Parachutes

      В тот момент, когда Дин видит Каса в дверях дома Чарли и Джо, он чувствует, как его сердце пропускает удар, и едва может произнести хоть слово.       Затем, каким-то образом, он начинает злиться. — Здравствуй, Дин? И это всё, что ты можешь сказать?!       Он собирается… Вообще-то, он сам ещё не уверен. У него есть несколько вариантов, но прямо сейчас развернуться и пойти обратно к машине кажется лучшим из всех.       Затем на его плечо ложится твёрдая рука, и единственное, что он видит, — это голубые глаза Каса. — На самом деле, я должен рассказать тебе ещё много всего. Но сначала мне нужно, чтобы ты остался и выслушал меня.       Дин отвечает не сразу. Что-то изменилось в том, как Кас говорит, и в том, как уверенно звучит его голос. Он казался таким слабым, прямо перед тем, как Дин ушёл почти неделю назад. Как будто он больше не знал, как разговаривать.       Сейчас, положив руку на плечо Дина, Кас удерживает его. — Пожалуйста, — произносит он уже мягче. — Пожалуйста, останься. Пожалуйста, дай мне выговориться.       Дин не знает, то ли от того, что глаза Каса становятся почти умоляющими, то ли от того, что его голос пробуждает в нём что-то, что побуждает его остаться, зайти в дом, сесть на диван и слушать, как Кас говорит ему то, что должен сказать, но в любом случае Дин ломается и заходит внутрь.       По дороге он едва задевает Каса, но одного этого прикосновения достаточно, чтобы разжечь огонь под его кожей. — Если честно, я не хотел делать это таким образом, — говорит Кас позади него, пока они идут в гостиную к удобному дивану Джо и Чарли.       Стол накрыт только для двоих, с зажжённой свечой посередине, словно это какой-то романтический ужин.       Очевидно, всё это было спланировано.       Дин ещё не решил, впечатлён он или разозлён, поэтому сразу переходит к делу. — Да? И как же ты собирался это сделать?       Он знает, как это звучит. Знает, что мог бы быть мягче, нежнее. Даже после всех пережитых событий, меньше всего ему хочется причинять боль Касу, но он больше не может сдерживать ярость. Она тихо кипела в его теле всю последнюю неделю, когда он вспоминал прошедшие полтора года и то, сколько всего произошло. Чёрт, он едва может вынести мысль о том, сколько страданий они причинили друг другу и сколько времени потеряли.       Кас грустно улыбается ему, и Дин почти слышит, как разрывается его собственное сердце.       Он чертовски ненавидит это. Чертовски ненавидит видеть Каса таким. Чертовски ненавидит чувствовать себя таким.       Но Дин не знает, как исправить ситуацию. Даже не знает, возможно ли это вообще. — Жаль, что у меня не хватило ума сказать тебе всё это, когда ты попросил меня доказать, что я люблю тебя, — говорит Кас, его голос едва превышает шёпот, и сердце Дина замирает. — Если бы только я побежал за тобой, как только ты повернулся и вышел из нашего дома, но вот мы здесь. У меня нет машины времени, всё, что у меня есть, это друзья и люди, которые любят тебя больше, чем ненавидят меня.       Он останавливается, и Дин качает головой. Вспоминает, как Бобби и Эллен были рядом, как только он вышел из дома на Черри-лейн. Как его брат согласился бросить всё и отправился с ним в недельное путешествие.       Как Чарли и Джо организовали всё это.       У него есть люди, которые его любят. У него есть семья, люди, которых он нашёл, дом.       Кас же всегда был сам по себе. — Я не хотел загонять тебя в угол, но Джо и Чарли сказали, что это, вероятно, единственный способ, чтобы ты согласился увидеться со мной. — Они не ошиблись, — вклинивается Дин, и Кас вздрагивает.       «Блять», — говорит он себе.       Он снова видит Джона. То, как Джон разговаривал с ним, словно он был больше солдатом, чем его сыном, хотя Дину едва исполнилось десять. Как грубость его голоса заставляла Дина так же резко вздрагивать, как это сейчас сделал Кас.       Не превращайся в него. Ты не он. — Я пытался позвонить. Я пытался написать, — говорит Кас. — Ты не отвечал. — Ты обвиняешь меня, Кас? Ты хоть приблизительно помнишь, сколько мы знаем друг друга?       Дин помнит. Точно помнит, каково это было — войти в ту библиотеку и пересечься взглядом с темноволосым пареньком, который писал свой доклад за единственным свободным столом. Он помнит, каково было впервые поцеловать его, когда они сидели на старой каменной скамейке возле корпуса машиностроения, где учился Дин.       