Parachutes

Сэмми

[Сэмми]: Эллен сказала мне, что ты не ночевал у них уже несколько дней [Сэмми]: Ты вообще спишь? [Дин]: Я в порядке, Сэмми [Сэмми]: Ты не ходишь на работу, почти никого из нас не видишь… Я волнуюсь за тебя [Дин]: Я сказал, что всё в порядке [Сэмми]: И я сказал, что волнуюсь. Ты даже не отвечаешь на мои звонки [Дин]: Что, чтобы мы могли ещё раз поспорить? Я не планирую оставлять Каса одного на больничной койке, нет. И я знаю, что ты считаешь это ошибкой, но это не изменит моего решения [Сэмми]: Я просто не хочу, чтобы тебе было больно, вот и всё. Ты знаешь, я просто забочусь о тебе, как ты много раз заботился обо мне [Дин]: Я знаю. Но я обещаю, что я в порядке. И Касу тоже становится лучше. Скоро он снова будет в норме [Сэмми]: Хорошо. Потом, когда это закончится, вы двое снова сможете вернуться к попыткам развестись друг с другом [Дин]: Видишь, вот почему я не отвечаю на твои звонки [Сэмми]: Я просто хочу, чтобы ты помнил, насколько больно он тебе сделал, пока это не зашло слишком далеко [Дин]: Ты правда думаешь, что я когда-нибудь смогу забыть? [Сэмми]: Я не знаю, Дин, почему бы тебе тогда не подписать грёбаные бумаги? [Дин]: Пошёл ты

Вчера (07:13)

[Сэмми]: Мне жаль [Сэмми]: Пожалуйста, перезвони мне [Сэмми]: Я волнуюсь за тебя. Все беспокоятся. Даже Бенни позвонил мне, чтобы спросить, знаю ли я, что происходит, потому что ты не хочешь возвращаться в мастерскую

Сегодня (10:03)

[Сэмми]: Если ты не отвечаешь на мои звонки, это нормально, но хотя бы ответь на звонки от мамы. Она очень волнуется за тебя. Ты заставляешь всех нас волноваться, хотя мог бы хотя бы прислать сообщение, что с тобой всё в порядке. Обязательно быть таким эгоистичным засранцем? [Дин]: Потому что если я отвечу на твои звонки, или Бенни, или кого угодно, меня сразу же начнут обвинять в том, что я остаюсь рядом с Касом, пока он выздоравливает [Дин]: Знаю, тебе это не нравится, но он всё ещё мой муж, и хотя он меня больше не любит, я до сих пор люблю. Так что я буду рядом с ним, пока могу [Дин]: И я напишу Эллен. Не хочу, чтобы кто-то волновался [Сэмми]: Тогда просто перестань притворяться мёртвым [Сэмми]: Мы беспокоимся, потому что заботимся о тебе [Дин]: Знаю [Сэмми]: Мне жаль Каса, ты знаешь об этом [Сэмми]: Я просто не хочу, чтобы это имело неприятные последствия [Дин]: Я понимаю. Но мне не нужно, чтобы ты говорил мне, что я совершаю ошибку каждый раз, когда звонишь мне. Может, и так, но ты не думал о том, что мне на это плевать? [Сэмми]: Тогда мне плевать на ТЕБЯ [Дин]: Ты причиняешь мне боль

