Parachutes

      Дин не помнит, как он добрался от дома на Черри-лейн до дома Бобби и Эллен, почти не помнит, как разговаривал с ними, и просто не понимает, что добрался до Сэма, пока не паркуется перед домом своего брата.       Он до сих пор слышит в голове слова Каса, звучащие так, словно тот всё ещё стоит перед ним.       Перестань называть человека, с которым ты трахался, грёбаным «Артуром», или, клянусь богом…       За ту наносекунду, которая потребовалась ему, прежде чем ответить Касу, Дин попытался поставить себя на его место. Представить, как он видит Каса на другой стороне улицы, ужинающего с незнакомым мужчиной, думая, что его муж до сих пор на работе.       Но не существует сценария, при котором он сразу бы сделал вывод: «Мой муж мне изменяет».       Всё произошло так быстро. Крики, Кас, буквально расплывающийся на глазах, пока Дин объяснялся. Кас, пытающийся уговорить его остаться, но даже не извинившийся за то, что сразу же подумал о нём самое плохое.       Кас в очередной раз делающий поспешные выводы, как только Дин рассказывает ему о том, что они с Артуром встречались ещё в школе.       И он не понимает этого, не понимает, что такого плохого он сделал, чтобы Кас хоть на секунду предположил, что Дин когда-нибудь ему изменит. Должно быть, он где-то напортачил, верно? Вы же не думаете, что ваш супруг, с которым вы вместе полтора десятка лет, встречается с кем-то ещё, если ранее он не заставлял вас сомневаться в ваших отношениях.       Я любил тебя. Я люблю тебя.       Дин так хотел поверить ему, но его немедленной реакцией было ощущение, что вместо этого он получил пощёчину. Он уже несколько месяцев хотел, чтобы Кас снова любил его, чёрт, он хотел, чтобы Кас снова любил его с тех пор, как он вышел из дома на Черри-лейн тем роковым утром в прошлом году, но почему-то… Почему-то это было неправильным, что можно сказать человеку после того, как он обвинил тебя в измене и понял, что единственная причина, по которой он вручил тебе документы на развод, заключалась в том, что мысль была достаточно глубокой, чтобы он сделал выводы, даже не поговорив с тобой об этом.       Я никогда не хотел причинить тебе боль. Я никогда не хотел ничего подобного.       Дин почти насмехался тогда. Почти ответил Касу одним из своих язвительных «О да, спорим?». В конце концов, усталость взяла своё, и он просто смотрел на него дикими глазами, даже не понимая, как Кас мог довести себя до такого состояния.       Он вспоминает, как уходил в этот раз, чувствуя, что сам выбрал это, а не как уходил с этими бумагами в руках все эти месяцы назад, ощущая, что просто сдался.       Он не знает, что теперь ждёт его впереди, кроме дороги и глубокого душевного поиска. Но это, чёрт возьми, означает, что на этот раз Касу придётся разбираться со своим дерьмом самостоятельно.       Дин наконец выныривает из оцепенения и поднимает голову.       Ему нужно обнять брата и загрузить машину, прежде чем они оба отправятся в путешествие по Среднему Западу.       Как в старые добрые времена.

//--//

      Кас не может сдвинуться с места, где он свернулся калачиком на диване несколько часов назад. Хотя он пытался.       Прошлая ночь кажется ему слишком реальной и одновременно похожей на лихорадочный сон. Он до сих пор помнит, как больно было смотреть на уходящего Дина, как глубокая боль отозвалась в его костях. Но он почти не помнит, что он сделал дальше. Он не помнит, что он делал, кроме того, что развалился на части, прямо там, на диване, который они с Дином выбрали вместе много лет назад.       И теперь он не знает, что делать.       Ему нужно выпить, отлить и, желательно, принять душ. Ему нужно надеть удобную одежду. Ему нужно принять лекарства.       Он просто не может.       Он не знает, сколько времени прошло с тех пор, как он видел, как рушится вся его жизнь. Он не помнит ничего, кроме ярости в зелёных глазах Дина, слёз, катящихся по его лицу. Обида, окрасившая его щёки, за то, что его несправедливо обвинили. Как дрожал его голос, когда он говорил. Как он повернулся и пошёл прочь, и Кас почувствовал, как то немногое, что осталось у него от надежды, покинуло его.       Кастиэль разрушил свой мир, просто потому что не смог избавиться от своей собственной прошлой травмы.       Кастиэль причинил боль себе, причинил боль людям, которыми он дорожил и о которых заботился, и больше всего он причинил боль единственному человеку, которого он любил больше всего на свете, единственному, кто когда-либо смог заставить его почувствовать, что жизнь стоит того, чтобы за неё бороться. Кастиэль сломал Дина, причинил Дину боль, заставил Дина сомневаться в себе и сыграл на каждом его страхе, просто потому, что доктор медицинских наук Кастиэль Новак считает, что он слишком крут для терапии.       Если бы у него остались силы, Кас уверен, что проглотил бы целый пузырёк таблеток прямо сейчас.       Именно тогда звук открывающейся входной двери окончательно выводит его из транса, в котором он находился, и… Ах да, Бальтазар.       Конечно, в какой-то момент он позвонил Бальтазару. И конечно же, его лучший друг пересёк страну по прихоти, просто потому, что Кастиэль попросил его об этом.       Боже, Кас не заслуживает таких людей, как он. — Кас? — говорит Бальтазар, подходя к дивану, дорожная сумка на плече. — Чёрт возьми, что с тобой случилось? Ты выглядишь так, будто не спал сутки. — Я не спал, — умудряется прохрипеть Кастиэль, когда Бальтазар садится рядом с ним и тут же проводит ладонью по лбу. — Что ты делаешь? — Проверяю, — бормочет Бальтазар, прежде чем убрать руку обратно. — Ладно, ты собираешься подняться и принять душ… — Не могу двигаться. — Это не обсуждается, Кас, ты поднимешь свою задницу с этого дивана и отправишься наверх в душ, а если ты этого не сделаешь, я сам тебя понесу, — говорит Бальтазар, глядя на него пронзительными глазами. — А затем ты усядешься за кухонный стол, пока я приготовлю тебе что-нибудь поесть, и ты мне обо всём расскажешь.       Кас не отвечает. Он уже чувствует, как по позвоночнику ползёт чувство стыда. — Да ладно, — говорит Бальтазар с притворным изумлением. — Я не хочу нести тебя по лестнице, я только что пересёк полстраны на самолёте, застряв в эконом классе между бабушкой, от которой воняло старым бурбоном, и подростком, который провёл весь полет, читая омегаверсный фанфик на своём телефоне. Дай мне перевести дыхание.       Сама мысль об этой ситуации настолько нелепая, что Кас не может не фыркнуть от абсолютной абсурдности всего этого. — О да, теперь ты будешь смеяться, а? — поддразнивает Бальтазар, устало вздыхая. — Тащи свою задницу в душ, Новак. — Ладно, — ворчит Кас, наконец-то сумев поднять себя в вертикальное положение. — Ты можешь проводить меня? Я не… я думаю, что могу споткнуться.       Бальтазар с любопытством смотрит на него. — Господи Иисусе, Кас. Ты что-нибудь принимал?       Кас отрицательно качает головой. — Впрочем, не то чтобы я этого не хотел.       Бальтазар берёт его за руку и помогает ему пересечь комнату, и даже не разговаривает, пока они не поднимаются на второй этаж.       Это о многом говорит для такого человека, как Бальтазар. — Дин что-то сделал? — наконец спрашивает он, как только толкает дверь в ванную и позволяет Касу войти. — Мне нужно разбить ему лицо?       Кас начинает раздеваться, совершенно не заботясь о том, что Бальт всё ещё находится рядом.       Не то чтобы они не видели друг друга голыми много раз. Чёрт, было время, когда наложение швов друг на друга было почти ежедневной процедурой.       Бальтазар даже не подаёт виду, когда Кастиэль заходит в душ, и решает просто прислониться к раковине, пока его лучший друг наконец-то умывается. Кас ничего не говорит. На самом деле, ему всё равно.       Во всяком случае, наверное, безопаснее, чтобы кто-то оставался рядом, потому что он до сих пор не доверяет себе, чтобы не поскользнуться или не натворить глупостей.       Похоже, это нормальное явление для него в последние дни. — Если уж на то пошло, то тебе, наверное, стоит разбить лицо мне, а не ему. Боже, ты должен подарить ему чёртову подарочную корзину.       Он слышит, как Бальт переминается с ноги на ногу посреди ванной. У него даже не хватает духу обернуться и посмотреть, что делает его лучший друг через стекло душевой кабины. — Что случилось?       Кас с насмешкой смотрит на стену, яростно набирая в руку шампунь. — Я облажался, Бальт. — Ладно, Кас, я люблю тебя, но мне нужно, чтобы ты был поконкретнее. Что случилось? — Бальтазар спрашивает снова, и чем больше он спрашивает, тем больше Кас чувствует, как запутывается.       Ему просто нужно, блять, прекратить это дерьмо и дать своему лучшему другу понять, как именно он облажался, то есть: по-крупному. — Мы целовались прошлой ночью. У меня… у меня был приступ паники, и единственным, кто когда-либо мог успокоить меня, был Дин, так что я пошёл в его комнату, и одно привело к другому… — Ладно, я понял, спасибо, — говорит Бальтазар, и Касу даже не нужно оборачиваться, чтобы увидеть, как он закатывает глаза. — Что же произошло дальше?       Кас переводит дыхание. — Сегодня утром я пошёл в мастерскую, потому что он забыл свой обед, и когда я вошёл в его кабинет, человек, с которым я видел его обедающим в тот раз, был там. — О? — Боже, Бальт, я был таким грёбаным идиотом, — наконец взрывается Кастиэль, позволяя своей голове удариться о стену перед ним.       Вода продолжает течь по нему, но Кас уже ничего не чувствует, кроме гигантской трещины в сердце. Он даже не понимает, что плачет, пока не слышит, как Бальтазар спрашивает, всё ли с ним в порядке. — Ни хрена не в порядке, матрос, — Кас умудряется плаксиво рассмеяться, а мысль о том, что Бальт полезет в душ, чтобы убедиться в этом, вдруг вызывает в его голове уморительную картину.       Боже, он, наверное, обезвожен. Или на этот раз он окончательно сошёл с ума. — Может, ты наконец скажешь мне, что, блять, происходит, прежде чем я оторву тебя от твоего дурацкого душа и заставлю объясняться? — спрашивает Бальтазар тем своим многострадальным тоном, который он использует, когда Кас сильно действует ему на нервы.       «Я облажался, — хочет сказать Кас. — Я облажался, и я не знаю, как восстановить то, что я сломал, не знаю, как восстановить себя. Я не знаю, что со всем этим делать».       В конце концов, единственное, что он говорит, разрываясь от боли в сердце, когда вода с паром продолжает падать на его обнажённое тело, это: — Думаю, на этот раз я потерял Дина навсегда, и это полностью моя грёбаная вина.       И самое ужасное, что он действительно в это верит.

