке, где татуировка всё ещё красуется чуть больше двенадцати лет спустя с тех пор, как они поженились в Вегасе в порыве чувств, кожа Каса горит от потребности держать Дина рядом. Он хочет потерять себя в его объятиях, как это было всего месяц назад (и он до сих пор винит в этом своё полусонное состояние). Он хочет сказать Дину, что они могут начать всё сначала, что это не конец, что они могут всё исправить.       Внизу, в нескольких футах от места, где сидит Кас, Дин ломается на диване, который они когда-то делили.       Снаружи продолжает лить дождь, лишь время от времени нарушая его ровную мелодию раскатами грома.

//--//

      Должно быть, Дину снится сон. Вот оно, он спит. Это лучшее объяснение его нынешнего положения.       Всё началось с того, что он почувствовал, как что-то тёплое скользнуло под его одеяло, и вдруг к нему от груди до пят прижался дрожащий Кастиэль. — Кас? — спрашивает он неуверенно, по привычке притягивая Каса к себе. — Что… — Не могу, — отвечает Кас настолько дрожащим голосом, насколько ему позволяет его тело. — Я не… Дин, я не могу… — Не можешь что, Кас? — спрашивает Дин, насторожившись, когда понимает, что происходит. — Что случилось?       Хорошо. Это не сон. Кас, и то, как он волнуется и дрожит, даже когда Дин притягивает его ближе, кажется очень реальным.       У Каса уже давно не было приступов паники. Они много работали над этим, несколько лет назад, когда это было частым явлением. Но чувствуя его таким, неспособным перевести дыхание и безумно трясущимся, Дин переносится в то время, когда они случались каждые несколько ночей, и всё, что успокаивало Каса тогда — это голос Дина. Когда реальность их жизни навалилась на них с новой силой, и для Каса это было слишком тяжело.       Часы на его прикроватной тумбочке показывают, что сейчас едва ли четыре утра — это ничто для Каса, привыкшего к 24-часовым сменам и суматошному графику сна. Но у него уже давно не было панических атак, даже ни разу с тех пор, как Дин привёз его из больницы полгода назад, так что это должно означать, что что-то очень не в порядке.       Итак, Дин погружается в это с головой. — Эй. Эй, милый, посмотри на меня, — говорит он, и это ласковое слово слетает с его языка раньше, чем он успевает осознать.       Кас не вздрагивает, и Дин воспринимает это как победу. — Посмотри на меня, — повторяет он, хотя они в темноте, и Кас даже не видит его. Дин кладёт обе руки на лицо Каса и проводит большими пальцами по его щекам. — Дыши со мной, детка. — Я… Дин, я не могу… — Нет, ты можешь, — прерывает его Дин, закидывая ногу на ногу Каса, прижимая его к себе. — Просто… просто дыши со мной. Ты в порядке, всё в порядке. — Всё не в порядке, — говорит Кас, почти хныча. — Я… я не… — Шшш, — мягко говорит Дин, притягивая Каса невероятно близко, его нос почти касается щеки Каса. — Просто дыши со мной. Всё будет хорошо. — Дин, — говорит Кас, голос едва выше шёпота, и всё в Дине замирает.       Это едва слышный всхлип, всего лишь тихий выдох его имени, но Дину так этого не хватало. Это зажигает огонь под его кожей, воспоминание о том, что было раньше, о том времени, когда имя Дина на языке Каса было тем, чем он дорожил.       Он хочет этого. Он хочет этого так сильно. — Здесь, рядом с тобой, детка, — говорит Дин, проводя носом по острой и щетинистой линии челюсти Каса, рука покидает щеку и проскальзывает под ткань его футболки, чтобы коснуться спины в успокаивающем жесте.       Он тёплый. Он такой тёплый под кончиками пальцев Дина, и Дин не знает, что делать с этой информацией, не знает, что делать, кроме как погрузиться в неё. — Ты в порядке. Всё в порядке. Просто дыши, — повторяет он едва слышно.       Кас хрипло вздыхает, жмётся ближе. Его дыхание горячее, оно обжигает кожу на шее Дина. — Не уходи, — просит он, голос всё ещё дрожит, неуверенный.       В ответ Дин утыкается носом в щеку Каса. — Никуда не уйду.       На мгновение они замолкают, Кас следит за простым ритмом дыхания Дина — вдох, выдох, вдох, выдох. Его собственное дыхание не выравнивается, ещё нет, но паника уже не такая бешеная. — Свет… — просит он через некоторое время, продолжая прижиматься к Дину, тело лишь слегка подрагивает. — Хочу… хочу увидеть… — Тсс. Не торопись, я никуда не ухожу, — успокаивает его Дин, как будто руки вокруг него, то, как они прижаты друг к другу настолько, насколько это физически возможно, или то, как нога Дина всё ещё держится на бедре Каса, может заставить Каса поверить, что Дин уйдёт… — Ты. Хочу тебя видеть, — прерывает Кас ход его мыслей, и его мозг запинается.       