____________

      Следующие несколько недель пролетают в мгновение ока.       Касу делают две разные операции на сломанной руке с разницей всего в неделю. Первая операция направлена на восстановление сухожилий, которые были порваны в его руке во время аварии, а также на оценку степени повреждения нерва. Неделю спустя проводится следующая операция по его восстановлению. По её окончанию врачи считают, что Кас сможет полностью восстановиться, если будет следовать строгому графику реабилитации.       Несмотря на то, что было сказано доктором Бирнсом днём после несчастного случая, Кастиэлю также делают операцию по восстановлению раздробленной ключицы, примерно через 3 недели после его поступления в больницу. К костям прикрепляют титановые пластины, которые помогут правильному заживлению, но также означают, что ему придётся вернуться, чтобы удалить их позже, когда всё заживёт должным образом.       Его четвёртая и последняя операция знаменует собой целый месяц пребывания в больнице. Она нужна ему для восстановления части коленной чашечки. Когда всё будет закончено и коленная чашечка заживёт, Касу потребуется ещё одна операция, чтобы удалить штифты и хирургические винты, которые были вставлены, чтобы помочь раздробленным костям снова срастись.       На протяжении всего этого Кастиэль остаётся спокойным и покладистым, насколько это возможно. Он достаточно знает о медицине и больничном уходе, чтобы понять, какой неприятностью могут стать нежелающие сотрудничать пациенты, и он намерен вести себя как можно лучше на протяжении всего процесса. Они также имеют дело с полицейским аспектом его аварии: человек, сбивший его, немедленно позвонил в 911 и оставался с парамедиками до тех пор, пока Кастиэль не оказался в больнице, так что не потребовалось делать ничего, кроме как взять показания Каса, как только он почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы сделать это.       В общем, всё прошло довольно хорошо. Но единственной неизменной чертой этого первого месяца, к всеобщему удивлению, но в основном к удивлению Кастиэля, является то, что Дин остаётся рядом с ним на протяжении всего этого времени.       Поначалу он думал, что когда шок от аварии пройдёт, Дин вернётся к прежнему состоянию: никакого контакта, и, возможно, если Касу повезёт, в следующий раз он увидит его перед судьёй в окружении адвокатов.       Но к его величайшему удивлению, на следующее утро, когда он проснулся, Дин снова сидел в кресле, и ему пришлось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон. С тех пор Дин был рядом с ним каждый день. Он был рядом с каждым врачом, хирургом и психотерапевтом, заходившим в палату. Он был рядом до и после каждой операции. Он был рядом, когда Касу пришлось пройти первый сеанс физиотерапии, и рядом, когда тот разрыдался после этого. Единственное, когда он отходил, это когда где-то поблизости находились Бальтазар или друзья Каса из больницы, которым разрешили навестить его через несколько дней после аварии. В остальном Дин просто всегда был рядом. Первые несколько ночей он даже спал в больнице, в кресле у кровати Кастиэля.       Кастиэль не знал, что и думать, но не спрашивал. Никаких вопросов. Дину было приятно находиться здесь, он чувствовал себя как дома, и ему не хотелось выражать это словами. Не хотел делать ничего, что могло бы нарушить очевидное перемирие, которое они заключили, когда Кас чуть не погиб и оказался прикованным к больничной койке.       Всё рушится, когда доктор Бирнс приходит на осмотр через несколько дней после последней операции Кастиэля и начинает говорить о реабилитации. Кас — врач, и последние десять лет он был хирургом-травматологом в отделении неотложной помощи, так что он не может притвориться, что не предвидел этого.       Уайатт пробегает по основным вопросам — «Как твоя рука?» (Кас всегда отвечает «хорошо», потому что он упрямый сукин сын), «Можешь пошевелить пальцами» (Кас показывает ему средний палец, что вызывает улыбку), «Боль, по шкале от 1 до 10?» (сегодня 4, что неплохо, учитывая, через что Кас прошёл за последний месяц) — когда входит Дин с двумя чашками кофе в руках и с таким видом, будто он пробежал марафон. — Извини, я опоздал, — извиняется он, ставя одну чашку на передвижную тележку для Каса. — Держи.       По какой причине, Кастиэль не спрашивает. Насколько он знает, Дин не ходил на работу последний месяц, почти нигде не появлялся, кроме как в больнице, кроме тех случаев, когда он возвращался к Бобби и Эллен, чтобы принять душ и поспать. Единственное, когда он отлучается, это когда он выходит на улицу, чтобы принять или сделать звонок, что обычно совпадает с приходом Алисии или Бальтазара.       Кас достаточно умён, чтобы понять, почему так происходит.       Так что, когда Дин даёт ему кофе и улыбается? Ну, Кас улыбается в ответ, не в силах удержаться. Он знает, что это неправильно, что он не должен продолжать поддерживать такое поведение, что Дин здесь только из-за какого-то дурацкого чувства жалости и страха. Но он не может заставить себя снова оттолкнуть его, особенно когда Дин просто всегда здесь, рядом с ним, успокаивающий и поддерживающий, пока он проходит через всё это. У него будет время поразмышлять об этом позже, когда Дина здесь уже не будет. — Доброе утро, Дин, — говорит Уайатт, слишком радостно, и у Каса в голове уже срабатывают тревожные звоночки. — Мы просто проводим последний осмотр.       Подождите, что? — А? — говорит Дин, ещё более красноречиво, опускаясь в кресло, которое стало, по всем меркам, его. — Что ты имеешь в виду под «последним осмотром»? — добавляет Кас, с трудом подавляя желание изобразить кавычки в воздухе, его глаза немного расширяются при мысли о том, что он наконец-то сможет уйти.       Уайатт усмехается, когда заканчивает измерять у него давление. — Тебе никто не сказал? Тебя должны выписать сегодня вечером, если всё пойдёт по плану. — Правда? — спрашивает Кас, всё ещё не веря.       Не то чтобы он мечтал об этом, но он не может сказать, что перспектива наконец-то спать в своей постели, пить свой кофе и вообще быть подальше отсюда не занимала его мысли в течение последнего месяца.       