//--//

      Дин не выходит из машины, кассета Led Zeppelin, которую он сделал для Каса многие годы назад, всё ещё играет, совершенно не обращая внимания на его душевное состояние.       Прошёл целый день с тех пор, как он вышел из дома на Черри-лейн, и он понятия не имеет, куда идти дальше.       Сначала он, как и обещал, поднялся к Бобби и Эллен. По какой-то причине они, казалось, словно предчувствовали, что должно было произойти: когда он вошёл в старый дом, стараясь не шуметь из-за позднего часа, оба его приёмных родителя были уже на ногах и сидели за кухонным столом, со стаканами виски в руках, и ещё один ждал Дина на столе.       Он сломался во второй раз за эту ночь, окружённый заботливыми прикосновениями и объятиями, в которых чувствовал себя как дома. Здесь можно было провести параллель: мальчик, услышавший от приёмных родителей, что его отца больше нет, и разбившийся за тем же столом, и мужчина, потерявший ещё одну часть своей души много лет спустя, в окружении тех же людей, за тем же столом, только с чуть большим количеством морщин и парой седых волос.       Затем он лёг спать в своей старой детской комнате, где на стене до сих пор висели плакаты AC/DC, а матрас всё ещё скрипел каждый раз, когда Дин поворачивался.       Он не знает как, но ему удалось поспать несколько часов.       На следующее утро он отправился в автомастерскую, чтобы найти Бенни. Он знал, что сейчас столкнётся с огромным «я же тебе говорил» от своего лучшего друга, но, к его большому удивлению, на самом деле всё было не так. Бенни слушал его больше часа, а потом встал и обнял его так, как умел делать только Бенни: крепко и искренне. Дин почувствовал, как частичка его сгоревшей души вернулась на место, оказавшись в безопасности в объятиях лучшего друга.       Бенни сказал ему, чтобы он взял отпуск на столько времени, сколько ему нужно, чтобы понять, что делать дальше. У Дина ещё оставалось немного свободного времени, и для мастерской не стало бы проблемой, если бы он отсутствовал неделю или две.       Когда он уезжал, полдень давно закончился, и небо уже окрасилось во все оттенки фиолетового, надвигались сумерки.       Когда Сэм находит его вечером, плачущего в машине, совершенно беспомощного, проходит уже больше часа с тех пор, как он припарковался у его дома.       Брату требуется несколько минут, чтобы успокоить его, после того как он сел рядом с ним на пассажирское сиденье. Ещё больше времени уходит на то, чтобы убедить его войти внутрь дома, но как только он оказывается здесь, Дин понимает, что Сэм наблюдает за ним так же, как он наблюдал за Джоном многие годы назад, когда их отец возвращался из своего очередного загула после того, как буквально бросал их на произвол судьбы на несколько дней в жутком номере мотеля.       Тогда его словно обжигает пламенем, и он пытается сделать храброе лицо, несмотря на то, что чувствует себя так, будто весь мир разрушился у него на глазах.       Сэм хочет знать, что произошло, поэтому Дин с головой окунается в рассказ и не упускает ни одной детали (даже личной, к величайшему огорчению Сэмми). Сэм внимательно слушает, иногда вклиниваясь, чтобы спросить о каких-то подробностях или уточнениях. Очень редко он делает какие-либо комментарии, чтобы действительно осудить, что напоминает Дину о том, почему он так любит своего младшего брата.       В конце Сэм задаёт один-единственный вопрос: — Ты всё ещё любишь его?       Дин не знает, что ответить. И не знает, на самом деле, уже долгое время.       Сэм оставляет его, собирает остатки пиццы и убирает с журнального столика, чтобы они могли устроиться на диване и посмотреть фильм после того, как пройдут действительно напряжённые часы разговора по душам. Дин благодарен брату за то, что тот так хорошо его знает, ведь ещё два часа назад он даже не мог самостоятельно функционировать.       Когда Сэм возвращается с тарелкой попкорна, Дин, забравшись под одно из тяжёлых одеял Сэма, отвечает на его предыдущий вопрос. — Люблю, — говорит он. — Всё ещё люблю его, я имею в виду, — добавляет он, когда Сэм поднимает на него взгляд. — Хорошо, — отвечает Сэм, аккуратно ставя миску на стол и занимая своё обычное место в конце дивана, и поворачивается, чтобы посмотреть на брата. — Я чувствую, что сейчас будет «но». — Но я не думаю, что мы должны быть вместе или пытаться наладить свои отношения, если между нами ничего не изменится. Я не… Я не хочу быть с ним снова, если мне придётся оглядываться через плечо каждый раз, когда я буду говорить с кем-то другим, зная, что он не доверяет мне, или что он видит во мне худшее. Я не должен этого делать, когда я никогда не совершал ничего плохого.       Сэм кивает, похоже, что он обдумывает слова Дина. — Но есть часть этого, где я как будто… Я тоже должен был сделать что-то не так, чтобы он сразу сделал настолько ужасный вывод. Видимо, я где-то облажался, в том, как вёл себя с ним или обращался с другими, я не знаю. Но я должен во всём разобраться и понять, где, чёрт возьми, всё пошло так плохо, что мы провели последний год или около того в разлуке, причём Кас подал на развод, потому что был настолько уверен в том, что я изменяю, что даже не стал обсуждать это со мной.       Сэм долго молчит. Дин не возражает — в его голове беспорядочная мешанина чувств и мыслей, которые он пытается привести в порядок прямо сейчас. — Ладно, так что ты хочешь с этим делать? — наконец спрашивает Сэм, его голос мягкий и осторожный. — Ты хочешь вернуться в дом, поговорить с Касом?       Дин качает головой, одна только мысль о том, что ему придётся вернуться туда так скоро, вызывает прилив паники во всей его нервной системе. — Нет. Мы отправляемся в путешествие, о котором я тебе рассказывал. Вообще-то я собираюсь позвонить Бенни и рассказать ему о своих планах, чтобы убедиться, что на работе всё будет под контролем. И если с твоей стороны всё в порядке, мы сможем уехать завтра утром. — Хорошо, хорошо, я не против, — Сэм ободряюще улыбается ему. — А что после этого?       Боже, Дин так скучал по Сэму. Он не заслуживает такого хорошего брата после того, как провёл последние несколько месяцев, избегая его. — Не знаю. Может быть, я всё-таки подпишу бумаги о разводе. А может, и нет, — он пытается говорить бесстрастным тоном, но ему это не удаётся. Тогда он пожимает плечами. — Полагаю, буду смотреть по тому, в каком состоянии будет моя голова, когда мы вернёмся. — Хорошо, — кивает Сэм, оставляя эту тему. — «Пропащие ребята»?       Любимый фильм Дина и миска попкорна на столе, его брат рядом с ним.       Его сердце лежит в осколках у его ног, и он до сих пор не знает, что ждёт его завтра, но сегодня Дин точно знает одно: его брат всегда будет рядом.       И это… это то, чего у него никогда не отнимут.