Окончательность в голосе Каса, то, как он говорит, что хочет этого — увидеть Дина — как будто это всё, чего он когда-либо хотел, заставляет Дина вздрогнуть. — Хорошо, — говорит он, его рука сдвигается со спины Каса в его волосы, вызывая тихий вздох. — Хорошо, просто… Держись за меня, ладно?       Дин ещё не видит его, но он чувствует, как Кас кивает ему, как его волосы щекочут подбородок. Он протягивает руку и умудряется включить свет на прикроватной тумбочке.       И тут же на него смотрят два голубых океана.       Боже, Дин любит его так сильно, что это почти больно.       Как они вообще дошли до жизни такой? — Ты в порядке. Всё хорошо, — говорит он, когда Кас отодвигается назад и смотрит на него, на его щеках дорожки от слёз, нижняя губа зажата между зубами. — Я… я… — Шшш, — успокаивает Дин, притягивая его обратно в безопасные объятия. — Я держу тебя. — Дин… Дин.       Его голос срывается, и сердце Дина разбивается ещё сильнее. Он мягко обхватывает щеку Каса ладонью, проводит большим пальцем по тёплой коже, чтобы поймать несколько шальных слезинок. Кас закрывает глаза от этого прикосновения, и с его губ срывается всхлип. — Что происходит? Что-то случилось? — говорит Дин, вторая рука тщательно перебирает спутавшиеся волосы Каса.       Кас продолжает прижиматься к нему, зарившись лицом в его рубашку, и Дин чувствует влагу, знает, что он плачет, даже не видя его лица. Он просто остаётся рядом, ожидая, когда Кас почувствует себя достаточно хорошо, чтобы снова заговорить.       В конце концов, он говорит. — Кошмар, — удаётся ему произнести, всё ещё уткнувшись в грудь Дина. — Ты хочешь поговорить об этом?       Кас качает головой, и этого достаточно, чтобы понять Дину, что он вообще-то не хочет ни о чём говорить. Дин не настаивает, только растворяется в моменте — они, здесь, вместе. Впервые за несколько месяцев. Кас так приклеился к нему, что Дин с трудом понимает, где кончается он и начинается Кас. — Ты принял лекарства?       Кас молчит слишком долго, и к этому моменту Дин уже всё понимает.       Он целует его в лоб и смотрит, как от прикосновения Кас закрывает глаза. — Я знаю, что мне не нужно читать тебе лекцию о важности приёма лекарств, так в чём же дело?       Кас только глубже зарывается в грудь Дина, хотя Дин действительно думал, что они не могут стать ещё ближе — оказывается, что могут. И он не находит в себе сил или даже желания злиться из-за этого. — Ну же, — говорит он вместо этого, его рука твёрдо остаётся там, где она запуталась в волосах его мужа. — Это потому, что у тебя от них кружится голова? — Они заставляют меня забыть, — говорит Кас, голос наполовину приглушён тем, что он вжимается в рубашку Дина. — Я не хочу. — Но ты должен, детка, — мягко говорит Дин, убирая волосы, упавшие на лоб Каса, и отодвигая их назад. — Ты тот, у кого за именем стоит «доктор медицинских наук», ты знаешь это лучше, чем я.       Кас ничего не говорит, и Дин просто прижимается ещё одним поцелуем к его лбу, прежде чем отодвинуться… и тут же Кас хватается за его спину, глаза расширены, в глубокой синеве радужки — паника. — Ты сказал, что не уйдёшь! — Я просто захвачу твои лекарства и вернусь, — говорит Дин, тут же возвращаясь в постель, потому что ничего не стоит увидеть выражение полнейшей паники на лице Кастиэля. — Это займёт всего минуту.       Кас снова утыкается лицом в его грудь, когда он заканчивает фразу, и не то чтобы Дину это не нравилось — боже, нравилось, нравилось — но это действительно не сулит ничего хорошего с общим состоянием его мужа. — Ну же, милый. Тебе нужно принять лекарства. Я знаю, что тебе уже лучше, но это было чертовски сильное сотрясение, и они успокаивают тебя, чтобы ты мог нормально спать. — Ты сказал, что не уйдёшь, — почти хнычет Кас, всё ещё приклеенный к Дину. — Ты сказал, что не уйдёшь, а теперь уходишь.       Есть что-то ещё в том, как хрипит голос Каса, в слезах, которые продолжают течь по его щекам, и в том, как синева его глаз сверкает от страха. Дин чувствует, как паника, которую ему удалось успокоить всего несколько минут назад, поднимается снова, и, возможно, он будет винить в этом свой следующий шаг позже, если потом пожалеет об этом — но прямо сейчас он чувствует, как кусочки сшиваются воедино, когда он заключает лицо Каса между ладонями, прижимает большие пальцы к уголкам его губ и целует его.       Мягко, даже неуверенно. Прижатие губ, выдох и что-то похожее на хныканье Каса — но это похоже на то, что то, что поддерживало их на той тонкой грани, по которой они шли с момента аварии, просто вырвалось на свободу.       