Он помнит, как это было, когда он впервые смог сказать ему, что любит его. Как он боялся, что Кас уйдёт, уедет, как все остальные в жизни Дина. Что он почувствовал, когда Кас сказал «да» после того, как Дин попросил его выйти за него замуж, в темноте комнаты, которую они делили в крошечной квартире Дина.       Он помнит, как смеялся Кас, когда они выходили из церкви в Вегасе. Как крепко Кас держал его руку, когда игла делала татуировку на его шее. Как тепло его тела ощущалось под кончиками пальцев, когда они занимались любовью в ту же ночь, приятную тяжесть их обручальных колец.       Он помнит, как они купили дом, который стал их общим. Он помнит долгие ночи вдали от Каса, когда тот был на смене, и то, как ему становилось лучше, когда он наконец возвращался домой и ложился в постель рядом с ним.       Он помнит, каково это — просыпаться рядом с Касом, обхватившим его, настолько близко во всех смыслах, насколько это вообще возможно. — Шестнадцать лет, — говорит Кас, отвлекая Дина от его размышлений. — Три месяца. Семнадцать дней. Я не могу подсчитать часы, потому что мы с тобой никогда не согласовывали это. И я не виню тебя, нет. Я просто… я был так напуган. Я не знал, где ты. Всё ли с тобой в порядке.       Дин чувствует, как его самоконтроль начинает давать трещину. Давление горящих слёз за глазами требует, чтобы он дал им волю. Но он не может. Пока не может. — И всё же ты сразу сделал те ужасные выводы, когда увидел, как я ужинаю с Артуром на другой стороне улицы, — отвечает Дин. — И ты сделал это снова, когда я рассказал тебе, что мы встречались в старших классах.       Его голос утратил прежнюю враждебность, в нём осталась только грусть и лёгкий оттенок гнева. Кас закрывает глаза. — Что я сделал не так, что заставило тебя думать, что я когда-нибудь изменю тебе, Кас?       Маленький голосок в его голове подсказывает ему, что просто такие люди, как он, не могут удержать таких людей, как Кас.       Дин говорит ему, чтобы он заткнулся. — Когда я был помладше, — начинает Кас, и Дин тут же поднимает голову и внимательно смотрит на него.       Кас никогда не рассказывал о своём прошлом. Никогда. Без исключений.       Дин знает только то, что его родители были религиозными фанатиками, немного жестокими (и это он узнал от Гейба, а не от Каса), и что они выгнали его из дома, как только узнали о его гомосексуальности.       Кас начинает говорить с конца дивана, на котором они оба сидят, и выглядит так, будто ему очень тяжело даётся то, о чём он пытается рассказать. — Когда я был ребёнком, мои родители время от времени брали меня с собой в поездки, каждый по отдельности. Папа забирал меня из школы, после чего оглядывался и говорил, что мы «едем в путешествие». Мама ждала, пока я вернусь домой, а затем мы с ней уезжали на машине посреди ночи. Иногда этого не происходило неделями, а иногда это случалось три раза за одну неделю.       В комнате становится так тихо, что Дин почти слышит, как бьётся его сердце в собственной груди. — Это не были… Это не были спокойные поездки или поездки в определённое место, где они хотели, чтобы я повеселился. Это были…       Его голос дрожит, но Дин не может отвести от него взгляд. Его трясёт, и Дин видит, как он борется с собой, чтобы продолжить говорить.       Он тянется к его руке, соединяет их пальцы, и, наконец, Кас смотрит на него.       Его глаза влажные. — Я здесь, — говорит Дин, и он даже не понимает, к чему Кас клонит, какое отношение это имеет к ним, но он знает, что не хочет, чтобы Кас разрушился прямо здесь и сейчас. — Продолжай. Я здесь. Я слушаю.       Кас кивает, делает большой вдох. Снова берёт себя в руки. — Я был… Они совершали эти поездки, чтобы встретиться со своими очередными любовниками. В некоторых случаях, особенно в случае с моим отцом, с проститутками, — говорит он, и Дин на секунду так потрясён, что думает, что ослышался. — И единственная причина, по которой я был там, пока они занимались своими делами, изменяя друг другу, заключалась в том, что когда я был с мамой или с папой, они могли спокойно сказать друг другу, что, конечно, ничего не случилось, любовь моя, Кастиэль был со мной.       Шок не описывает даже половины того, что чувствует Дин. Он позволяет своему большому пальцу нежно погладить пальцы Каса, и первая слеза скатывается по его щеке. — Ты хочешь сказать, что был их подстраховкой? Они использовали тебя, чтобы прикрывать самих себя, друг от друга и от всех остальных?       