//--//

— Вы позвонили на сотовый Дина Винчестера. Если вы звоните по поводу машины, пожалуйста, позвоните в «Винчестер и Лафитт» по телефону 202-918-2132. Если вы звоните мне, вы знаете, что делать.       Сообщение голосовой почты Дина обрывается, и Кас едва успевает услышать первый гудок, прежде чем снова повесить трубку.       Он уже по меньшей мере десять раз пытался дозвониться Дину на мобильный. Он отправлял сообщения. Он пытался дозвониться и до Сэма. Даже Бальтазар пытался связаться с Дином, после того как понял, насколько вне себя его лучший друг.       Но Дин не отвечает. Никто не отвечает. Кастиэль понятия не имеет, где его муж.       И дело не в том, что он считает, что заслуживает знать. Чёрт, он не заслуживает ничего другого от Дина, кроме, может быть, пинка под зад, но правда в том, что Кас просто хочет…       Ему просто нужно убедиться, что с Дином всё в порядке. — Всё ещё не отвечает? — спрашивает Бальтазар, стоя перед плитой и готовя единственное блюдо, с которым он когда-либо справлялся («Ты не можешь приготовить пасту неправильно», — сказал ему однажды Бальт, и, видит бог, он был прав).       Кас качает головой, на его лице появляется мрачное выражение.       Он знает, что не должен так волноваться. Он даже не имеет права так беспокоиться о человеке, которому он причинил столько боли за последние несколько месяцев, но это Дин, и Кас не может ничего с собой поделать. — Он, наверное, с Сэмом, — пытается успокоить его Бальтазар, пока сливает воду из кастрюли с макаронами. — Или у Бобби и Эллен. Он жил там до того, как переехал обратно, верно?       Кас снова кивает, слишком эмоционально истощённый, чтобы произнести хоть одно связное предложение. — Хочешь, чтобы я съездил к ним? — Нет, — качает головой Кас, глядя на тарелку, которую Бальтазар ставит перед ним. — Уже поздно. Все, наверное, спят.       Кас отказывается смотреть на время, не уверенный, удастся ли ему что-нибудь съесть, если обнаружит, что уже середина ночи, но на улице темно, и он в любом случае всё понимает. — Я знаю, что он расстроен, и я, вероятно, последний человек, о котором он хочет слышать сейчас, по всем очевидным причинам. Но я просто… я волнуюсь. Я не знаю, куда он пошёл, всё ли с ним в порядке. Я знаю, что у меня нет права волноваться за него после всего, но я всё равно волнуюсь.       Он старается на мгновение отогнать от себя мрачные мысли и вместо этого пытается попробовать пасту. — Если завтра у меня не будет новостей, я постараюсь связаться с Бенни.       Несколько минут они едят в тишине, сидя лицом друг к другу. Кас слишком погружён в свои мысли, чтобы придумать хоть какую-то обыденную тему для разговора. — Я уверен, что с ним всё в порядке, Кас, — в конце концов говорит Бальтазар. — Ты его не видел, — качает головой Кас. — Он… я…       Он даже не может подобрать слов, вместо этого он откладывает вилку и зарывается лицом в ладони.       Отчаяние заполняет его, его горло сжимается, и он чувствует, как слёзы наворачиваются на глаза. — Я не знаю, что делать, — говорит он, и первая слеза скатывается по его щеке при мысли обо всём, что пошло не так. — Я не знаю, что делать.       Сейчас четыре часа утра, и сердце Каса валяется осколками на полу его кухни. И он не знает, сможет ли он когда-нибудь восстановить его снова.