Доктор Бирнс игриво похлопывает его по коленке через белую больничную простыню, и Кас едва сдерживает сдавленный звук от прикосновения, прежде чем он покинет его рот. — Если с тобой постоянно будет кто-то, кто поможет тебе в процессе восстановления, ты сможешь отправиться домой, как только мы оформим все документы, — объясняет он, а затем, бросив взгляд на Дина, сидящего в кресле и потягивающего кофе, добавляет: — Я полагаю, это не должно быть проблемой, верно?       То, как запинается мозг Кастиэля, на данный момент, вероятно, эквивалентно скрежету пластинки.       Но это ничто по сравнению с той умственной гимнастикой, которая происходит под его кожей, когда он наблюдает, как Дин кивает Уайетту и шутливо отвечает «Я позабочусь о нём».       Как будто Кас застрял посреди внетелесного опыта. Он наблюдает за происходящим и не может ничего сказать, не может отреагировать, но его метафорическая челюсть всё равно лежит на полу. Он смотрит, как Уайетт и Дин разговаривают, но к этому моменту громкое жужжание в его голове заглушает всё остальное, и он не слышит ни слова. Он поднимает глаза, когда Уайетт прощается с ним, и Дин поворачивается, чтобы посмотреть на него, в зелёных глазах пляшут искорки беспокойства. — Эй, Шустрик, ты там в порядке? — Не…       Ну, по крайней мере, дурацкое прозвище смогло вырвать его из той психической реакции, в которой он застрял, и он хмуро смотрит на Дина… Который улыбается ему в ответ.       Честно говоря, выглядеть таким красивым должно быть незаконно, и каждый раз, когда Кастиэлю приходит в голову эта мысль, он ненавидит себя за это ещё больше.       «Ты не должен находить его красивым или симпатичным, — постоянно укоряет он себя. — Его лицо должно быть невыносимым для твоего взгляда, ты должен хотеть ударить его в челюсть».       И всё же Кастиэль, похоже, не способен почувствовать ничего из этого. — Что? — невинно спрашивает Дин, сведя брови вместе. — Почему ты сказал Уайатту… Это? — вместо этого говорит Кас, переходя сразу к серьёзному вопросу, а не к подтруниванию.       По крайней мере, у Дина хватает порядочности выглядеть виноватым. Он переводит взгляд с кровати на свои ноги, прежде чем наконец поднять голову и снова посмотреть на Каса, и Кас почти чувствует, как его сердце замирает от увиденного зрелища.       Они всегда умели легко читать друг друга — чёрт, это даже было шуткой для их друзей в колледже, потому что Дин и Кас могли прекрасно общаться из разных частей комнаты, не прибегая к помощи слов. Сейчас же, в этой стерильной больничной палате, на лице Дина написаны такие эмоции, что Кастиэль не знает, как с этим справиться.       Так что нет. Он преодолевает себя, сглатывает комок в горле и берёт в руки телефон. — Дин… — Что ты хотел, чтобы я сказал, Кас? — Дин прерывает его, и это не гнев, не стыд. Он мягкий и неуверенный, и немного сломленный. — Кто позаботится о тебе?       При этом Кас немного колеблется и изо всех сил старается не сломаться.       Было время, несколько лет назад, когда забота друг о друге была единственным, что имело значение. Когда Кас вручил Дину документы о разводе тем роковым утром 7 месяцев назад, он подумал, что идея о том, что они — единое целое, заботящееся друг о друге, несмотря ни на что, давно утрачена. Ушла навсегда.       И всё же Дин здесь, стоит на своём, просит Каса позволить ему заботиться о нём. — Гейб в Нью-Йорке и не удосужился сделать ничего, кроме пары телефонных звонков, — продолжает Дин, казалось, не замечая внутреннего срыва Каса. — Бальтазар женат на своей работе, и вы бы порвали друг другу глотки уже на третий день жизни в одном доме, а у Джесси и Сезара и так слишком много забот. — А у тебя нет? — спрашивает Кас немного напористо, и тут же спохватывается, увидев, как мрачнеет лицо Дина. — Я просто имею в виду… Ты не был на работе целый месяц, Дин. Ты не можешь просто… Ты не можешь бросить свою работу, чтобы помочь мне в процессе реабилитации. — Я и не собираюсь, — Дин качает головой, его взгляд ровный и устойчивый. — Последний месяц я занимаюсь бумажной работой, что является облегчением, потому что мы отставали по многим вопросам. И Бенни в восторге, потому что это означает, что ему не приходится этим заниматься. — Я не видел, как ты работаешь, — осторожно замечает Кас. — Это потому, что ты много спишь, бездельник, — улыбается Дин, и у Каса уходит много сил на то, чтобы не улыбнуться в ответ. — Слушай, я не позволю тебе вернуться домой одному, и тебе нужен кто-то рядом, чтобы помогать тебе в период реабилитации. Тебе нужен кто-то, кто будет возить тебя на приёмы, физиотерапию и так далее. Чёрт, тебе понадобится кто-то, кто будет помогать с лекарствами, помогать тебе ложиться в постель и передвигаться в первые несколько недель. — Но как же мастерская, Дин? Ты же не можешь следующие несколько месяцев заниматься только бумажной работой!       Дин пожимает плечами. — Я буду возвращаться к работе постепенно, пока ты будешь проходить через это, просто… У тебя нет другой альтернативы, Кас. Ты не можешь нанять сиделку с проживанием. И я не прошу твоего благословения или чего-то ещё, я просто… Если ты хочешь уехать отсюда, я поеду с тобой домой.       Кас воздерживается от каламбура или вопроса о том, действительно ли Дин хочет таким образом воскресить свой фетиш на медицинских работников, и вместо этого решает быстро пробежаться по возможности возвращения Дина домой.       На самом деле, он не знает, в восторге он или в ужасе.       Но, как заметил Дин, не то чтобы у него был выбор в этом вопросе.       Поэтому с тяжёлым вздохом и закатыванием глаз он кивает, его взгляд возвращается к потолку его душной больничной палаты — он, честное слово, не может дождаться возвращения домой, это точно. — Хорошо. — Хорошо, — говорит Дин. — Ладно, тогда. Я уточню это у медсестры в регистратуре и узнаю, о чём именно думает Уайетт в плане реабилитационных программ.       Кас едва подавляет саркастическое «О, теперь он Уайетт», потому что знает, что он несправедлив. После всего, через что они прошли, Дин всё ещё готов вернуться домой только для того, чтобы позаботиться о нём, и неважно, что произошло 7 месяцев назад, это должно что-то значить, верно?       Верно? — Скоро вернусь, веди себя хорошо, — говорит Дин, не обращая внимания на душевное состояние Каса, слегка сжимает его руку и выходит из комнаты.       Кас смотрит ему вслед и испускает гигантский вздох, даже не подозревая, что всё это время задерживал дыхание, когда дверь за его мужем закрывается.       Ну, чёрт.