Кас закрывает глаза, слёзы текут по его щекам. Дин настолько ошарашен тем, в чём только что признался Кас, что не знает, как реагировать дальше. Он просто держится за его руку, и через некоторое время Кас снова заговаривает: — И я… я не мог никому ничего сказать. Всё равно никто бы не поверил. Мистер и миссис Новак, представители древнейшей семьи города, пара, которая так много пожертвовала для общества и с гордостью стояла на каждой мессе в городской церкви, не могли совершать адюльтер каждые две недели и использовать своего младшего сына в качестве средства защиты от поимки с поличным. — Кас… — Просто, — говорит Кас, наконец, оглядываясь на Дина, с глазами, полными слёз. — Я никогда никому не говорил об этом. Даже Габриэль не знает. Мне было… мне до сих пор так стыдно за себя, что я больше никогда не хотел вспоминать об этом. — Тебе нечего стыдиться, — говорит ему Дин, и Кас смотрит на него с грустной улыбкой. — Я не знаю. Просто так сложилось. Это как крест, который я обязан нести. Единственный человек, который знает об этом, это Бальтазар, и то только потому, что я рассказал ему об этом после того, как произошло кое-что ещё, о чём я тоже должен тебе рассказать. — Хорошо.       Дин не думает, что Кас когда-либо выглядел таким измученным, как сейчас, а он привык видеть Каса измученным после стольких лет ожидания его возвращения домой после 24-часовой смены.       Он не знает, что это — печаль, тяжесть того, через что ему пришлось пройти, или тот факт, что он наконец-то открылся и отпустил ту часть, которая так тяготила его, но Кас выглядит так, будто готов потерять сознание.       Когда он снова заговаривает, Дин слышит в его голосе усталость. — Потом я признался им о своей ориентации, они выгнали меня, я переехал к Бальтазару, ты знаешь эту часть.       Дин кивает, не желая его прерывать. Кас совершает нечто трудное, наконец-то рассказывая о тяжёлой травме, на обсуждение которой потребовалось полтора десятка лет, и он отказывается усложнять для него ситуацию. — Мой первый парень… Его звали Бартоломью, но все называли его Барри. — Уже ненавижу это имя, — усмехается Дин, не в силах удержаться.       По крайней мере, это вызывает ответную улыбку у Каса. — Мы были вместе не так долго, но он стал моим первым партнёром. Я был совсем неопытным, а он был старшекурсником, в то время как я только поступил. Он… Мы были вместе около месяца, когда он начал настаивать на сексе.       Кровь Дина тут же закипает. — Вот засранец. — Но я ещё не был к этому готов, поэтому сказал «нет». Он продолжал настаивать, но дальше этого дело не заходило. Через пять месяцев я подумал, что он всё понял и решил уважать мои границы, — объясняет Кас, отворачиваясь от Дина. — А потом я застал его глубоко погружённым в задницу другого парня, когда зашёл в его комнату прямо перед свиданием, которое мы назначили заранее.       Дин закрывает глаза, чувствуя, как его сердце снова разрывается. Он начинает понимать, к чему всё идёт. — Я сразу же порвал с ним, но это преследовало меня, словно чемодан, набитый свинцом, как и то, чему мои родители подвергали меня в течение многих лет.       В конце концов, Кас останавливается, вдыхает и выдыхает. — Почему ты не рассказал мне всё это? — спрашивает Дин, наконец, когда их глаза снова встречаются. — Мы женаты уже больше десяти лет. — Я думал… думал, если не говорить об этом, то можно представить, что ничего не было. Что у меня нет причин опять открывать этот ящик Пандоры. И в течение многих лет это работало, — грустно улыбается Кас. — А потом — перестало.       Дин почти смеётся, знакомое ощущение ударяет прямо в сердце.       Если не говорить о дерьме, значит, его нет, сынок. — Кас… — говорит он, сжимая руки Каса в своих. — Почему ты вообще начал сомневаться во мне? Что я сделал?       Это не давало ему покоя, с того самого момента в их гостиной, когда Кас наконец выплеснул свою ненависть, наконец рассказал Дину, почему он подал на развод.       Дин так и не смог понять этого. Не понял, что он сделал не так, как он разочаровал собственного мужа, причём до такой степени, что Кас был настолько убеждён в том, что Дин изменяет ему, что попросил его уйти, а потом держался за это больше года.       Он видит, как Кас делает глубокий вдох, словно собирается броситься с обрыва.       Чёрт, Дин тоже чувствует себя так, будто собирается прыгнуть с грёбаного самолёта. — Эй, — говорит он, пытаясь отвлечься от этого навязчивого чувства, чтобы избежать полноценного приступа паники. — Я здесь. Я слушаю. Ты хотел поговорить со мной. Я здесь.       