Когда Кас проводит пальцем по татуировке на шее Дина — их татуировке, отражающей суть того, кем они были друг для друга, — Дин чувствует электрический ток, проходящий через всё его тело, как молния через сердце, и он подаётся вперёд, чтобы поймать губы Каса в ещё одном поцелуе.       Руки Каса скользят вокруг Дина и притягивают его невероятно близко, и вдруг он оказывается повсюду. Рука в волосах Дина, другая на коже его спины. Ещё одно хныканье, тихое «Дин», выдохнутое практически ему в рот, и Дин не останавливается — даже не знает, как это сделать.       Они просто целуются. И целуются. И целуются.       Губы Каса мягкие, и когда его язык касается пореза на нижней губе Дина, Дин тут же открывается ему.       Боже, как это мерзко — наслаждаться этим, знать, что это происходит только потому, что Кас нуждается в успокоении и поддержке, но Дин даже не может заставить себя беспокоиться. Не тогда, когда Кас оставляет следы поцелуев под его челюстью; не тогда, когда он произносит его имя как молитву, а не так, как имя Дина звучало как ужасное оскорбление всего несколько месяцев назад.       И конечно, им, вероятно, придётся поговорить об этом в какой-то момент. Они же не могут вечно игнорировать происходящее. Но прямо сейчас? Прямо сейчас Дин позволяет себе погрузиться в Каса, хотя бы на одно блаженное мгновение. Он целует в ответ, кусает, притягивает ближе и говорит «Кас», «детка» и «милый» так много раз, потому что забыл, как сладко это ощущается у него во рту.       И это хорошо. Это хорошо.       Это может быть уже пятый или сотый поцелуй, когда руки Дина находят бёдра Каса и ему удаётся оторвать свой рот от его рта — но даже тогда он остаётся рядом, лоб в лоб, толкая нос Каса своим.       Кас просто смотрит на него, зрачки так расширились, что Дин едва видит в них синеву, которую он так любит. — Я заберу твои лекарства и вернусь. Хорошо?       Кас кивает, прижимается носом к Дину, целует уголок его рта. Выдыхает тихое «хорошо». — Ладно. Сейчас вернусь.       Дин встаёт с кровати и спускается на кухню в поисках лекарств для Каса, даже не успев ничего понять. Ему кажется, что его голова горит, и, знаете, может, так оно и есть.       Только когда он встречается со своим отражением в зеркале перед тем, как подняться по лестнице — в гостевую комнату, к Касу, к чему бы они там ни шли, — он останавливается, чтобы задуматься, что он делает.       У него засос на ключице. Вкус Каса всё ещё на его губах. Кас, который выгнал его несколько месяцев назад, ждёт его наверху, отказываясь даже выпустить его из виду.       Что они делают?       Дин смотрит на себя, на тёмные круги под глазами, на татуировку на шее, пару к которой Кас всё ещё носит на своей руке.       И он решает, что, может быть, это дело завтрашнего дня.       Может быть, не всё потеряно, и ему не нужно слишком детально размышлять об этом сегодня.       Поэтому он возвращается наверх. Он убеждается, что Кас принял лекарства, и опускается рядом с ним в постель, как будто они не перестали делать это больше года назад. Он позволяет целовать себя и целует в ответ. Он позволяет Касу приклеиться к нему, как осьминогу, и не хочет анализировать, почему он это позволяет, почему это так хорошо.       Он просто концентрируется на ощущении губ Каса на себе. На том, как поцелуй рассеивает панику Каса, которая сотрясала его всего несколько минут назад.       И на сегодня, возможно, этого достаточно. — Спи, детка, — бормочет он в губы Каса, когда становится ясно, что лекарства наконец-то подействовали, и Кас в считанные минуты, если не секунды, погружается в сон. Он уже почти не способен целовать в ответ, просто позволяет Дину делать свою работу. — Дин… — говорит он в ответ, но почти невнятно, и глаза его уже закрыты. — Шшш, — Дин целует уголок его рта в последний раз. — Спи. Завтра я буду здесь. — Обещаешь? — Кас зевает, всё ещё прижимаясь к нему, его руки крепко обхватывают Дина. — Обещаю. Давай. Отправляйся в страну чудес, милый.       Дин чувствует кривую улыбку Каса, когда целует его рот ещё раз, слышит резкий вдох, когда прижимается к его шее и остаётся там, вдыхая его запах. — Я… — говорит Кас и замирает на месте.       Когда Дин поднимает на него глаза после нескольких секунд молчания, он уже тихонько посапывает.       Дин целует его в щеку, протягивает руку, чтобы выключить свет, и быстро засыпает.       Завтра будет другой день. Сейчас Дин просто хочет раствориться в этом моменте.       На сегодня этого достаточно.