//--//

      Дин на седьмом небе от счастья, по-другому и не скажешь.       На самом деле он никогда не планировал ничего из этого делать — ни «Быть в больнице рядом с Касом 24 часа в сутки и 7 дней в неделю», ни тем более «Я собираюсь переехать обратно в наш дом, чтобы быть твоей сиделкой, пока ты проходишь процесс реабилитации» — но теперь, когда он прошёл через всё это, он должен признать… Это действительно гениально.       Он возвращается домой. С Касом.       Конечно, всё не идеально, но за последний месяц, проведённый рядом с Касом, Дин поймал себя на том, что мечтает о том, что, может быть, может быть… Для них обоих остался крошечный кусочек надежды. В том, как Кас смотрит на него, когда думает, что Дин не видит, в том, как слегка сбивается его дыхание по утрам, когда Дин заходит с двумя стаканчиками кофе, в том, как его пальцы касаются ткани фланелевой рубашки Дина, когда он хватается за него рукой, когда боль становится слишком сильной.       Дин знает, что это неправильно. Знает, что не должен ни на что надеяться, что надежда не для таких, как он — сломленных, избитых и одиноких. Но, как обычно, когда дело касается всего, что связано с Касом, он ничего не может с собой поделать. Прошло 6 долгих месяцев без Каса, и он очень не хочет возвращаться к этому.       Он уже на половине пути к палате Каса, договорившись о его скорейшей выписке и обсудив план реабилитации с его врачом, который ему очень понравился за последний месяц, когда в кармане его джинсов начинает жужжать телефон. Он едва смотрит на определитель номера, прежде чем снять трубку: 8:30 утра — это время, отведённое для ежедневного звонка Сэма Дину, и так было практически всегда, или, по крайней мере, сколько Дин себя помнит. — Привет, Сэмми, что случилось? — отвечает он, отпивая последний глоток кофе, прежде чем выбросить пустую чашку в мусорное ведро в коридоре. — Вообще-то я опаздываю, — говорит Сэм на другом конце линии, и по его голосу Дин уже знает, что он звонит из машины. — Как ты? Как работа?       Дин прекрасно знает, к чему Сэм пытается подвести, и он совсем не в настроении для этого. Вместо этого он громко вздыхает, прислонившись спиной к стене, наблюдая за проходящими мимо медсёстрами, врачами и случайными посетителями. — Ты прекрасно знаешь, что я не на работе, Сэм. — Дин, — вздыхает Сэм. — Какова твоя конечная цель?       Дин застывает на месте, потому что это не совсем та тема для разговора, которую он ожидал от Сэма сегодня утром, и, честно говоря, он не уверен, что хуже: тот факт, что Сэм не осуждает его за то, что он всё ещё рядом с Касом спустя месяц, или то, что он, кажется, обеспокоен исходом и хочет поговорить об этом.       Тем не менее, Дин делает то, что у него получается лучше всего, когда Сэм хочет поднять шум или устроить сцену: он прикидывается дурачком. — Что ты имеешь в виду, какова моя конечная цель? — Я имею в виду, — отвечает Сэм, и даже с расстояния в несколько миль Дин прекрасно слышит в тоне Сэма явную стервозность. — Что произойдёт, когда Кас решит, что достаточно насмотрелся на твоё лицо? Что будет, когда он решит оттолкнуть тебя ещё раз? Потому что я своими глазами видел, что это сделало с тобой в первый раз, что это всё ещё делает с тобой, и я отказываюсь проходить через это снова.       Дин знает, что он прав. Он знает, что Сэм беспокоится о нём из любви и заботы, знает, что Сэм — тот, кто больше всех видел горе Дина с тех пор, как они с Касом расстались. Но сейчас Сэм — препятствие на его пути, и это его очень злит. — Отлично. Спасибо, Сэм. Я никогда не просил тебя об этом. — Дин… — Нет, нет, послушай меня, хорошо? Никто не просил тебя держать меня за руку 7 месяцев назад, и я не собираюсь просить тебя делать это сейчас. Так что можешь отвалить со своей притворной заботой и пойти досаждать кому-нибудь другому. — Я не это имел в виду, и ты это знаешь, — слабо возражает Сэм, и только по голосу Дин понимает, что он попал в точку.       И в любых других обстоятельствах он бы остановился, но сейчас не другие обстоятельства. — Кас мог погибнуть. Он чуть не умер, и мне плевать, что было между нами раньше, мне плевать на то, что кто-то думает. — Может быть, тебе плевать, потому что ты самоотверженный идиот, но мне нет. Ты хоть смотрел на себя в последние несколько месяцев? Ты похудел, ты едва способен вести нормальный разговор. Ты не ешь, не спишь, а когда спишь, то только потому, что напился до беспамятства. — Это что, интервенция? — шипит Дин в ответ. — Может быть. Давно пора! — Ну, я никогда не просил тебя о сеансе терапии. Сегодня Кас наконец-то возвращается домой, и я буду там, чтобы помочь немного… — Что?! — спрашивает Сэм, звуча на том конце провода совершенно ошарашенно. — Дин… — Я не хочу это слышать, Сэм. О чём бы ты ни думал, мне всё равно. — Он вручил тебе документы о разводе без всяких объяснений всего 7 месяцев назад, случайным утром, с тех пор он отказывается разговаривать с тобой или видеть тебя, и ты просто собираешься… — Я сказал, что мне всё равно, что ты думаешь, Сэмми, — холодно парирует Дин. — Ты не мама. Ты не отец. Ты даже не мой адвокат, так что отвали.       Это останавливает Сэма, и Дину, наверное, было бы немного стыдно, если бы он не был так зол. — Ладно. Неважно. Делай, что хочешь, — говорит Сэм после того, что кажется целой чёртовой минутой тяжелого молчания между братьями. — Но когда он снова оттолкнёт тебя и ты прибежишь обратно к Бобби и Эллен, не стучись в мою дверь, потому что я скажу тебе, что я тебя об этом предупреждал.       Дин горько усмехается. — Да, ладно. Как скажешь, чувак.       И на этой ноте Сэм отключает связь.       Дин долго смотрит на глухую стену перед собой, прежде чем снова овладевает своими ногами и возобновляет путь к палате Каса.