//--//

      Когда Дин просыпается этим утром, он только через минуту осознаёт сразу несколько вещей: во-первых, он лежит на (очень) неудобном (очень) старом диване Сэмми; во-вторых, его голова как будто помещена в миксер, включённый на режим пюре; и в-третьих, его телефон показывает слишком много уведомлений для обычного дня.       Он быстро удаляет все сообщения от Каса и Бальтазара, вплоть до того, что на время блокирует оба их номера, отправляет сообщение в ответ Бенни, заверяет Эллен, что и он, и Сэм будут в порядке, и отвечает на мем от Джо и Чарли дурацкой фотографией Сэма, которую он сделал вчера вечером, пока они в сотый раз пересматривали «Пропащих ребят» (Дин знает, что Сэм согласился на это, потому что Дин чувствовал себя дерьмово, но всё равно было приятно просто хрустеть картонным попкорном и напиваться дешёвым пивом, смотря свой любимый утешительный фильм с братом рядом). — Отлично, ты проснулся, — удивляет его голос Сэма.       Он едва успевает убрать телефон и поднять голову, чтобы посмотреть на своего младшего брата (Тире-гигантского-Лося), прежде чем диван прогибается рядом с ним, и Сэм внезапно забирает его одеяло, и что, чёрт возьми, случилось со старым добрым правом первородства?! — Прекрати красть моё одеяло, — ворчит Дин, понимая, что дело уже проиграно. — Вставай, блять, и у тебя его будет в избытке, — немедленно отвечает Сэм. — Кофе? — Да, пожалуйста, — почти хнычет Дин, но, в конце концов, прислушивается к Сэму и усаживается на диван.       Боже, давно у него так не болела голова. — Кофеварка здесь, — отвечает ему Сэм со своей глупой ухмылкой младшего брата, по которой Дин так скучал. — Принеси и мне чашку, ладно? — Ты чудовище, — говорит Дин, хотя он сразу же идёт на кухню и запускает кофеварку, словно по команде. — Считай это наказанием за то, что последние несколько месяцев я был для тебя призраком, — говорит Сэм, и даже если Дин слышит шутливый тон, он знает, что это рана, которую он сам нанёс, и что Сэм страдает из-за этого. — Справедливо, — кивает он с улыбкой. — Ты всё ещё пьёшь его с сахаром? — Не задавай глупых вопросов, — отвечает Сэм, и Дин добавляет сахар в его кофе, после чего возвращается с обеими чашками на диван.       Они пьют молча, слышен только шум проезжающих мимо машин и звук старого радио, включённого в соседней квартире. — Так какой план? — наконец спрашивает Сэм после нескольких минут комфортной тишины между ними. — У тебя есть какой-то маршрут в голове?       Дин сразу же переходит к делу. — Я подумал, что сначала мы могли бы вернуться в Лоуренс, — говорит он и внимательно следит за реакцией Сэма.       Когда его брат просто кивает, он продолжает. — Вернёмся, чтобы увидеть родные места… Мы не были там много лет.       Сэм больше не смотрит на него, но когда Дин слегка поворачивается, чтобы лучше рассмотреть брата, тот не выглядит напряжённым, как раньше, каждый раз, когда Дин говорил о Лоуренсе.       Он воспринимает это как знак. — Тогда я подумал, что мы могли бы отправиться в Сент-Луис и передать привет тёте Миссури? И поехать во Флориду, чтобы подышать океанским бризом? — Ты хочешь пойти на пляж? — Сэм смеётся. — Вау. Что, чёрт возьми, с тобой случилось, мистер Среднестатистический-американский-мужчина? — Мне разбили сердце, Сэмми, — шутит Дин, но горькие нотки правды всё равно присутствуют. — Я заслуживаю небольшого удовольствия.       Сэм кивает, всё ещё смеясь, когда допивает свою чашку кофе. — Хорошо. Тогда я пойду и соберу сумку. Тебе что-нибудь нужно?       Дин качает головой, делая последний глоток. — Я только приму душ, и как только ты закончишь с этой своей причёской принцессы, мы можем выезжать.       Он может видеть Сэма только со спины, но он почти уверен, что тот закатывает глаза. — Ты можешь сообщить всем, что мы уезжаем на неделю? Я не хочу, чтобы мама с папой натравили на нас федералов, или чтобы Джо отследила наш телефон, чтобы тут же заявиться. — Довольно неосмотрительно с твоей стороны забыть о способности Чарли установить на нас GPS, но справедливо, я напишу им всем. — И Бенни, — добавляет Сэм из своей спальни. — Я знаю, что ты планируешь отключить свой телефон, но я не буду выступать в роли почтового голубя для всех наших друзей и родственников. — Меньше нытья, больше сборов, — парирует Дин, надевая свои вчерашние джинсы с футболкой и подхватывая немногочисленные вещи, которые валяются поблизости, прежде чем отправиться укладывать их в машину.       Перспектива снова оказаться в пути вместе со своим братом, не имея ничего другого, кроме как с нетерпением ждать того, что приготовила для них дорога впереди, наполняет Дина радостью, которую он думал, что потерял навсегда, и он на мгновение забывает обо всём остальном — забывает о словах Каса и о том, как больно видеть, что тот, кого он так сильно любит, считает его худшим из людей; забывает о мастерской и сердечном приступе Бобби; забывает об отце, его травме и его боли.       Пока есть только он, Сэм, Детка и дорога.       И на сегодня, возможно, этого достаточно.