Кас кивает. Делает ещё один вдох.       И ныряет. — Я начал замечать сигналы.       Дин, должно быть, смотрит на него с недоумением, потому что затем он объясняет: — Мы почти не проводили времени вместе, не считая того, что спали в одной постели, когда я был не на смене. Начав ездить на работу в четверг по вечерам, ты даже вычеркнул из нашей жизни еженедельные свидания, которые мы устраивали на протяжении многих лет. — Я… — Я не… Это не обвинение. Я говорю всё это не для того, чтобы обвинить тебя в чём-то. Я просто… Я хочу, чтобы ты знал, через что мне пришлось пройти, прежде чем я сделал поспешные выводы. — Я понимаю.       Кас кивает, по его щеке скатывается очередная слеза.       Никогда ещё Дину так не хотелось стереть её, как сейчас. — Потом были тайные сообщения и телефонные звонки в позднее время. Ты не говорил мне, кто это, когда я спрашивал, так что в конце концов я перестал.       Дин чувствует себя грёбаным идиотом, потому что он сыграл прямо на старых травмах Каса, даже не подозревая об этом. И было бы так просто исправить это, объяснив ему, почему он вёл себя так, как вёл. Но он не знал об этом, и в итоге это ещё больше отдалило их друг от друга. — Это было… Всё, о чём ты рассказал, было просто рабочими неприятностями, Кас. Я просто не хотел обременять тебя. Ты был так измотан после работы, у тебя столько всего происходило, я не думал, что тебе будет полезно знать обо всём том дерьме, через которое пришлось пройти мне. — Но мы должны были быть командой, Дин. Ты мой муж, я хочу знать обо всех трудностях, через которые тебе приходится проходить, — мягко говорит Кас, и впервые Дин чувствует, как рука Каса обхватывает его спину. — Не знаю, где мы это потеряли, но где-то в глубине души мы забыли о том, что должны быть опорой друг для друга. И это не только на тебе, но и на мне.       Дин кивает, не в силах что-то сказать, его горло сжимается. — Обременяй меня, — просит Кас, смотря на него. — Рассказывай мне о том, что тебя тяготит. Я должен был быть рядом с тобой. Взвали на меня часть своей ноши.       Дин ничего не говорит в ответ, просто смотрит на сидящего перед ним мужа. — А потом… Потом была новогодняя ночь. И после этого ты больше не прикасался ко мне.       Он знал, что это произойдёт. Он знал, что Кас затронет эту тему. И как бы он ни был готов, всё равно больно.       Он возвращает свои руки обратно на колени, не в силах продолжать держаться за Каса, опускает глаза, чтобы избежать его взгляда.       Но, похоже, Касу это не нравится, потому что следующее, что осознаёт Дин, это надёжные руки, сжимающие его собственные. Лицо Каса наклоняется, пока он не может снова смотреть Дину в глаза. — Эй. Не прячься от меня. Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты посмотрел на меня. — Я не могу… — Что бы ни случилось с тобой той ночью, я должен разобраться, Дин, — говорит Кас так мягко, что Дин не знает, хочет ли он заплакать или рассыпаться. — Пожалуйста.       Дин кивает. Вдох, выдох.       «Ты так много ему должен», — говорит маленький голосок в его голове, и впервые за долгое время Дин думает, что действительно согласен с ним.       Кас признался, что не рассказывал о том, через что прошёл, потому что если не говорить об этом, значит, это было ненастоящим, и Дин прекрасно знает, каково это.       Но сейчас, после того как Кас доверил ему свои переживания, Дин решает, что с него достаточно, он больше не собирается молчать о собственных проблемах.       Он спрыгивает с самолёта, головой вперёд. — Я видел руки моего отца, — начинает он, изо всех сил стараясь не сломаться, когда оглядывается на Каса. — Вместо своих, я увидел его. И я не мог…       Ему не удаётся сдержаться и он сдаётся, закрывая глаза, когда первая слезинка срывается с них. — Ты не единственный, кто держал в тайне кое-что из своего прошлого. — Тогда расскажи мне, — просит Кас, его ладони успокаивающе сжимают ладони Дина. — Я здесь. Обремени меня, Дин.       Дин медленно кивает, глаза по-прежнему закрыты. Он концентрируется на ощущении рук Каса на своих. Тепло. Комфортно.       «Ты в безопасности, — повторяет он про себя. — Ты в безопасности, Кас в безопасности. Ты можешь рассказать ему». — Раньше он избивал меня до полусмерти, — говорит Дин через минуту. — Когда он возвращался домой, после того как бросил нас с Сэмми в паршивой комнате мотеля, чтобы заняться бог знает чем. Он… Я никогда не делал всё достаточно хорошо для него. Иногда это было просто предлогом, он бы придумал что угодно, лишь бы избить меня, как боксёрскую грушу. — О, детка, — тихо говорит Кас, и когда Дин открывает глаза, всё, что он видит, это широко распахнутые глаза Каса, его руки, обхватывающие его.       Не грубые ладони отца.       Не голос отца, приказывающий заткнуться и терпеть побои.       Руки Каса, тёплые и надёжные.       Голос Каса, мягкий и пропитанный всем тем, что они пережили вместе. — Сэм подлатывал меня, каким бы маленьким он ни был. И это продолжалось, и продолжалось. Каждый раз, когда он возвращался, от него воняло виски. — И ты подумал… — Я слишком много выпил, — сквозь слёзы произносит Дин, глядя на свои колени. — И я хотел тебя очень, очень сильно. Но потом я увидел его руки, и я… — Ты просто впал в ступор, — заканчивает за него Кас, как будто что-то щёлкает внутри него, пока Дин объясняет. — Да, — кивает Дин. — Я подумал, что могу причинить тебе боль. Подумал, что превращаюсь в него, и не хотел прикасаться к тебе, если это так. — И я решил… — Ты решил, что ты мне больше не нужен, — перебивает Дин, снова смотря на Каса, и на его залитом слезами лице появляется грустная улыбка. — После всего, после таинственных звонков, сообщений, того, что я отдавал предпочтение работе, а не тебе, ты решил, что ты мне больше не нужен.       Кас кивает, прикусив нижнюю губу, выглядя виноватым, и Дин не выдерживает. — Боже, мне чертовски жаль, дорогой, — вздыхает он. — Я… — Это я должен извиниться за то, что сделал глупые выводы.       Дин усмехается, качая головой.       Ага, конечно. Это он подвёл его.       Он подвёл самого важного человека в своей жизни, отказавшись говорить о своём дерьмовом прошлом. Он не смог защитить его и дать ему почувствовать, что его ценят, любят, что он в безопасности.       Дин не знает, можно ли после этого вернуть всё обратно. — Если бы я был на твоём месте, — говорит он, глядя на Каса. — С таким прошлым и всеми этими обстоятельствами, я бы, наверное, поступил так же, как и ты. — Не говори так, — возражает Кас, его глаза такие голубые, такие искренние, что Дин чувствует, как его сердце разрывается в груди. — Я должен был поговорить с тобой. Я должен был спросить. — А я должен был поставить тебя на первое место. Нас. Я… — Эй, — резко говорит Кас, придвигаясь ближе. — Посмотри на меня.       Дин смотрит, и всё, что он видит, это лицо Каса перед собой. Беспокойную синеву его взгляда. Его потрескавшиеся губы. — Вот ты где, — улыбается Кас, слёзы всё ещё катятся по его лицу.       Обе его ладони ложатся на щёки Дина, один из больших пальцев скользит по нежной покрасневшей коже под его глазом. — Мне жаль, — говорит Кас печально. — Мне так жаль. За всё. За твоего отца. За глупые выводы. За то, что я сделал с тобой. За то, что не верил в тебя и в нас. Прости меня.       Дин прижимается щекой к ладони Каса и упирается своим лбом в его. — Я должен был поговорить с тобой. Я должен был спросить, но я был… Всё в моей жизни всегда заканчивалось тем, что меня бросали. Мама, папа, даже Сэмми уехал в Калифорнию и оставил меня на некоторое время. Я просто… я был уверен, что так будет и с тобой.       Кас качает головой. — Я никогда этого не хотел. Мне так жаль. — Я думал, что ты больше не любишь меня, и это чувство… Я ожидал этого, и это было хуже всего.       С губ Дина срывается всхлип, и, наконец, он ломается. — Я никогда не переставал любить тебя, Дин, — говорит Кас, и Дин обмякает в его объятиях. — Ни на секунду. — Я не знал, — Дин тихо вздыхает, его голос так дрожит, что он едва узнаёт его. — Я не знал.       Он продолжает плакать, чувствуя, как его тело словно разваливается на части, и Кас крепко держит его в течение всего этого времени. Он обхватывает его руками и прижимает к себе, как когда-то делала его мама.       Дин наконец-то позволяет себе выпустить всё это на свободу, после целой недели, проведённой в попытках забыть.       И так приятно чувствовать себя в безопасности в объятиях Каса. — Мне так жаль, — снова и снова шепчет Кас, прижимая его к себе. — Я так тебя люблю. Мне очень жаль.       Проходит некоторое время, прежде чем слёзы останавливаются, а дрожь утихает. Но в течение всего этого времени Кас не отпускает его.       