//--//

      Кастиэль занят тем, что смотрит в пространство, когда слышит, как открывается дверь. Он готовится к появлению Дина, который, предположительно, вернётся с планом реабилитации и информацией о его возвращении домой, но на его месте стоит Бальтазар в своём тёмно-сером клетчатом костюме-тройке, который выглядит так же дорого, как и весь дом Кастиэля. — Доброе утро, Касси из дома Новак, первый в своём имени, — говорит Бальтазар, когда за ним закрывается дверь и он направляется к креслу — креслу Дина, — подсказывает его мозг. — Просто Кас звучит лучше, Бальт, — вздыхает Кастиэль, прекрасно зная после почти двух десятилетий дружбы, что ничто из того, что он может сказать, не остановит Бальтазара от того, что он собирается сказать.       Бальтазар просто пожимает плечами, достаёт телефон из внутреннего кармана пиджака и кладёт его на тележку рядом с собой. За долгие годы их дружбы Кас настолько привык к его выходкам, что даже глазом не ведёт, когда тот начинает печатать ответ на одно из своих многочисленных ежедневных электронных писем, одновременно поддерживая с ним беседу: глаза на экране, но мозг способен делать то и другое одновременно. — Где Джуд Лоу?       Кас вздыхает, явно не в настроении повторять это снова. — Может, хватит? — Что? — спрашивает Бальтазар, с напускной бесстрастностью глядя на Каса через экран своего телефона, на котором он всё ещё печатает. — Ты бы предпочёл Тайгера Вудса? О, о, нет! Нет, я понял! Он такой Скотт Дисик! — Бальтазар, — настаивает Кастиэль и наблюдает, как его друг закатывает глаза и снова убирает мобильник в карман. — Ладно, ладно, не будь таким занудой, Кастиэль, боже, — Бальтазар снова закатывает глаза. — Ну, как… дела? — неопределённо машет он рукой, наконец-то обратив взгляд на Каса, впервые с тех пор, как вошёл.       При этом Кастиэль не может удержаться от искренней улыбки, которая постепенно появляется на его лице. — Они выписывают меня сегодня вечером. Я отправляюсь домой. — Правда? Милый, тебе нужно, чтобы я за тобой заехал?       Кас уже в восторге от перспективы наконец-то поспать сегодня в собственной постели, и ничто не может испортить ему это состояние приятного волнения. Даже когда он произносит следующую часть, он клянётся не позволить, чтобы реакция Бальтазара омрачила его настроение. — Нет, всё в порядке. Дин заберёт меня. Он, хм… Вообще-то, он собирается переехать обратно, пока я буду восстанавливаться. Мой доктор попросил об этом.       В целом, реакция Бальтазара довольно мягкая, по сравнению с тем, что ожидал Кастиэль. Его бровь слегка изгибается, когда он снова кладёт телефон на тележку, его голубые глаза устремлены на лицо Каса. — Твой врач прописал тебе Дина? — спрашивает Бальтазар.       Кас закатывает глаза. — Нет. Он сказал, что если кто-то будет постоянно находиться рядом со мной, то я могу отправиться домой.       Проходит пауза, и на него снова смотрят слегка обескураженные глаза Бальтазара. — И поэтому лучшей идеей было попросить человека, с которым ты пытаешься развестись? — Это не так… — Правда? — прерывает Бальтазар.       Кастиэль обречённо вздыхает, уже прекрасно понимая, к чему это приведёт. — Бальтазар… — Нет, подожди, — говорит Бальтазар, вставая, и на этот раз недоумение, смешанное с оттенком гнева, очень чётко звучит в его тоне. — Ты ведь помнишь, Кастиэль, что это тот человек, который изменил тебе и разбил твоё сердце всего 7 месяцев назад?       Жар закипает внутри Каса, боль сворачивается вокруг грудной клетки, и он кивает, стыд окрашивает его щёки в красный цвет. — Ты ведь помнишь, что видел его с другим мужчиной? Это не вылетело у тебя из головы из-за сотрясения мозга? Ты не забыл, как он врал тебе, что работает допоздна, а потом ты видел его на свидании через дорогу, пока сам надрывался, собирая дополнительные смены, потому что его маленькое предприятие — автомастерская — не приносило прибыли?       Конечно, он знает. Это не то, что можно забыть. Эта мысль не выходит из головы каждый день с тех пор, как он попросил Дина уйти; она здесь, на переднем крае его сознания, когда включается сигнализация; она здесь во время смены, когда он выполняет свои обязанности; она здесь, когда он возвращается к себе в пустой и холодный дом: она здесь, когда он ворочается в кровати, которую они когда-то делили, ищет тепло Дина и вспоминает, что Кастиэля ему было недостаточно. — Конечно, я знаю, — медленно подтверждает он, избегая взгляда Бальтазара. — И ты всё равно думаешь, что это хорошая идея? Я ничего не говорил весь последний месяц, который Дин провёл, приклеившись к этому стулу, а теперь ты идёшь с ним домой? — говорит Бальтазар, его голос постепенно становится громче. — Ты ведь знаешь, что он до сих пор не подписал бумаги?       Он вышагивает перед кроватью, почти не обращая внимания на Каса, и Кас чувствует, как в его внутренностях закипает гнев. Он сжимает между пальцами белые больничные простыни, пытаясь взять себя в руки, но он прикован к этой кровати уже месяц, и, честно говоря, с него хватит того, что Бальтазар ведёт себя как… — Я не ребёнок, Бальтазар, и не твоя ноша. Так что если тебе больше нечего сказать, кроме как обращаться со мной как с пятилеткой, я попрошу тебя уйти.       Голос Каса размеренный, но холодный, и Бальтазар знает его достаточно давно, чтобы понять, что это означает, что он перегнул палку. Как бы то ни было, он просто пожимает плечами, глядя на него с того места, где он стоит у изножья его кровати. Он достаёт своё длинное пальто и надевает его, убедившись, что воротник идеально расправлен, прежде чем снова заговорить. — Я просто обеспокоен, Кас, ты же знаешь. — Я знаю, — признаёт Кастиэль, смягчаясь от того, что тон Бальтазара снова стал мягким. — Мне жаль. Я просто… — Я знаю, что это больно, — прерывает Бальтазар. — И я знаю, что в идеальном мире тебе бы больше понравилось, если бы я перестал об этом говорить, но он причинил тебе боль, Кас. Я просто надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, вот и всё. — Знаю, — отвечает Кастиэль, закрывая глаза на долю секунды, пока Бальтазар целует его в лоб — то, что они всегда делали, сколько Кастиэль помнит себя знакомым с ним, всякий раз, когда один из них переживал что-то серьёзное. — Но я обещаю, что это временно. Как только я смогу остаться один, Дин уйдёт, и бракоразводный процесс закончится, как и планировалось. — Да, хорошо, — говорит Бальт, кивая, но Кас знает своего лучшего друга слишком долго, и ему не нужен дешифратор, чтобы понять, о чём он думает. — Просто… Когда он снова разобьёт тебе сердце — а он разобьёт, Кас, в этом я уверен — пожалуйста, позвони мне.       На этой ноте Бальтазар в последний раз сжимает предплечье Каса и удаляется, дверь палаты мягко закрывается за ним.       Кастиэль остаётся во внезапной тишине своей комнаты и в вихре мыслей и чувств, проносящихся через него. Он знает, что это не самая лучшая идея, что, впустив Дина в свою жизнь, он может снова пострадать, но какая-то часть его — та, что с нетерпением ждала каждого утра, когда Дин окажется рядом с его кроватью, та, что рада, что он не отходил от него с тех пор, как месяц назад его привезли в реанимационное отделение — всё ещё, по глупости, надеется.       Вопрос в том, стоит ли надеяться на то, что из этого выйдет что-то хорошее, или только ещё больше боли. У Кастиэля пока нет ответа, но он всё равно попытается.