//--//

— Подожди… Значит, Дин не знал?       По меркам Кастиэля ещё слишком рано проводить подобные допросы. Даже из глубин его собственной кровати, когда Бальтазар руководит процессом, сидя со скрещёнными ногами в кресле у изголовья.       «О, как всё перевернулось», — скорбно думает Кас. — Нет, — ворчит он из-под одеяла.       Похоже, это не приходится по вкусу Бальту, потому что спустя всего три секунды после этого с Каса срывают уютное одеяло, и вот уже Кастиэль Новак лежит в одних трусах, хмурясь на своего лучшего друга за то, что тот имеет наглость пытаться поговорить с ним после того, как сам сжёг все свои собственные мосты.       Чёрт побери. — Слушай, я пересёк полстраны ради тебя на чартерном рейсе… — За что ты не перестаешь заставлять меня расплачиваться с тех пор, как прибыл сюда, — вклинивается Кастиэль. — Ты не можешь прятаться от меня и пытаться быть полным придурком в моём присутствии, когда я единственный из твоих друзей, кто остался, — продолжает Бальтазар, как будто он ничего не слышал. — Ой, — Кастиэль прикладывает руку к сердцу и имитирует сердечный приступ.       Бальтазар едва поднимает глаза. — Ты думаешь, что ты смешной. — Вообще-то, я думаю, что я уморительный. — Мне действительно следовало остаться в Майами, — хмыкает Бальтазар, глядя на улицу сквозь окно слева от себя. — Пусть Сезар разбирается с твоей жалкой задницей.       Солнце едва взошло, но небо имеет мрачный серый оттенок, который побуждает Каса делать только одно — оставаться, нахрен, в постели.       У него едва хватает сил отвечать на колкости Бальтазара. — Ничего? Даже «пошёл ты, Милтон?». Ты меня разочаровываешь.       Кас позволяет себе свернуться в клубок, глаза обращены к окну. — Ага, отлично. Ты — последний, кого я ещё могу разочаровать. — Кас, — говорит Бальтазар, и Кас сразу же слышит изменение в его тоне, почти так же быстро, как рука Бальтазара находит его руку. — Пойдём, приятель. Тебе нужно поговорить со мной, чтобы я мог знать, что происходит на самом деле.       Кас закрывает глаза, уже чувствуя, как давление за веками усиливается.       После прошлой ночи он не думал, что во всём его теле осталось достаточно воды, чтобы он снова мог заплакать. — Я мудак, и Дин был прав, когда бросил меня. Это он должен пытаться развестись со мной, а не наоборот. — Ладно, — говорит Бальтазар, и Кас чувствует, как он перемещается с того места, где сидел на кресле последний час, и садится прямо рядом с его головой, закрывая ему вид на окно. — Хватит этого самокритичного дерьма.       Чёрт возьми, найди себе нового лучшего друга, который не будет знать всех твоих повадок. — Ты можешь продолжать быть раздражающим маленьким засранцем и отказываться говорить мне, что именно произошло, кроме того, что «ты облажался», но реальность такова… Я буду продолжать спрашивать, чтобы выяснить, что произошло, — говорит он, как только Кас открывает глаза, чтобы посмотреть на него. — И ты лучше других знаешь, насколько я хорош в своей работе.       Он делает своё игровое выражение лица, и Кастиэль действительно знает об этом лучше, чем кто-либо другой. — Дорогие костюмы и красивое лицо — это ещё не всё, — добавляет Бальтазар с улыбкой и подмигиванием.       Через некоторое время Кас сдаётся.       Наконец. — Никто не знает.       При этом Бальтазар кажется более чем удивлённым. Кас думает, что это называется «ошеломлён». — Никто? — спрашивает он, нуждаясь в подтверждении. — Никто. Чёрт, даже Гейб. — Даже… подожди. Я единственный, кто знает? — восклицает Бальтазар, расширив глаза. — Даже твой родной брат или твой муж, с которым ты прожил полтора десятка лет?       Кас качает головой, чувство стыда захлёстывает его, горло сжимается.       Бальтазару требуется целая минута, чтобы ответить. — Послушай, я собираюсь сгладить всё, что планирую сказать, словами: «Я люблю тебя как родного брата и понимаю, что всё, что ты сделал, ты сделал из-за прошлой травмы», — говорит он, и Кас почти чувствует, что Бальт собирается сказать, прямо перед тем, как это будет произнесено вслух. — Но Господи Иисусе, Касси, это полный пиздец, даже для нас обоих.       У Каса больше нет сил даже смотреть Бальтазару в глаза. — Когда ты пришёл ко мне и сказал, что Дин тебе изменяет, я спросил, уверен ли ты, Кас. Знаешь, почему я спросил?       Кас помнит, как будто это произошло вчера. Как болело его сердце, как Бальтазар пытался понять, что происходит, как мог. Как Кас был уверен — ведь прошло уже несколько недель с тех пор, как они с Дином разговаривали о чём-то большем, чем обычные разговоры перед сном; ведь Дин был таким скрытным, постоянно выходил из комнаты, чтобы ответить на загадочные телефонные звонки, или даже писал сообщения по ночам, когда думал, что Кас его не видит.       Было и то, что случилось в канун Нового года, и то, что они даже не занимались сексом после того фиаско — и если это не является достаточным доказательством для человека с такой психикой, как у Каса, то что же тогда?       Он прекрасно помнит. — Я спросил, потому что знаю Дина очень давно, почти столько же, сколько и ты, — говорит Бальтазар.       Его голос так нежен, что Кас больше не может сопротивляться боли. Он позволяет слезам катиться по щекам, решив, что так будет лучше.       На его плече рука Бальтазара становится твёрже, напоминая ему, что он рядом. — И я хотел быть на сто процентов уверенным, что ты твёрдо убеждён в том, что он тебе изменяет, прежде чем начать действовать, — говорит он, как-то даже мягче, если это вообще возможно. — Потому что Дин также был моим другом, и я не хотел сжигать этот мост, если ты просто позволил заговорить призраку прошлой травмы.       Кас кивает, всё ещё не в силах остановить слёзы. Он просто выпускает всё наружу, слушая, как Бальтазар говорит. Так или иначе, это давно должно было произойти. — Но теперь мы здесь, и всей этой ситуации можно было бы избежать, если бы ты просто поговорил с кем-нибудь, Кастиэль.       Кас молчит, потому что, по правде говоря, что тут можно сказать, когда они уже здесь? — Кас… Эй, посмотри на меня, — просит Бальтазар — и Кас смотрит, потому что это Бальт, единственный человек на Земле, которому он доверяет даже больше, чем себе, наряду с Дином. — Вот ты где. Ладно. Я не сержусь, Касси. Я обеспокоен. — Чем? — Какова твоя цель здесь?       Кас настолько захвачен вопросом своего лучшего друга, что на мгновение забывает ответить, пока Бальт не поднимает на него пытливый взгляд. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, хочешь ли ты остаться в постели, вспоминая свои прошлые ошибки и плача от души, — говорит Бальтазар, его глаза достаточно озорные, чтобы Кас понял, что он уже о чём-то думает. — Или ты собираешься что-то с этим делать?       Бальтазар Милтон — находчивый человек, Кастиэль знает это лучше, чем кто-либо другой. Но блеск в его глазах вселяет ужас в душу Каса, достаточный для того, чтобы он действительно сел и посмотрел на него сквозь слёзы.       Бальтазар не выглядит впечатлённым.       (Не то чтобы Кас рассчитывал на это). — Что? — спрашивает Бальтазар, слишком невинно. — Что ты задумал? — Я просто припоминаю, что Дин специально просил тебя доказать, что он не прав, когда говорил, что ты его не любишь, а ты и пальцем не пошевелил.       Сердце Каса замирает в горле при одном только упоминании об этой конкретной части их ссоры, произошедшей не более 48 часов назад.       Дин по-прежнему не берёт трубку и не отвечает на сообщения.       (Опять же, не то чтобы Кас рассчитывал на это, но всё равно больно). — Почему ты ничего не сделал, Кас?       Правда в том, что он не знает, почему. Он просто остался там, почти застыв, как статический шум, а Дин смотрел на него и ждал, ждал. — Я не знал, как мне поступить. Не было ощущения, что я могу что-то изменить. Он всегда собирался уйти. — Ладно, во-первых, нечестно так говорить, когда ты тот, кто выгнал его первым, — говорит Бальтазар, придвигаясь ближе к Касу. — Во-вторых, это ты здесь виноват. Это ты должен бороться за его возвращение. Почему ты этого не делаешь?       Кас делает большой вдох. Ему всё ещё кажется, что мир вокруг него может рухнуть в любой момент. — Потому что он заслуживает лучшего, чем поганое человеческое существо, которое видит в нём самое худшее, когда только появляется такая возможность. Потому что, как ты сказал, я выгнал его и оформил документы на развод меньше чем за 24 часа, ни разу с ним не поговорив. Потому что я знал о каждой из его слабостей, и я использовал каждую из них, чтобы защитить себя от угрозы, которую я создал в своей собственной голове, потому что, опять же, как ты сказал, я отказываюсь говорить с кем-либо о том, что случилось, когда мы были детьми.       Вдох, выдох. Вдох, выдох. — Потому что Дин — это лучшее, что когда-либо случалось со мной, а я сломал его, я сломал нас, я сломал самое прекрасное, что у меня когда-либо было. И я не могу вернуть его, Бальт, не могу.       Слёзы снова начинают медленно течь по его лицу, и проходит едва ли минута, прежде чем первый всхлип срывается с его губ, но как только это случается, в нём словно что-то вырывается на свободу.       На улице начинается дождь, и почему-то кажется, что это знак для Каса. Он не знает, где Дин, не знает, в порядке ли он, не знает ничего, кроме полной и абсолютной уверенности в том, что он никогда больше не сможет держать руку Дина в своей.       И единственный человек, которого он может винить в этой потере, — это он сам.       Рядом с ним Бальтазар позволяет ему рухнуть ещё раз, на долгие минуты сжимая его ладонь в своей.       Когда он снова начинает говорить, то с той уверенностью, которая сделала Бальтазара Милтона великим адвокатом. — Ты просто невыносимый, когда драматизируешь, — качает головой Бальтазар, как всегда самодовольно, но его рука по-прежнему крепко держится за руку Каса. — Вытри слёзы и поднимай свой зад, нам есть чем заняться.       И вот, спустя 48 часов после потери Дина, проблеск надежды снова озаряет тёмное небо Кастиэля.

//--//

      Они добрались до Лоуренса за меньшее количество времени, чем Дин думал, что им понадобится на дорогу из Су-Фолс. Дождь лил как из ведра с тех пор, как они выехали около десяти утра, но он не возражал. Было приятно снова отправиться в путь, Сэм на пассажирском сиденье его машины, и шум дороги под шинами Детки — единственное, что нарушало тщательно подобранные песни Боба Сигера на кассете, которую Дин выбрал перед отъездом из Южной Дакоты.       Они легко находят могилу Мэри, несмотря на то, что не были там уже несколько десятилетий.       Повсюду растут сорняки, и Дин даже не может найти в себе силы разозлиться — его матери здесь больше нет, она ушла в другую плоскость бытия. А это? Это всего лишь способ сказать миру, что она когда-то была здесь, жила в той же реальности, что и они.       Но они никогда не узнают тон её голоса, как тепло её руки касались волос Дина, когда она укладывала его. Они никогда не узнают, как хорошо она пела «Эй, Джуд» для него с братом, или как её глаза с нежностью блестели, когда она смотрела на лепечущего малыша Сэма.       Он не чувствует грусти, глядя на имя своей матери, высеченное на старой каменной плите. Он думал, что разозлится или почувствует какую-то пустоту, но на самом деле… Это всего лишь могила. Мэри Винчестер здесь нет, её душа давно ушла, и единственное, что осталось на Земле в память о ней, — это оба её сына, стоящие на старом, почти заброшенном кладбище в холодном Канзасе. — Как ты думаешь, она бы гордилась? — спрашивает Сэм рядом с ним, и Дин чуть не подпрыгивает, давно забыв, что он не один. — Тем, где мы сейчас, я имею в виду. Тем, чего мы достигли.       Дин вспоминает последние два десятилетия. Он бы не поставил на то, что он будет состоять в браке более десяти лет и вести бизнес с одним из своих лучших друзей, а скорее увидит конец а-ля «Пламя или слава», чем это. Сэм поступил в Стэнфорд и окончил его с отличием, теперь он партнёр в успешной юридической фирме.       Кто бы мог подумать, что мальчики Винчестеры окажутся там, где они оба находятся сегодня, вместо того чтобы делать ставки на то, что оба они либо мертвы, либо страдают от печёночной недостаточности? — Она гордится, Сэмми, — он опускает руку на плечо младшего брата и прижимает его к себе. — Где бы она ни была… Она гордится. Я знаю это.       Здесь и сейчас Дин больше не знает, куда направляется, но он всё равно продолжит идти.       В голове, наконец, порядок.