Дин всё ещё держит глаза закрытыми, его лоб прижат ко лбу Каса, когда он снова начинает говорить: — Тебе… тебе тоже нужно поговорить со мной, — просит он, умудряясь при этом звучать без дрожи в голосе. — Я не…       Он останавливается, чтобы перевести дыхание, ощущая, как его сердце заходится в бешеном ритме, когда он осознаёт, что собирается сказать. — Если мы хотим, чтобы это вновь заработало, если собираемся восстановить то, что сломали, я не хочу постоянно быть начеку из-за травм, о которых ты никогда не рассказывал. Я не хочу, чтобы в наших шкафах были скелеты. Я не… Я не смогу пройти через это снова.       Находясь всего в нескольких сантиметрах от Каса, Дин видит, как его глаза слегка расширяются, как едва заметно подрагивают его губы.       Боже, Дин никогда ещё так сильно не хотел его поцеловать.

//--//

      Кас не уверен, что расслышал правильно.       Он сваливает это на прилив адреналина от всей этой ситуации, от того, что ему наконец-то удалось выговориться, но сейчас… Он просто должен быть уверен, как бы то ни было. — Подожди, ты… — начинает он, но останавливается, его взгляд не отрывается от лица Дина, руки всё ещё крепко обхватывают его. — Перед тем, как ты ушёл на прошлой неделе… Ты сказал, что думаешь, что между нами нет ничего, что стоило бы спасать.       Дин кивает. — Я знаю. — Значит ли это…       Он видит ответы в глазах Дина. Видит, как внезапная радость, после стольких месяцев боли, начинает заставлять сверкать зелень, которую он так любит.       Господи, как он был настолько глуп, что думал, что сможет когда-нибудь жить без Дина? — Да, — просто говорит Дин, и сердце Каса подскакивает. — Я… — Просто не… — Дин останавливается, убирает свои руки от плеч Каса, чтобы обхватить ими его лицо.       Кас внезапно думает, что в последний раз, когда они были так близко, они поцеловались, и на этот раз его сердце не просто подпрыгивает.       Оно просто на пределе. — Ты попросил, чтобы я обременял тебя, — говорит Дин, теперь его голос звучит мягко, проникновенно. — Но мне нужно, чтобы ты сделал то же самое, Кас. Мне нужно, чтобы ты говорил со мной. Мне нужно, чтобы ты доверял мне. Если мы собираемся сделать это, мы должны сделать это вместе. Я не смогу справиться в одиночку, если ты не будешь доверять мне на сто процентов.       Кас кивает, не в силах ничего произнести, но узел в его груди начинает ослабевать. — И нам нужно пойти на терапию, — добавляет Дин, едва касаясь своим носом носа Каса, и тот почти сразу закрывает глаза. — Я знаю. Это не будет прогулкой в парке. Это будет весьма болезненно и… Эй, посмотри на меня.       В течение нескольких секунд Кас не смотрит. Тогда Дин проводит носом по его щеке, его губы застывают на расстоянии дыхания от его кожи.       Он пахнет так хорошо, что Касу требуется весь его самоконтроль, чтобы не сорваться.       Ещё нет. Не сейчас.       Наконец, он снова открывает глаза. — Я не позволю, чтобы наши старые травмы опять встали между нами, — говорит ему Дин. — Больше никогда. Мы будем сопливыми сучками, которые плачут перед своими психотерапевтами и ходят на три разных сеанса терапии каждую неделю. Мне всё равно, Кас. Если мы решимся на это, то пойдём до конца.       Кас кивает, не в силах говорить. Сейчас внутри него столько эмоций, что он не может больше нормально функционировать. — Эй, — мягко говорит Дин, их глаза встречаются и удерживают друг друга. — Всё будет хорошо. Если ты хочешь попробовать, приложить усилия… Я думаю, у нас всё получится.       Кас снова осторожно кивает. — Я думаю… я думаю, может быть, нам стоит пойти на терапию для пар. — Да?       Это то, о чём Кас много думал в последние несколько месяцев, задолго до того, как появилась возможность предположить, что они могут снова быть вместе. Он был уверен, что Дин будет категорически против, учитывая его склонность никогда не говорить о своих чувствах.       Но теперь, когда Дин сам сказал, что им нужна терапия, Кас считает это подходящим моментом, чтобы затронуть эту тему. — Да, — говорит Кас, прежде чем снова закрыть глаза. — Я… я хочу, чтобы всё получилось. Я хочу, чтобы у нас всё получилось. И я не думаю, что мы сможем, если не изменим то, как мы взаимодействуем друг с другом.       В этот же момент Дин проводит губами по линии челюсти Каса, позволяя ему прислонить свою голову к его голове. Это так приятно, и Кас чувствует, как Дин дышит вместе с ним, ощущает твёрдый и успокаивающий вес его прикосновений. — Всё хорошо, — выдыхает Дин, позволяя своим рукам скользить дальше вниз и следовать по прямой, пока они не достигают бёдер Каса, и вдруг его ладони обхватывают Каса, притягивая его невероятно близко. — Всё хорошо, у нас всё будет хорошо. Я здесь.       