//--//

      Дин почти добирается до палаты Кастиэля, когда сталкивается с тем, кого меньше всего хотел бы видеть. — Дин-о! — восклицает Бальтазар, который, очевидно, только что вышел из комнаты Каса. — Как раз тот, кого я искал!       Что-то неприятное сжимает внутренности Дина, когда Бальтазар останавливается перед ним. Самое ужасное в этом постоянном состоянии гнева между ними то, что когда-то они тоже были друзьями. Бальтазар — лучший друг Каса, он был им дольше, чем Дин, и Дин с Бальтазаром всегда ладили.       Всё изменилось к худшему в тот день, когда Кастиэль вручил ему эти проклятые документы о разводе, составленные единственным и неповторимым Бальтазаром Милтоном.       Удивительно, но за последний месяц, когда Кастиэль находился в больнице, им удалось пересечься не более одного-двух раз, и то мимоходом. Но сегодня Бальтазар выглядит готовым к стычке. — Так ты наконец-то добился своего, да? — рычит он, британский акцент — предельно снобский, а синева его глаз такая ледяная, что у Дина по позвоночнику бегут мурашки. — Ты получил то, чего хотел, в одиночку. — Что, чёрт возьми, это значит? — Это значит, — холодно говорит Бальтазар, подходя ближе, почти касаясь своим носом носа Дина. — Что я знаю, что ты пытаешься сделать. Я знаю, что ты уже сделал с ним, и, возможно, у Каса не хватает сил сказать тебе, чтобы ты отвалил… — Он вытолкал меня и вручил мне бумагу о разводе 7 месяцев назад по прихоти. Думаю, он вполне способен сказать мне, чтобы я отвалил, — перебивает Дин, голос такой же холодный, как у Бальтазара.       Британец продолжает говорить, не обращая внимания, и Дин не может унять неприятный холодок, пробежавший по его спине. Он уже получил представление о том, как Бальтазар может вести себя, когда кому-то, кого он любит, причиняют боль, и этот голос — достаточная подсказка, чтобы понять, что он собирается сказать дальше. — И я говорю тебе, если ты разобьёшь хотя бы частицу того, что осталось от его сердца… я найду тебя, — говорит Бальтазар, голос ровный, голубые глаза неотрывно смотрят на Дина.       На секунду между ними воцаряется полная тишина, и они смотрят друг на друга. Дин никогда не боялся Бальтазара и не собирается начинать сейчас, но есть что-то в его ледяном взгляде или в тоне его голоса, что говорит ему, что он абсолютно не шутит. — Думаешь, ты меня пугаешь, Милтон?       При этом губы Бальтазара искривляются в опасной улыбке. — Нет, но я думаю, что ты как жук, и я в любой момент могу раздавить тебя подошвой моих дорогих итальянских кожаных туфель, так что не искушай меня, Винчестер.       Дин уже собирается ответить что-то язвительное, как вдруг на его плече появляется рука, удерживающая его. — Мальчики, давайте не будем делать здесь глупостей, — говорит тёплый голос, и Дин тут же сдувается, когда рука Сезара, приземлившаяся на его плечо, сжимает его.       Он позволяет Сезару притянуть его к себе, не отрывая взгляда от Бальтазара, который всё ещё стоит, застыв посреди коридора. — Дин, перестань, — настаивает Сезар, и Дин, наконец, выходит из оцепенения и поворачивается назад, чтобы посмотреть на Сезара, рука которого чуть опустилась и теперь лежит на его локте. — Не стоит получать штраф из-за того, что вы двое хотите соревноваться в «у кого больше» посреди больницы. — Это не… — Если ты скажешь мне, что это не было реконструкцией «Зевс против Кроноса», версия 2021 года, ты будешь должен мне пиво, — сразу же прерывает его Сезар, его губы искривляются в улыбке, которая говорит Дину, что он пытается разрядить атмосферу. — Пойдём, пойдём к Касу.       Они не обращают внимания на Бальтазара, который не двигается с места, пока Сезар ведёт Дина обратно в палату Каса. Там совсем другая энергетика, и то, как Кас реагирует на то, что они оба входят в комнату вместе — его глаза едва поднимаются, чтобы встретиться с ними — говорит ему о том, что произошло между ним и Бальтазаром, даже не спрашивая: Бальтазар, вероятно, разорвал Каса по новой. — Поймал этого в коридоре, — пожимает плечами Сезар, когда Дин снова садится на свой обычный стул рядом с кроватью. — Решил привести его обратно. Я слышал, тебя выписывают пораньше? — Да, я, э-э, — говорит Дин, размахивая бумагами, которые всё ещё держит в руке. — Доктор Бирнс на самом деле дал мне всё, что нам необходимо, нам просто нужно подождать, пока кто-нибудь прикатит кресло, чтобы вывезти его, и мы сможем отправиться домой.       Кажется, что-то проходит между Сезаром и Касом, когда они смотрят друг на друга. Это происходит быстро, и любой другой, кроме Дина, не уловил бы этого, но Дин улавливает. Конечно, улавливает.       Он вскидывает бровь в ответ, но Сезар просто пожимает плечами, делая профессиональное выражение лица. — Позволь мне просто взять кресло, и я смогу сам тебя выкатить.       Кас гримасничает. — Не заставляйте меня садиться в инвалидное кресло. — Ты знаешь, что это протокол, Новак, никто не выйдет отсюда, если его не вывезут.       Кас вздыхает и подчиняется. Дин наблюдает за их препирательствами, пытаясь собрать все вещи Каса, разбросанные по комнате, прежде чем они выходят. Сезар толкает Кастиэля в инвалидном кресле, а Дин идёт рядом с ними с сумкой, полной вещей Каса.       Машина Дина, его любимая Импала 67-го года, припаркована идеально, чтобы Сезар подкатил Каса к пассажирской двери и помог ему забраться внутрь. Дин переводит дыхание, и когда он возвращает взгляд к машине, Сезар смотрит на него поверх крыши автомобиля. — Позаботься о нём, — просит он, достаточно тихо, чтобы Дин знал, что Кас со своего сиденья не сможет расшифровать, что он говорит ему. — Я на расстоянии телефонного звонка, если тебе что-нибудь понадобится.       Дин кивает, благодарный. — Спасибо.       Сезар хлопает один раз по крыше машины, прежде чем наклониться, чтобы ещё раз поговорить с Касом. Когда Дин садится в машину, Сезар уже уходит, и Дин видит, как он исчезает за двойной входной дверью. — Нет покоя для докторов отделения реанимации, да? — добродушно говорит он, наблюдая за исчезновением Сезара. — Да, — говорит Кас с пассажирского сиденья, глядя прямо перед собой.       Проходит пустая пауза, прежде чем Дин поворачивает ключ в замке зажигания, и Детка оживает. — Поехали домой, — говорит он.       Внутри его груди, через сердце проходит толчок света. Он почти чувствует, как оно плавно возвращается обратно.