//--//

— Ладно, не злись на меня пока, — говорит Бальтазар на следующее утро, когда подходит к Касу, спокойно пьющему кофе за кухонным столом.       Сегодня третий день с тех пор, как Дин ушёл.       Третий день без единого ответа от него.       Третий день он не знает, всё ли с ним в порядке.       Три дня в мозгу Каса постоянно крутится вихрь, вопросы приходят и уходят, а единственным постоянством остаётся тихая боль, закручивающаяся вокруг его грудной клетки и отдающаяся в костях.       Он пытается сделать храброе лицо, несмотря на следы от слёз, которые, он уверен, видны любому, кто знает, куда смотреть, а также учитывая тот факт, что несколько часов сна, которые он получил прошлой ночью, были испорчены кошмарами о Дине, рассказывающем ему, какой он больной человек.       Он пытается не обращать на это внимания и вместо этого поднимает взгляд на своего лучшего друга, который крадёт его чашку и отпивает из неё большими глотками, а затем продолжает гримасничать, потому что они никогда не придут к согласию по поводу того, что такое хороший кофе в этой временной шкале.       Кас даже не может собраться с силами, чтобы придумать свою обычную остроту. — Что ты наделал? — спрашивает он вместо этого. — И, пожалуйста, позволь мне сходить на физиотерапию, прежде чем развязать ад, или что ты там запланировал.       Бальтазар не торопится — он садится на табурет лицом к Касу, делает ещё один глоток из его чашки и демонстративно потягивается, прежде чем, наконец, снова заговорить. — Я связался с некоторыми людьми, которые были очень злы на тебя — на самом деле всё ещё злы — но которые готовы помочь тебе, ради Дина.       Разум Каса тут же включается в работу. — Что ты сделал? — спрашивает он, отказываясь в очередной раз делиться своим кофе. — Возьми свою собственную чёртову чашку.       Бальтазар, естественно, дуется, но в конце концов рассказывает Касу о своих планах. — Я связался с Чарли и Джо. Они придут сегодня вечером, так что будь готов.       У Каса даже нет времени испугаться, один вопрос уже жжёт ему язык. — Они знают, где Дин?       Бальтазар качает головой, когда, наконец, берёт свою собственную чашку из кофеварки, прежде чем снова сесть обратно. — Нет, или, по крайней мере, они не сказали. — Хорошо. И чего ты ожидаешь от них?       Бальтазар улыбается. Делает глоток своего кофе. Кас одновременно раздражён и глубоко благодарен своему лучшему другу, что является совершенно безумным чувством. — Они пообещали устроить ужин в конце недели. Они пригласят Дина, не сказав ему, что ты там будешь, и уйдут, оставив вас обоих вместе.       Каждый атом в теле Каса застывает. — Что?       Бальтазар смотрит на него поверх края своей чашки, но Кас не может двигаться, не может думать, не может сказать ничего связного. — Тебе нужно поработать над тем, что ты хочешь сказать Дину, и тебе нужно поработать над этим сейчас. — Бальт, это плохая идея, Дин не любит, когда его загоняют в угол. — Хорошо, — говорит Бальтазар с мрачным выражением лица. — Ты вообще хочешь, чтобы он вернулся? — Конечно, хочу, — мгновенно отвечает Кас. — Просто… я хочу сделать это правильно. — Значит, правильный путь — это ничего не делать, когда он специально попросил тебя доказать ему, что ты его любишь?       Кас даже не успевает придумать ответ. — Ты никогда не позволишь мне смириться с этим, не так ли? — вздыхает Кас.       Бальтазар качает головой, прежде чем продолжить разговор. — Это не великодушный жест, понятно? Мне просто нужно, чтобы ты знал, что ты хочешь сказать Дину. Мне нужно, чтобы ты был готов к тому, что Джо и Чарли метафорически изобьют тебя до полусмерти сегодня вечером, потому что они очень злы. — Я их не виню, — скорбно говорит Кас, потягивая кофе.       На кухне на мгновение воцаряется тишина, пока Кастиэль пытается взять свои эмоции под контроль. — Они думают, что это сработает? Что Дин появится? — спрашивает он Бальтазара через некоторое время. — Они не уверены, что он останется, но если ты сумеешь сказать правильные вещи, это может сработать. Всё зависит от тебя, Касси.       Кас смотрит на свою руку, где всё ещё находится его обручальное кольцо, спустя столько месяцев после того, как началась вся эта кутерьма. Он так и не смог избавиться от него.       Может быть, это был знак.

//--//

      Им требуется 5 часов, чтобы добраться до Сент-Луиса, где Миссури, их тётя (хотя она не имеет с ними общей крови, Дин даже не думает называть её иначе, чем «тётя Миссури», даже с высоты своих 35 лет) живёт большую часть последних двух десятилетий.       Она уже ждёт их, когда Дин паркует машину перед её крошечным домиком, и тянется обнять его, как только он оказывается на расстоянии вытянутой руки. — Мне так жаль Кастиэля, милый, — говорит она ему, негромко, прямо в ухо, и он сдувается, как воздушный шарик, прямо у неё на пороге.       Чёртовы экстрасенсы, всегда знают, что происходит, раньше всех.       Позже, когда Сэм отправился спать после невероятного ужина (Миссури всегда восхитительно готовила, но этот был действительно на века), Дин и его тётя наконец-то садятся вместе в гостиной.       Внучка Миссури, пятнадцатилетняя девочка, над которой у неё оформлена опека, уехала с ночёвкой в дом друзей неподалёку и вернётся только завтра вечером, уже после того, как оба брата уедут. Когда Дин видел её в последний раз, ей было 11 лет, и она очень увлечённо играла в волейбол.       Судя по наградам, висящим на стене, это принесло свои плоды. — У Пейшнс неплохо получается, да? — спрашивает он с крошечной улыбкой, кивая на стену и потягивая виски из своего стакана (Миссури взяла бутылку, сказав, что это виски высшего сорта, и она не ошиблась).       Миссури улыбается, глядя на стену, на фотографии своей внучки в школьной форме, с кубком в руках, гордо стоящей на пьедестале почёта. — Это действительно так. Но ты здесь не за этим, не так ли?       Дин закатывает глаза.       «Чёртовы экстрасенсы», — снова думает он. — Прекрати использовать своё моджо на мне, — ворчит он, но Миссури смеётся над ним, и он не может сдержать ответную улыбку. — Ты не облегчаешь мне задачу, — отвечает она. — От тебя практически воняет драмой.       Дин ухмыляется в свой виски, наслаждаясь тем, как алкоголь обжигает его горло, согревая внутренности. Это почти сродни меланхолии, то, как он практически чувствует себя в порядке, сидя здесь, в гостиной тёти, которая на самом деле не является его настоящей родственницей, но всегда была для него маяком, к которому он возвращался домой, переживая при этом одну из самых больших эмоциональных травм в своей жизни. — Он вернётся к тебе, ты знаешь? — говорит Миссури, её голос мягкий.       Дин жмурится от неожиданности, на глаза наворачиваются слёзы, а затем снова открывает их, чтобы посмотреть на тётю. — Ты сказала мне, что папа тоже вернётся, — говорит Дин, его голос мягкий, без какого-либо намёка на пыл, который мог бы быть в этом заявлении.       Миссури грустно улыбается ему. — Иногда люди тоже совершают ошибки. Но Кастиэль… Он твой. Это я знаю. — Что, если мы не сможем восстановить то, что разрушили? — спрашивает он, его голос лишь выше шёпота, сломанная вещь, которую он не может контролировать. — Что, если всё это невозможно вернуть?       Глаза Миссури мягко смотрят на него, оранжевый свет огня, горящего в старом камине, — единственное, что освещает их лица. Он действительно приехал за этим: за советом Миссури, за её ясностью и способностью направить его на правильный путь. Но это не значит, что ему не больно так же, как было больно впервые стоять перед могилой матери и понимать, что её никогда больше не будет. — Ты любишь его? — спрашивает Миссури, и Дин снова закрывает глаза, пытаясь отогнать воспоминания о том, как Кас говорил ему, что любит его, когда они оба стояли лицом к лицу в гостиной всего несколько дней назад.       Пытается не обращать внимания на то, что он ему не поверил.       Было время, когда Дину было стыдно плакать, а тем более плакать в присутствии кого-то ещё. Было время, когда его отец накричал бы на него, сказал бы ему проглотить их и «вести себя как мужчина».       Но Дин снова позволяет слезам упасть. Он сбился со счёта, сколько раз он разбивался за последние четыре дня, с тех пор как покинул дом на Черри-лейн, но он знает, что, вероятно, побил какой-то рекорд.       Рука Миссури тянется к нему, обнимая его, и тепло её кожи на его собственной — единственное утешение, за которое он цепляется.       В конце концов, всё, что ему удаётся произнести, это скрипучее «да», когда он ломается, его полупустой бокал стоит на старом деревянном столе перед ними.       Он не помнит, как заснул. Он не помнит, как на него накинули одеяло, как волосы Миссури коснулись его собственных.       Он помнит только одно.       «Он вернётся к тебе», — повторила Миссури, как раз перед тем, как его мозг отключился.       Он вернётся к тебе.