Может ли он… — Ты можешь… ты можешь это почувствовать? — спрашивает Кас, совершенно обескураженный. — Что у тебя сейчас начнётся сильный приступ паники? Да, ты дрожишь как лист, и я чувствую, как быстро бьётся твоё сердце.       Удивление даже близко не описывает реакцию Каса.       Они всегда были такими — могли общаться без слов, в считанные секунды определять, в каком настроении находится другой.       Но после всего, что произошло между ними, это прекратилось. Чёрт, это даже было одним из аргументов Каса, объясняющих, почему, по его мнению, Дин разлюбил его.       Дин не чувствовал, что Кас расстроен. Он не понимал, что его муж страдает. И он думал, что эта связь, которая так много значила для него, исчезла навсегда.       Но она есть, прямо здесь, в чужой гостиной, на диване, который Джо приобрела за бесценок на Крэйглист, с догорающей дешёвой свечой на заднем плане. Это здесь, когда они стоят на краю очередного обрыва, и оба задаются вопросом, смогут ли они быть друг для друга парашютами, если решатся прыгнуть.       Именно здесь, прижавшись лбом к своему мужу, Кас прыгает.       Он преодолевает расстояние, оставшееся между ними, и целует Дина.       Кас помнит их первый поцелуй, в дождливый ноябрьский день, прямо у здания корпуса машиностроения Дина. Он ждал, пока у него закончится последнее в тот день занятие. Дин был в зелёном свитере, и когда он вышел, на его лице появилась огромная улыбка, едва Кас увидел его, он не мог оторвать от него глаз.       Тогда он прыгнул с обрыва, и это того стоило.       Прямо здесь и сейчас, на старом и уютном диване Джо и Чарли, после нескольких месяцев разлуки, бесчисленных обид и после того, как они думали, что потеряли друг друга навсегда, Кас целует Дина с той же силой, что и шестнадцать лет, три месяца, семнадцать дней и несколько часов назад; со всем, что у него осталось от сердца и души.       Люди говорят, что когда вы находитесь вдали от дома, кажется, что сердце бьётся не в соответствии со временем. Когда вы возвращаетесь, ваше сердце снова начинает биться правильно, и целый мир в вашей груди наконец-то может дышать.       В груди Каса его самодельное сердце, сделанное из палок, камней и бесчисленного количества кусочков, постепенно срастается, и он чувствует, как оно снова начинает биться в такт с сердцем Дина.       Это похоже на волну, впервые разбивающуюся о берег. Как комета, проносящаяся по небу, — только раз в тысячелетие.       Руки Дина обвивают его шею, притягивая ближе, и Кас чувствует, как он прижимается к нему. Он игриво прикусывает нижнюю губу, слышит, как из горла Дина вырывается хныканье, и наконец отстраняется, совсем чуть-чуть.       Зрачки Дина так расширены, что в них почти не осталось зелени. Они оба задыхаются, но почему-то Кас снова думает, что оно того стоило. — Позволь мне быть рядом, — просит Дин, тяжело дыша. — Позволь мне помочь.       Он целует Каса в щеку, опускается губами ниже и скользит по линии его щетинистой челюсти.       Боже, Касу так этого не хватало. — Я хочу… Я хочу быть твоим парашютом, когда ветер уносит тебя слишком высоко, — начинает Дин, целуя ту особую точку на шее Каса, которая, как он знает, является слабым местом.       Касу требуется весь его самоконтроль, чтобы удержаться от стона, но он не может сдержать улыбку, которая появляется на его губах, когда он слышит, как Дин использует метафору парашютов сразу после того, как он только что сделал то же самое в своих мыслях. — Просто доверься мне, — говорит Дин, почти умоляет, его глаза так чертовски серьёзны. — Мне нужно, чтобы ты мне доверял, дорогой.       Он не знает, когда опять начал плакать, но Дин поцелуями убирает слёзы, которые срываются с ресниц, когда Кас кивает. Дин целует его нос, щёки, и, наконец, снова губы.       И в очередной раз Кас удивляется, как он вообще мог думать, что сможет жить без этого. — Да? — спрашивает Дин между поцелуями. — Я люблю тебя, — отвечает Кас.       Дин, похоже, воспринимает это как «да» и снова погружается в поцелуй, целуя Каса так, что у обоих перехватывает дыхание, и они теряют счёт времени. — Я тоже тебя люблю, — говорит он, прижимаясь к губам Каса.       Кас чувствует, как Дин улыбается ему, и это всё, что ему нужно для сегодняшнего вечера.