//--//

      Многое проносится в голове Кастиэля, когда они покидают больницу, и знакомый гул Детки под ногами так успокаивает его, что он может расплакаться.       Эта машина… Невозможно сказать, как много она значит для Дина — на самом деле, любой, у кого есть глаза и хотя бы две клетки мозга, мог бы сказать, что он дорожит своей машиной — но Кас любит эту машину так сильно, что вернуться на сиденье рядом с ним — это слишком много.       Он смотрит в окно, чтобы не смотреть на Дина и не разрыдаться. Конечно, это будет неловко.       Ведь так?       Но он чувствует, как слёзы жгут, давят на глаза.       Он изо всех сил старается сосредоточиться на чём-то другом. На чём угодно, лишь бы не на том, что сердце колотится у него в горле.       Хруст винилового покрытия сиденья под кончиками пальцев его здоровой руки. Он гладкий, но не слишком — как автомобиль, переживший десятилетия.       Она пахнет запахом, который так отчётливо принадлежит Дину — моторным маслом, мятой из его шампуня, древесными опилками, виски. Тепло, наполняющее Каса сверху донизу.       Солнце светит сквозь лобовое стекло, согревая воздух в машине, и Кас почти чувствует это, как оно будило его по утрам, когда они вместе ездили в дорожные поездки и спали на заднем сиденье, укрытые лишь тяжёлым шерстяным одеялом и кожаной курткой Дина под головой, прижавшись друг к другу для тепла.       Как заднее сиденье холодило кожу, когда они с Дином, уткнувшись в него, терялись друг в друге, отгородившись от остального мира и находясь в безопасности внутри машины. Звёзды в небе были единственными тихими свидетелями того, как они тогда любили друг друга.       Чёрт, это не работает.       Кас даже не замечает, что плачет, пока Дин не поглаживает его (здоровое) колено. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, и понимает, что Дин только что припарковался на подъездной дорожке дома, который они когда-то делили. — Ты в порядке? — спрашивает он, одна бровь приподнята в видимом беспокойстве.       И Кас хочет покачать головой, сказать Дину, что то, что он находится с ним в этой машине, одновременно разрывает его на части и сшивает обратно. Что он не знает, как они оказались в таком положении: он полностью сломлен, а Дин — тень того человека, которым он был раньше. Что фиолетовые тени под глазами Дина заставляют его кричать.       Что это больно, что всё болит. Его сердце, его тело, его кости, его душа. И он не знает, как всё это исправить, не знает, хочет ли вообще.       Но вместо этого он влажно хихикает, стараясь не обращать внимания на то, что это звучит скорее как прерывистый всхлип, чем как высокомерный смешок, на который он рассчитывал, и осторожно толкает пассажирскую дверь Импалы, открывая её своей здоровой рукой. — Всё в порядке. Я просто устал, и всё болит.       Касу не нужно смотреть на Дина, чтобы понять, какое лицо он делает. Однако он ничего не говорит, и вдруг дверь скрипит, и Дин пробирается к нему. — Что ты делаешь? — устало спрашивает Кас, когда Дин приседает перед ним и смотрит на него снизу вверх. — Как, по-твоему, ты собираешься выбраться оттуда без помощи? Даже если бы у тебя было просто повреждено колено, ты бы не смог, так что…       Кас поднимает на него бровь, слёзы всё ещё мокрые на его щеках. — Так что ты предлагаешь? — Я понесу тебя, — улыбается Дин. — Что? — Что ты предлагаешь делать? Сезар достал тебе инвалидное кресло, но его привезут только завтра, так что? Хочешь подождать его в машине? Знаешь, ночью становится довольно холодно.       В этом есть смысл, а в ярких зелёных глазах Дина покоится отблеск остроумия. У Каса не остаётся сил бороться с этим. — Ты даже не перенёс меня через порог после нашей свадьбы, — он всё ещё пытается протестовать, когда Дин буквально срывает его с места.       Он старается не причинить ему боли (что и так непросто), и несёт его через подъездную дорожку к входной двери. Через секунду Кас расслабляется в его объятиях, и его голова упирается в джинсовую куртку, прикрывающую плечо Дина.       Он пахнет так хорошо, что Кас снова чуть не плачет. Как что-то настолько знакомое…       Как Дом, услужливо подсказывает мозг, и Кас даже не может придумать внутреннюю мысль, достаточно сильную, чтобы возразить собственному разуму.       Он просто очень устал. — Ну да, — говорит Дин, продолжая разговор, пытаясь толкнуть входную дверь. — Мы оба были слишком пьяны и измотаны, чтобы кого-то нести, если ты помнишь.       Кас действительно помнит.       Солнце. Смех. Текилу. Танец. Костюм Дина. Иглу татуировщика, танцующую на его руке, когда Дин держал его ладонь в своей, и их обручальные кольца время от времени стучались друг о друга.       Он прекрасно помнит.       Руки Дина на его бёдрах. Мягкость простыней. Вкус его губ и алкоголя на его языке, когда они безжалостно целовались, почти смеясь друг другу в рот. Вкус солёной кожи, когда Кас игриво покусывал его шею.       Улыбка Дина, когда они впервые поцеловались как мужья.       Его «Я люблю тебя», прошёптанное ему в ухо, ранним утром, когда солнце начало подниматься за окном.       Кас вздыхает, глаза закрываются. Запах Дина вокруг него успокаивает, не говоря уже о его прикосновениях. Внезапно он ударяется обо что-то твёрдое, и с огромным усилием ему удаётся открыть глаза. Дин смотрит на него сверху, на его лице написано беспокойство. — Что? — Кас ворчит, измученный. — Ничего, ты просто…       Дин не заканчивает предложение, только слегка качает головой, прежде чем стереть эмоции со своего лица. — Иди спать, ладно? Ты измотан. — Но что ты собираешься делать, пока я сплю? — устало спрашивает он. — Не знаю. Соберу вещи. Обустроюсь. Приготовлю ужин. Что угодно.       Кас смотрит на него ещё секунду, прежде чем Дин разрывает зрительный контакт и смотрит в окно, на улицу. — Я принесу твои вещи и оставлю твой телефон на прикроватной тумбочке, просто напиши мне, если тебе что-то понадобится, хорошо?       «Ты мне нужен», — хочет сказать он.       Мне нужно, чтобы ты остался. Мне нужно, чтобы ты выбрал меня. Мне нужно, чтобы ты был со мной, чтобы притворился, что меня достаточно хотя бы на мгновение. Мне нужно, чтобы всё не было кучей тлеющего пепла. Мне нужно, чтобы моё сердце было исправлено. Мне просто нужно, чтобы хоть что-то в этой жизни было правильно. Мне нужно…       Прежде чем он успевает продолжить свои мысли, прежде чем он успевает ответить мужу, Кас проваливается в сон.