//--//

      Они уже здесь, когда Кас возвращается домой после еженедельного сеанса физиотерапии. Он делает успехи, но не настолько, чтобы не вернуться домой совершенно обессиленным.       На самом деле, он настолько измотан, что ему приходится сделать паузу, прежде чем сцена перед ним обретает смысл.       Джо Харвелл и Чарли Брэдбери, приёмная младшая сестра Дина и его лучший друг, с которыми Кас не виделся и не общался больше года, сидят на его диване. Бальтазар, его лучший друг и человек, отношения с которым больше всего похожи на братские, за исключением Габриэля, сидит на удобном кресле рядом с ними. На столе стоят три бокала с вином, рядом — банка содовой, которая, как догадывается Кас, предназначена для него.       Он знает, что не следует этого делать, но не может избавиться от ощущения, что его загнали в угол. — Привет, — успевает сказать он, бросая ключи от машины в отведённое для них место в прихожей и избавляясь от плаща.       Он всегда испытывает боль в течение нескольких часов после сеанса, а сейчас его нога настолько болит, что ему приходится хромать, чтобы присоединиться к ним троим в гостиной. — Что с тобой происходит? — сразу же спрашивает Чарли, её глаза слегка расширены, а в голосе совсем нет неприязни или жара.       Кас не хочет воспринимать это как хороший знак, но втайне надеется на это. — Какая разница? — вклинивается голос Джо, и надежда Каса рушится.       Конечно, Джо будет не так легко переубедить, как её рыжеволосую подружку. — Джо, — Чарли оглядывается на неё, приподняв бровь. — Ты сказала, что будешь вести себя хорошо. — Ладно, — отвечает Джо, скрестив руки на груди.       На ней старая футболка, которая, как почти уверен Кас, в определённый момент принадлежала Дину — это футболка Zeppelin, одна из тех многочисленных, которые Дин обычно оставляет повсюду. Её синие джинсы порваны на обеих коленях, а светлые волосы собраны в пучок. Рядом с ней рыжие волосы Чарли красиво контрастируют с волосами её девушки, каскадом спадая на плечи. — Физиотерапия, — объясняет Кастиэль, беря банку содовой на столе. — У меня болит нога. — Ты принял лекарства? — тут же вклинивается Бальтазар.       Кас бросает на него мрачный взгляд. Он устал, испытывает боль, и ему не нравится ничего из того, что придумал Бальт. Но, тем не менее, если это поможет вернуть Дина домой, он пройдёт через это. — Да, командир, — говорит он ему, отворачиваясь, прежде чем Бальтазар отвечает. — Ха-ха, ты просто уморительный. — Так, прекратите нести чушь, вы двое, — прерывает Чарли. — Мы здесь не для этого. — Если бы это зависело от меня, нас бы здесь вообще не было, — вклинивается Джо, и это кажется последней каплей, которая переполняет чашу. — Ладно, вы забудете о своих претензиях друг к другу на следующие полчаса и сосредоточитесь на том, что важно, то есть на Дине, — голос Чарли тяжелеет, когда она оглядывается на свою девушку.       Джо, кажется, сдувается, пока Чарли продолжает, переводя взгляд на Бальтазара, а затем на Каса. — Мы здесь ради Дина, — говорит она, прежде чем снова посмотреть на Джо рядом с собой. — Ты злишься на Каса? Я понимаю, я тоже злюсь на него. Чёрт, весь мир злится на него. Но это, честно говоря, не самая важная часть сегодняшнего дня. У тебя будет много времени, чтобы злиться на него позже, если захочешь. Лично я просто хочу, чтобы мой лучший друг вернулся домой и был в порядке.       В комнате повисает пауза, никто, похоже, не знает, как реагировать, прежде чем Джо снова вмешивается. — Почему все, кажется, согласны, что то, что Дин в порядке, означает, что он должен вернуться к парню, который сломал его и выбросил?       В её словах нет прежней горячности, и Кас воспринимает вопрос близко к сердцу. — У меня никогда не было иллюзий по поводу того, что я — залог того, что Дин будет в порядке. И их никогда не будет. Я просто хочу… Мне нужен шанс всё объяснить. Если на то пошло, может, он не захочет возвращаться ко мне. Может быть, мы пойдём каждый своей дорогой, и он найдёт кого-то другого, кто сделает его счастливым.       От одной мысли о том, что это может случиться, ему хочется свернуться калачиком и выплакать все глаза, но это то, что есть. — Но мне нужно поговорить с ним. Мне нужно объяснить, почему я сделал то, что сделал, и мне нужно посмотреть ему в лицо и сказать, что он никогда не был проблемой. Проблема была во мне.       Он чувствует на себе взгляд Бальтазара, когда заканчивает фразу, но его глаза устремлены на Джо и Чарли в ожидании их реакции.       В конце концов, именно Джо удивляет его. — Хорошо, — говорит она, выпрямляясь на диване. — Значит, вот как всё будет происходить.       Пока они обсуждают детали этого плана, Кас думает, что ему не обязательно должно что-то из этого нравиться. Единственное, что имеет значение, — это попасться Дину на глаза и успеть сказать ему то, что он всё ещё должен ему сказать.       Несмотря ни на что.

