I can't save us

      Да будет вам известно, что смерть это ни «почему?», и ни «как?», а только лишь «когда?».       Самое начало недели — вторник — бьёт как под дых осознанием, что строить из себя здорового человека Джорджу предстоит ещё четыре дня. Воскресный выходной как повод не только отоспаться, но закрыть себя от всего мира в уютном коконе мягкого перьевого одеяла. Воскресный выходной как повод вырваться из реальности, в которой Фреда не существует.       Со дня битвы за Хогвартс прошло не много ни мало три тяжёлых месяца. Три невыносимо тяжелых месяца. Джордж почти не помнит содержания дней после похорон, не знает, сколько времени провёл в больнице — вечность — и не уверен, что не попал в петлю времени, которую однажды накинул на собственную шею.       — Джордж… — тихий голос вытягивает его из раздумий, отвлекает от созерцания серой лужи дрожащей рябью под дождём на брусчатке Косого переулка. Картина мрачная, но по-своему красивая.       Конец июля. Погода — мерзость. Раньше лето таким не было. Раньше лето было с Фредом, и даже самые промозглые и холодные дни остались красочными воспоминаниями, которые они создавали вместе, пусть иногда и при помощи ярких зелий и шутливых вредилок. Сейчас их осталось не так уж и много; и вредилок, и воспоминаний.       — Джордж? — настойчивее.       — Что такое, Рон? — Джордж моргает, поворачивает голову в сторону брата.       Он слышал, как тот звал его и в первый раз, но не хотел отводить взгляда от серой однообразной мути за окном. Даже с выключенным на втором этаже светом магазин продолжает пестреть красками: разноцветные флажки, плакаты и сочетание цветов «вырви глаз» определённо не устраивают Джорджа в нынешней действительности. Но рука не поднимается…       Вот бы весь мир выкрасить в цвета колдографических снимков.       Когда они только заняли помещение, Фред выдавал абсолютно крышесносные предложения. Он был взбудоражен, воодушевлён как никогда ранее, и Джордж по доброте душевной позволил брату раскрыть в этом магазине всего себя без остатка — как есть. Со всеми тошнотворными задумками, которые за секунду возникали в голове его близнеца, а благодаря магии в следующее же мгновение находили воплощение в магазине. Без предупреждения и до того внезапно, что иногда Джордж сомневался, не перепутал ли он адрес и не сунулся случайно в другую дверь.       Это магазин Фреда: его до абсурда кривые ступени лестниц, на которых можно свернуть себе шею, его отвратительно розовый уголок для девушек, его открытые витрины с опасной продукцией. Джордж тоже участвовал в этом беспределе под названием «интерьер», но чаще вносил изменения в уже существующие концепции брата. Весь характер Фреда здесь, а Джордж, получается, всего лишь консультант? И что теперь ему делать с тем, что принадлежало Фреду? С тем, что отражает его прямолинейность, бунтарство и молодость — тягу к жизни, которой уже не существует, но с полок стеллажей та кричит и вопреки рвётся заполнить собой каждый дюйм пространства. Каждый тёмный угол она стремится превратить в праздник имени себя, чтобы напомнить людям о том, что им никогда не доведётся увидеть нечто подобное. Джордж всегда думал, что подобных Фреду людей в мире не существует. И был прав.       — Я ухожу…       — Уходишь? — забеспокоился Джордж.       — Пораньше, — уточняет Рон и, словно успокаивая, выставляет руки вперёд, раскрывая ладони. — Я говорил тебе вчера, что ухожу сегодня пораньше, а на завтра беру выходной. Помнишь?       А что было вчера? Понедельник. По истине ужасный день, на каком месте его не верти. Но даже понедельники Джорджу нравились куда больше, когда рядом был Фред.       — Д-да, — слегка неоднозначно протягивает Джордж. — Помню. Прости, задумался, — и улыбается немного ломано.       Теперь Джордж улыбается только так: плотной линией тянет губы и обязательно прикрывает глаза, чтобы улыбка не контрастировала с мертвенно-тёмными глазами.       Мертвенно-тёмный цвет глаз.       Мертвенно-бледный оттенок кожи.       Мертвенно-спокойный сам Джордж.       Фред просто мёртв. Джордж ни жив, ни мёртв. Ни то, ни сё. Как всегда, собственно. Ни Фред. Да и на себя самого уже не походит давно. Он и не знает себя самого. Кто он на самом деле? Копия старшего брата-близнеца с затухающим потенциалом самореализации? Джорджу только и остаётся, что посмеяться.       