//--//

      По правде говоря, Дин думал, что вернуться сюда будет проще, чем кажется сейчас. Как будто надеваешь старую рубашку и снова находишь нужное количество комфорта, но это… Это намного дальше от всего, что он когда-либо мог себе представить.       Он только что закрыл дверь их спальни — спальни Каса, заставил он себя поправить — и спустился по лестнице, оставив его спать, пока он устраивается. У Каса явно не всё в порядке, учитывая, что он начал плакать в машине и пробормотал что-то очень похожее на «Ты мне нужен» прямо перед тем, как заснуть (Дин пытается убедить себя, что это его разум обманывает его, так, наверное, будет лучше).       Но если Дин всё ещё сомневался в душевном состоянии мужа до аварии, то состояние дома — дома, который они когда-то делили, маленького двухэтажного домика, в который они влюбились и за который боролись, когда Кас вернулся в Су-Фолс, чтобы начать свою ординатуру 8 лет назад — говорит ему, что всё было даже хуже, чем он себе представлял.       Во-первых, бутылки… ну, практически везде.       От журнального столика в гостиной, наполовину заваленного медицинскими книгами (Кас любит в свободное время следить за тем, что происходит в медицине, за что Дин всегда его подкалывал) и пивными бутылками вместе с кучей бутылок из-под другого крепкого алкоголя, до кухонного стола, где перед местом, где обычно сидит Кас, стоит единственный пустой стакан из-под виски, а также к обеденному столу, где рядом с закрытым ноутбуком Каса стоят бокал и две пустые винные бутылки.       Да. Это как нельзя лучше отвечает на вопрос Дина.       Не желая слишком глубоко погружаться в суть проблемы, Дин вместо этого просто погружается в дела; Кас спит и, вероятно, будет дремать до конца дня, поэтому Дин сосредотачивается на том, чтобы сначала обустроиться, а потом заняться уборкой.       Он заносит свои вещи из Импалы в гостевую комнату, стараясь не обращать внимания на трещину в сердце, когда понимает, что никогда не спал здесь за все годы жизни в этом доме. Затем он берётся за работу и убирает весь дом, собирая стаканы, бутылки, пустые контейнеры из-под еды и наполовину прочитанные книги.       Он моет раковину на кухне, когда у него в заднем кармане звонит телефон. Он отвечает на звонок, даже не взглянув на определитель номера, что, оглядываясь назад, можно сказать, что ему действительно нужно прекратить это делать. — Ты звонишь, чтобы извиниться? — говорит он в трубку, зажав телефон между плечом и ухом и тут же возвращаясь к мытью. — … мне есть за что извиняться? — говорит женский голос на другом конце, и губы Дина тут же изгибаются в улыбке. — Привет, Чарли, — говорит он, его голос смягчается. — Я думал, это Сэм.       Чарли смеётся. — Знаешь, у тебя на телефоне есть гениальная функция, когда ты можешь посмотреть на экран, когда тебе кто-то звонит, и он покажет тебе имя! Невероятно, да? — Ай-ай, — передразнивает Дин, закатывая глаза. — Ты меня раскусила, моя королева. Разве ты не на работе? — Сейчас восемь, Дин. — Правда? Чёрт. Мне нужно проверить Каса. — Значит, ты действительно там, — немедленно отвечает Чарли. — Ты написал мне, что едешь домой с Касом, а потом перестал отвечать и… — И она волновалась, — доносится издалека другой голос, и Дин мягко улыбается, услышав голос Джо, его приёмной младшей сестры и девушки Чарли. — Да, — добавляет Чарли, голос внезапно становится мягким, и Дин чувствует себя самым большим засранцем во Вселенной. — Мне жаль, — говорит он, отходя от раковины, которая теперь скрипит от чистоты, и возвращаясь к остальной части дома, теперь безупречно чистой. — Многое случилось. — Так ты на Черри-лейн?       Дин проходит к дивану и наконец садится. Он скидывает ботинки и потягивается. — Да. Вернулся домой… несколько часов назад, наверное. Ты можешь просто… подождать минутку? Мне действительно нужно проверить Каса.       Заручившись согласием Чарли, Дин почти роняет телефон и бежит по лестнице так быстро, как только может.       Чёрт, о чём он только думал, оставляя Каса вот так одного? Он даже ничего не слышал. Конечно, у него был с собой телефон, и Дин сказал ему написать, если ему что-то понадобится, но… — Дин? — хриплый голос Каса вклинивается в его беспорядочные мысли, и он понимает, что вошёл в главную спальню.       Кас всё ещё лежит в постели, как Дин его и оставил — не похоже, чтобы он мог нормально двигаться даже с одной только сломанной коленной чашечкой, так что, учитывая количество сломанных костей, Дин не должен удивляться. Но он смотрит на него этим мягким, всё ещё наполовину сонным взглядом, и сердце Дина щемит в груди. — Привет. Я просто хотел проверить, как ты. Не хотел тебя будить, — говорит он, подходя ближе к кровати. — Как ты себя чувствуешь? — Голова кружится, — отвечает Кас, откидывая голову на подушку. — Как думаешь, ты мог бы принести мне воды? — Конечно, — кивает Дин.       Он отходит на минутку, воспользовавшись гостевой ванной комнатой вместо той, что когда-то была их общей — он уверен, что у него не хватит сил смотреть на ванную комнату, заполненную вещами Каса, где раньше были и его вещи, спальня и так напоминает об этом. Когда он возвращается со стаканом воды, Кас снова спит.       Дин оставляет стакан на прикроватной тумбочке и смотрит на своего мужа. Он выглядит измученным, и Дин на секунду чувствует себя беспомощным, прежде чем протягивает руку, чтобы убрать волосы Каса, упавшие ему на лоб.       Тот тихо вздыхает, и Дин на долю секунды закрывает глаза, прикосновение спутанных волос Каса к кончикам его пальцев заставляет его страстно желать гораздо большего.       В комнате вокруг него царит такой же беспорядок, как и во всём доме: в углу лежит куча больничной одежды Каса, которую нужно отдать в стирку, а на двух креслах, на которых они обычно сидели, разбросана повседневная одежда. Гардеробная открыта и наполовину пуста (Дин старается не обращать внимания на то, как болит его собственное сердце при этом).       Затем он встряхивается и говорит себе: «Соберись, мать твою». Он закрывает за собой дверь, сбегает по лестнице и берёт свой телефон с того места, где бросил его на журнальном столике. — Вы ещё здесь, Ваше Высочество? — спрашивает он, опускаясь на диван в изнеможении. — Это была не просто минута, служанка, — замечает Чарли, но её тон спокоен. — С Касом всё в порядке? — Да. Просто почувствовал головокружение. Он заснул, пока я приносил ему воду. — Хорошо.       Фишка Чарли в том, что Дину не нужно видеть её или быть с ней рядом, чтобы точно знать, какое у неё лицо. Ему не нужно вслушиваться в её тон, чтобы точно знать, о чём она думает. Поэтому очевидно, что он не упускает этого. — Ты думаешь, я совершаю ошибку, да? — спрашивает он, наконец, позволяя себе устроиться поудобнее.       Чарли отвечает не сразу. Проходит пауза, в течение которой Дин смотрит в потолок, а Чарли просто молчит, прежде чем снова, наконец, подхватывает разговор. — Мне нужно, чтобы ты был откровенен со мной… — Однажды я уже сделал это. 1993 год, худший год в моей жизни. Боже упаси, такого больше не повторится, — тут же обрывает её Дин, и она смеётся в конце фразы.       Даже у Дина на губах появляется крошечная улыбка. — Хватит валять дурака. — Ладно, ладно. Как скажете, Ваше Высочество.       Чарли переводит дыхание. — Ты делаешь это, потому что хочешь вернуть его? И если «да», как ты думаешь, есть ли надежда, что это когда-нибудь произойдёт?       Дин вздыхает, огромный метафизический груз сдавливает его грудь. Он оглядывается вокруг, на дом, который когда-то был его — их — домом, который не так давно был завален старыми коробками из-под еды и пустыми бутылками из-под спиртного; на место, которое когда-то было его безопасным пространством; на кухню, где Дин каждое воскресное утро готовил завтрак, пока на проигрывателе крутилась его старая пластинка Zeppelin; на гостиную, где они с Касом иногда танцевали под Tangerine; на дверь, ведущую в кабинет, где Дин и Кас делили пространство.       И он сожалеет о чём-то потерянном, о том, чего, возможно, никогда не вернёт.       На том конце линии Чарли терпеливо ждёт, пока он закончит свой внутренний срыв. — Я не знаю, — в конце концов говорит он, его голос едва громче дыхания в трубке. — Тогда зачем ты это делаешь?       Дин слышит звук часов из кухни, стук дождя, недавно начавшего барабанить по подоконнику. Шум машин на улице, звук полицейской сирены, раздающийся, вероятно, в нескольких кварталах отсюда.       Но когда он отвечает Чарли, он слышит только звук своего сердца, разбивающегося ещё больше в его груди. — Потому что я люблю его, Чарли.       Он даже не может сдержать прерывистый всхлип, который вырывается из его губ, когда он обхватывает свои колени и упирается в них лицом. Из покрасневших глаз появляется несколько слезинок, и он просто позволяет им скатится к подбородку.       Плевать. — Я не знаю, почему. Я не знаю, как. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь остановиться. И это убивает меня, видеть его таким… — Ты знаешь, что это он тебя выгнал, — обрывает его Чарли. — Я хорошо осведомлён! — тут же отвечает он. — Ты, Сэм… Похоже, вас волнует только то, что он однажды обидел меня, так что, конечно, я должен оставить его на произвол судьбы! А как насчёт того, чего хочу я, а? Почему никого не волнует, что я чувствую? Вы думаете, я забыл, что он, блять, вручил мне бумагу о разводе? Неужели ты думаешь, что я забыл, что он не любит меня так, как я люблю его?! — Нет, конечно, нет, я просто беспокоюсь… — Мне, блять, всё равно, Чарли!       Дин уже почти кричит, и всхлипывает, и… боже, да, хорошо, ему действительно нужно дышать прямо сейчас, потому что ему начинает казаться, что он умрёт, если не сделает этого, и в комнате вдруг становится так темно, и… — Дин, дыши, — прорезается сквозь туман голос Чарли. — Пожалуйста. Пожалуйста, дыши со мной. Прости, что я заговорила об этом. Прости, просто дыши со мной. — Я просто… я просто, я не могу… — Дин с трудом произносит слова. — Шшш. Просто дыши. Ты в порядке.       Голос Чарли мягкий, успокаивающий. Как тяжёлое одеяло и объятия, а Дин так чертовски устал. — Я просто… я не могу видеть его таким, Чарли, — икает он в трубку, почти сложившись пополам на диване, крепко обхватив руками колени, чтобы прижать их к груди. — Я не могу оставить его одного в таком состоянии! — Ладно, ладно, — говорит Чарли, голос всё ещё мягкий. — Дин, мне очень жаль. Пожалуйста, перестань плакать, я не хотела заставлять тебя чувствовать себя ещё хуже.       Дин фыркает, пытается собрать себя в кучу. — Прости, что я накричал. Я… я просто… — Тебе не нужно объяснять. Прости, что я была засранцем. — Ты не была, — говорит Дин, наконец-то сумев побороть слёзы и панику. — Я просто… я устал. Мне страшно. И, честно говоря, я не знаю, почему я здесь.       Проходит пауза, прежде чем Чарли отвечает на том конце линии. — Как ты думаешь, есть ли надежда для вас двоих?       Дин устало улыбается сквозь слёзы, его глаза цепляются за фотографию его и Каса в тот день, когда Кас закончил ординатуру, и они устроили барбекю на заднем дворе со всеми своими друзьями и семьёй. Это был, без сомнения, один из лучших дней в их жизни. Дин был одет в любимую рубашку Каса — тёмно-зеленую, которую он подарил ему несколько лет назад, — а Кас не переставал улыбаться, весь день держа руку Дина, не отпуская его.       Фотография в рамке до сих пор гордо стоит на книжной полке, между изъеденным собаками экземпляром «Над пропастью во ржи» Дина и старым медицинским учебником Каса, словно не тронутая событиями последних семи месяцев. Рядом с ним на полке стоит пустой стакан из-под виски, забытый Дином во время уборки.       Дин усмехается про себя: если это не идеальная картина, отражающая то, через что они прошли за последний год, то он не знает, что это.       Его щёки мокрые от слёз, в костях — усталость. — Я не знаю, Чарли, — говорит он, его голос едва громче шёпота. — Я не знаю.       Снаружи дождь продолжает падать, не переставая.