//--//

      Это пятый день их путешествия, и они наконец-то добираются к океану.       Уже стемнело, солнце опускается под линию горизонта, а Дин потягивает пиво перед костром.       Они нашли достаточно уединённое место, чтобы можно было припарковать машину и обосноваться на день или два. Они могут подойти к воде всего в нескольких ярдах отсюда, и вид просто фантастический.       Сэм пишет смс на телефоне рядом с ним, за последний час он почти ничего не сказал. Дин наслаждался возвращением своего брата в последние несколько дней, искренней теплотой, которую он ощущал, когда его брат сразу же отвечал ему, когда они шутливо препирались в машине, и тем, как они подшучивали друг над другом гораздо охотнее, чем когда-либо, когда были моложе.       Он пытается отогнать их, но образы Сэма, наблюдающего за тем, как Джон избивал его, и вынужденного обрабатывать раны брата в номере паршивого мотеля, подкрадываются к нему. — Ты думаешь, я похож на отца?       Чёрт, позже он свалит всё на алкоголь.       Дин не поворачивает головы, чтобы посмотреть на Сэма, продолжая рассматривать огонь, но он чувствует, как Сэмми почти подпрыгивает и поворачивается, чтобы посмотреть на него. Когда он говорит, его голос тот же, что и у двенадцатилетнего мальчика, который спросил Дина, думает ли он, что отец умер. — Ты совсем не похож на Джона, Дин. Откуда, блять, это вообще взялось?       Дин фыркает. — Иногда мне кажется… Не думаю, что ты можешь вспомнить. Но иногда мне кажется, что я превращаюсь в него. Как он становился особенно жестоким, когда напивался. Как он прикасался только для того, чтобы оставить синяк. — Ты… — Я так испугался, после… после новогодней ночи, я прикоснулся к Касу и всё, что я мог видеть, это папины руки, выбивающие из меня дерьмо.       Сэм выглядит совершенно озадаченным, когда отвечает: — Ты имеешь в виду, что ты ударил Каса?       Дин снова фыркает. — Нет, нет. Нет, чёрт возьми. Просто… я слишком много выпил, и мы начали распускать руки и… — Фу, фу, блять, опусти подробности. — Я не знаю, чувак. Я увидел папину руку. Меня аж передёрнуло. Боже, Кас так расстроился из-за этого.       «У него были на то причины», — говорит его совесть, и Дин никогда так сильно не хотел сказать внутреннему голосу, чтобы тот заткнулся, как сейчас. — И я просто… Иногда это не даёт мне спать по ночам. Я не… Если я когда-нибудь превращусь в тень того человека, которым был отец, ты мне скажешь?       Он поворачивается, чтобы посмотреть на Сэма, и когда он видит слёзы, катящиеся по щекам брата, он почти паникует. — Ты совсем не похож на Джона, Дин, — говорит Сэм, на его лице появляется грустная улыбка. — Я не думаю, что ты мог бы стать кем-то похожим на Джона, даже если бы захотел. Ты добрый и щедрый, в то время как он был жестоким и эгоистичным. Ты так сильно любишь и заботишься обо всех, что иногда это просто ошеломляет. — Не надо меня умасливать. — Заткнись, — Сэм смеётся, пытаясь вытереть слёзы, но его глаза всё ещё блестят, огонь освещает их желтоватым сиянием. — Я серьёзно. Мама Эллен говорит, что ты намного ближе к тому, какой мама была раньше. Во всяком случае, в тебе есть только 1% от Джона, и это то, как хорошо ты справляешься со своим виски.       Дин усмехается, делает глоток пива. Он ощущает тепло каждый раз, когда Сэм называет Эллен и Бобби «мамой и папой», и как он по-прежнему зовёт Мэри «мамой», но всегда использует «Джон» вместо папы.       Если у него и есть что-то хорошее, так это Сэмми. — Думаю, я собираюсь подписать бумаги, — говорит он ни с того ни с сего.       Сэм кажется удивлённым, но это ничто по сравнению с тем безумием, которое это вызывает в сознании Дина. — Что? — Я не знаю, — говорит Дин, отводя взгляд. — Я просто… я чувствую, что это правильный шаг. — Я думал, ты хочешь вернуть Каса? — спрашивает Сэм, сбитый с толку.       Дин пожимает плечами. — И хочу, и не хочу. Не так, как сейчас. И если ничего не изменится. Но я всё равно должен был подписать их давным-давно.       Некоторое время они молчат, спокойствие между ними нарушается только тихим потрескиванием костра и стрекотом кузнечиков вокруг.       Потом у Дина начинает звонить телефон.       Один раз.       Дважды. Затем Дин отвечает. — Ваше высочество, — говорит он в трубку. — Чем я обязан такой чести?       Чарли фыркает на том конце линии. — Как поездка? — Прохладно. — Бу-бу-бу, принцесса, — вклинивается Джо, и Дин приязненно закатывает глаза. — Заткнись, — хихикает Чарли, прежде чем продолжить разговор с Дином. — Когда ты возвращаешься домой? — Думаю, завтра, — говорит он, глядя, как Сэм подкладывает дрова в костёр. — А что? Ты уже скучаешь по мне? — Если я скажу тебе, что завтра вечером мы будем готовить лазанью, как ты думаешь, ты сможешь достаточно быстро притащить сюда свою симпатичную задницу? — Ты думаешь, моя задница симпатичная? — Дин смеётся. — Это единственное, что ты услышал? — Ага, — хмыкает Дин, когда Сэм садится рядом с ним и возвращается к обмену сообщениями, с кем бы он ни переписывался всю ночь (теперь, когда Дин думает об этом, это, вероятно, его Босс-тире-подружка-тире-адвокат-Дина). — Ладно. Я буду там.       Он не знает, что ждёт его по возвращении домой. Он до сих пор не знает, что делать с этой чёртовой ситуацией, в которой они с Касом застряли.       Теперь он знает лишь то, что собирается подписать эти бумаги, но это не должно быть концом их с Касом отношений, так что…       «Подожди и увидишь», — говорит он себе.       Почему-то в его голове звучит голос Миссури, прозвучавший несколько дней назад.       Он вернётся к тебе, Дин.

//--//

      Если бы он не был полностью уверен, что его здоровье достаточно крепкое, Кастиэль подумал бы, что он вот-вот умрёт.       Его ладони вспотели. Он почти дрожит. Кажется, что он готов умереть прямо здесь и сейчас, так сильно бьётся его сердце. — Кас, дружище, мне нужно, чтобы ты перестал волноваться и сделал глубокий вдох, — говорит Чарли, её рука находит его плечо и возвращает его в реальность. — Сейчас не время устраивать приступ паники посреди моей гостиной. — Нашей гостиной, — поправляет Джо, стоя на кухне и проверяя, чтобы её лазанья была идеальной. — Ладно, посреди нашей гостиной, — говорит Чарли, закатывая глаза. — Я серьёзно, большой парень. Всё пройдёт отлично. — А что, если он просто мне врежет?       Кас знает, что это совершенно нехарактерно для Дина, но сейчас в нём говорит его тревога, а не знание человека, которого он знает так долго, что может найти его в темноте, если понадобится. — Он не собирается бить тебя по лицу, Кас, — Чарли перекладывает обе свои руки с плеча Каса на его ладони и сжимает их в своих. — Но никогда нельзя быть уверенным, — говорит Джо, выходя в соседнюю комнату за пальто. — Не помогаешь, — укоряет её Чарли. — Он этого не сделает, Кас. Всё будет хорошо. — Но что если…       Затем раздаётся звонок в дверь, и внезапно всё в Касе кричит, чтобы он убегал.       Руки Чарли удерживают его. — Пошли, — говорит Джо, стоя на пороге между гостиной и входом. — Ну же, шевелись. — Просто дыши, — улыбается Чарли Касу, после чего встаёт и надевает пальто. — Вдыхай через нос, выдыхай через рот. У тебя всё получится, хорошо?       Он слышит, как открывается дверь. Раздаются голоса, но он не может разобрать, о чём они говорят. Вероятно, из-за страха, который охватывает его, заставляя его желудок скручиваться в трубочку.       Он встаёт на автопилоте и направляется к входной двери.       «Прошло всего несколько дней», — понимает Кас. Мир не перестал вращаться вокруг своей оси, планета не затаила дыхание, пока Дина не было рядом. Люди продолжили жить своей повседневной жизнью, не задумываясь о том, что в один прекрасный день их привычная рутина может быть потеряна, вырвана из их рук.       Но для Каса это была целая вечность. Пускай и прошло всего несколько дней, когда он не знал, куда делся Дин, но каждая секунда без него ощущалась как целый оборот Земли. И теперь, когда Дин стоит перед ним, свет фонарного столба и луны снаружи очерчивает его резкие черты золотистым сиянием, Кас почти чувствует, как часть его сердца снова собирается воедино при виде ясных зелёных глаз, смотрящих на него. — Дин… — говорит он, но останавливается, потому что действительно, что тут можно сказать?       Он выглядит красивым, и в то же время сломленным, и Кас ненавидит это, ненавидит себя, зная, что это из-за него у Дина под глазами тёмные круги, зная, что это из-за него Дин сбежал при первой возможности. — Кас, — выдыхает Дин в пространство между ними.       Секунду они просто смотрят друг на друга, потеряв дар речи.       Затем Кас нарушает тишину единственным, что он может придумать. — Здравствуй, Дин.