//--//

      Когда Чарли паркует свой жёлтый хэтчбек 1976-го года перед их домом, она уже вибрирует от нетерпения. — Машина Дина всё ещё здесь! — взволнованно говорит она, едва сдерживая желание стукнуть свою девушку по плечу. — Ты знаешь, что это значит?       Джо, сидящая рядом с ней на пассажирском сиденье, демонстративно зевает. — Что они убрались в нашем доме в знак благодарности?       Чарли закатывает глаза. — Не будь такой злюкой.       Джо ухмыляется. — Я думала, это то, что ты любишь во мне больше всего?       Чарли честно пытается, но её девушка, закутанная в её собственную толстовку MIT, выглядит слишком мило, чтобы на неё злиться.       Чёртова Харвелл. — Да, люблю.       Она целует её в губы, словно в качестве компенсации за плохое настроение Джо, и когда они выходят из машины, Чарли требуется весь её самоконтроль, чтобы не броситься к двери.       Просто она ждала, когда Дин и Кас вытащат свои головы из задниц, чёрт возьми, целую вечность, и наконец-то, похоже, это случилось. — Как дела, сучки? — кричит она, когда входит в гостиную, Джо по пятам за ней.       И тут же останавливается при виде сцены перед собой. — Они… — начинает Джо, прежде чем обернуться и посмотреть на Чарли, совершенно ошарашено. — Почему они спят на нашем диване?       Чарли пожимает плечами, тая, как свеча перед пламенем. — Я не знаю, но посмотри, какие милые. — Они не милые, Дин пускает слюни на рубашку Каса. Они отвратительны. — Злюка. — Эй, по крайней мере, им понравилась наша лазанья.       Она права. На журнальном столике, неподалёку от того места, где Дин и Кас заснули в объятиях друг друга, выглядя отвратительно влюблёнными, стоят две тарелки, на которых видны остатки кулинарного шедевра Джо и Чарли. — Думаю, мне стоит прокричать Дину на ухо, чтобы он проснулся, мать его, в качестве возмездия за последний год или около того.       Чарли фыркает.       Ловит руку своей девушки в свою. — Мы не будем этого делать.       Джо оглядывается на неё, уже наполовину разочарованная. — Мы накинем на них одеяло, потушим романтическую свечу и тихо ляжем спать. Хорошо? — говорит Чарли, выразительно приподнимая брови. — Я даже не могу делать то, что хочу, в своём собственном доме, — ворчит Джо, но Чарли притягивает её ближе за бёдра. — А что, если у меня есть скрытые мотивы? — Чарли, мой брат здесь, — Джо делает вид, что ей противна эта мысль.       Но она не может никого обмануть, особенно одну очень внимательную Чарли Брэдбери. — Как будто это тебя раньше останавливало, — тихо смеётся она.       Глаза Джо озорно сверкают, когда она смотрит, как Чарли накрывает Дина и Каса тяжёлым одеялом, прежде чем выключить свет. — Ты плохая девочка, Брэдбери.       Чарли ничего не отвечает, только подмигивает Джо и берет её за руку.       И тянет по направлению к спальне.       Уходя, она всё ещё слышит, как Дин и Кас тихонько посапывают на диване.       Миссия, блять, выполнена.