Что ни говори, но по мере взросления их различать становилось куда проще… И едва ли Джорджу это нравилось. Это портило их имидж, их загадочность, их непосредственность. Их уникальность. Это портило Джорджа, а точнее, его образ в глазах окружающих. Те самые окружающие всегда интересовались его братом куда больше. В любой обстановке Фред был самым шумным и взбалмошным, среди посторонних людей самым привлекательным и смешным, среди близких, будто самым любящим и родным. Таким он был в детстве, таким остался и в свои двадцать. А Джордж не дотягивал что ли. Зато Фред справлялся за двоих. Но то было раньше. Поэтому детские годы были для Джорджа беззаботной порой ещё и потому, что не приходилось думать о сохранении своей репутации. И репутации брата, естественно. Эта ответственность душила, заставляла улыбаться даже тогда, когда язык не поворачивался назвать настроение просто паршивым. Но он не мог поступить иначе. Из них двоих Джордж всё же оставался самым добрым и, пронеся это качество сквозь годы, он жертвенно опирался на него даже тогда, когда мир вокруг превращался в пепел.       Взрослея, они учились отвечать каждый сам за себя и, обретая такой навык, словно теряли свою магическую связь. Теряли друг друга? Конечно всё было не так. Им никогда не было равных среди всех учащихся магических школ, среди выпускников и тем более взрослых. Фред и Джордж были всё так же неугомонны, полны энергии творить и ни без шила в одном месте. Одного на двоих. Вот только это Фред всегда раскачивал шаткую лодку равновесия, топил их обоих в невероятных пучинах сумасшедших идей, а после демонстрировал результаты, поражающие воображение, словно открывая перед братом чудеса затерянного мира. А Джордж захлёбывался? Иногда.       Но за Фредом хотелось идти по пятам только ради того, чтобы узнать, что этот дурак выкинет в следующий раз. Любопытство сгубило кошку? Нет. Кошка осталась цела и невредима. Окружающий её мир в труху.       Джордж снова хочет следовать за братом. Хочет быть похожим на него как в детстве, когда родная мать смотрела на своих одинаковых сыновей и не могла понять, кого из них три минуты назад она видела в саду у разбитого окна в кухню, а кто из этих балбесов пять минут назад закидывал учебники Перси на крышу гаража. Джорджу любопытно как в детстве. Джордж хочет знать, где же теперь ошивается его несносный братец, кого доводит до нервного истерического смеха, кому портит кровь и с кем же теперь делит озорное настроение.       Фред не мог просто так кануть в небытие. Не в его стиле. А вот у Джорджа, кажется, получается. Вот только последняя попытка закончилась фатально: его откачали, поместили в больницу, а после курса терапии чуть ли не насильно пичкают препаратами, подавляющими психоз.       Фред был бы вне себя от злости. Фред определённо бы орал как умалишённый, кидался бы из угла в угол, сыпя на окружающих проклятия из самой преисподней. Фред бы заступился. За магазин, за Джорджа. Фред бы исправил нынешнее положение дел: спас бы брата и семью, и магазин. Обязательно спас бы. Если кто-нибудь незадолго до этого спас бы самого Фреда.       Говорят, со смертью невозможно свыкнуться, но некоторые приняли тот факт, что теперь магазином заправляет только Рон. Сюда, на второй этаж, почти никто не приходит, а Джордж давно не показывается на глаза покупателям, друзьям и то редко, что уж говорить о посторонних. Так и повелось, что со смертью Фреда магазин лишился обоих близнецов.       — Хорошего вечера, Ронни, — Джордж старается придать голосу тёплый оттенок. Он действительно хочет, чтобы родные жили дальше. Без Фреда тяжело, но они справятся. А Джордж не в счёт.       Он снова улыбается, снова ломано, и на этот раз чуть дольше, надеясь, что за это время младший брат развернётся и наконец уйдёт со второго этажа. Здесь пусто и нечего делать. Почти всю оставшуюся продукцию они перенесли на этаж ниже. Но Рон остался. Сверлил старшего брата внимательным взглядом и всё-таки сумел зацепиться за эту немую обречённость, когда из-под ресниц мелькнула холодная болотистая тьма. Глаза у Джорджа потускнели ещё три месяца назад; правда, что тогда в них была боль, мольба, отчаяние. Но сейчас — ничего и пепельная пустота. Только выжженные степи прошлого виднеются в остекленелом взгляде одного из близнецов Уизли. Последнего из близнецов Уизли.       Рону кажется, что он снова видит нечто большее. Надежду? Желание? Да. Но они холодные, колючие, как ощерившиеся пиками льды в бирюзовых водах Северного Ледовитого океана. Джордж надеется, да, — что младший брат не видит этой пустоты, что не заразится ею снова. Джордж хочет, да, — чтобы его просто оставили в покое.       — Передавай привет Грейнджер, — не теряется Джордж, но всё же отворачивается.       — Не забудь закрыть входную дверь, — быстро парирует Рон. Но уходить медлит. Хочет остаться, смотрит на часы — Гермиона поймёт, если он опоздает минут на десять. — И, Джордж, там почта пришла. Я не успел…       — Я посмотрю и магазин закрою. Не переживай.       «Не переживай» — заверяет Джордж.       «Переживай, Рон, пожалуйста!» — кричит младший сам себе.       Судорожно перебирает в голове картотеку тем, которые безопасно обсуждать с Джорджем. Отметает глупые, бестактные, совсем кретинские и внезапно остаётся наедине с отупляющей пустотой. Он хочет помочь брату, хочет отвлечь того от серых красок за окном — Джордж так давно не улыбался по-настоящему. Джордж так давно не был Джорджем.       — Слушай…       — Что такое, Рон?       Разговор как по десятому кругу, и Рон злится. Ему кажется, что отворачиваясь, Джордж забывает всё, что происходило мгновением ранее. Будто теряя зрительный контакт с собеседником, он обрывает любые воспоминания и возвращается к бездумному созерцанию луж под окном. Джордж иногда походит на рыбу в аквариуме с большими, пустыми и глупыми глазами, — таким его сделали препараты. Он, кажется, любит пасмурную погоду, находит завораживающе привлекательной именно её серость, её однообразность, ненасыщенность, скромность, будто траурную — целомудренность. Дни после битвы и во время похорон казались ему отвратительной шуткой, засевшей глубоко в подсознании только потому, что отпечатались с ослепительно ярким весенним солнцем. До обугленностей.       В пасмурную погоду Джордж действительно чувствует себя самую малость лучше. Полной грудью вдыхает влажный воздух, когда открывает окно в комнате, и позволяет тяжёлой свежей серости неторопливо заполнить каждый уголок квартиры. В пасмурный дни он внимателен и терпелив к окружающим; он просыпается рано, завтракает и обязательно прогуливается до самой последней лавки в Косом переулке, а по возвращении открывает магазин к тому времени, как приходит Рон. Сам же поднимается на второй этаж и в квартиру не заходит до позднего вечера. Пасмурные дни ассоциируются у семьи Уизли с холодом в квартире Джорджа, а яркое солнце — с затхлым табачным мраком, коим переполнены комнаты, в которых невозможно дышать в ясные дни.       Сегодня в квартире снова свежо, а от Джорджа уже неделю не разит сигаретами. Уже неделю Джордж проводит дни в магазине, не пьёт по утрам таблетки от головной боли, и Рону хочется верить, что его брат скоро вернётся хотя бы к одной десятой от прежней жизни.       — Джордж, ты не надумал вернуться в магазин?       — А я где по-твоему?       — Ты же понял, о чём я.       — А ты, Рон, не понял о чём я?       Джордж терпеть не может всего, что связано с магией. Магазин не исключение. Полки пустеют неделя за неделей, а колбы в мастерской последний раз звенели, когда Джордж убирал их в коробки месяц назад.       Это так…ожидаемо, — думает Рон, что даже немного теряется и разочаровываться в Джордже за резкие слова. Всего лишь на секунду. Он понимает брата. И не понимает одновременно. В этом магазине много воспоминаний о Фреде. Все без исключения они яркие, весёлые, как сам магазин сумбурные и всё ещё живые. Рон часто улыбается, когда вспоминает погибшего брата — Фред сам устроил всё так, чтобы, вспоминая его, люди улыбались.       — Погаси свет, когда будешь уходить.       Джордж боится окунуться в своё прошлое, но проводит в магазине до безобразного огромное количество времени. Иногда Рону кажется, что брат не покидает магазин не потому, что боится потерять воспоминания, а боится вспомнить что-то другое. Но они блекнут, постепенно стираются и тускнеют. И Джордж жалуется на таблетки. Поэтому он изолировал себя от внешнего мира, с головой погрузившись в то, что никогда не вернётся. Но когда воспоминаний в голове Джорджа становится слишком много, их едкая концентрация приводит к нервным срывам и чтобы снизить нагрузку, Джордж предпочитает просто выключать повсюду свет.       Избегание противопоказано ему. Но врачу никто не расскажет, если сам Джордж при этом будет молчать. И Джордж хитрит. Времяпровождение в магазине как способ вернуться к привычной жизни, — и его психиатр говорит, это необходимо для постепенной адаптации. Но никто не уточнял, что именно он должен делать в магазине. Дело десятое.       «Его психиатр», — Фред бы посмеялся.       Хотя бы от того, что Джордж тратит время на бессмысленную болтовню о ментальном здоровье с чужим человеком. Ведь у них есть семья. Так вот, этот самый психиатр говорит, что нельзя замыкаться, нельзя поддаваться, нельзя постоянно жалеть себя. Нельзя, нельзя, нельзя. А что можно? Просто умереть — тоже нельзя. Говорит, говорит и говорит. И о чём она ему постоянно говорит? Вроде бы милая женщина, интеллигентная с виду, а занимается такими глупостями. Что она, не понимает? Джорджу кажется, что его никто не понимает. Он слушает, изредка поддакивает и ведёт себя так, будто в нём действительно есть жизнь, которую можно запросто вернуть курсом психотерапии и впечатляющим набором из нейролептиков, антидепрессантов и снотворного.       Всё эти старания кажутся Джорджу излишними и по-настоящему болезненными. Говорят, некромантия запрещена. Так в чём дело? Почему его так упорно пытаются вернуть к жизни те, кто в этом ничерта не смыслит? Всех этих психиатров нужно судить за использование тёмной магии.       — Может, — Рон подходит ближе, кладёт руку на плечо брата, — свет всё-таки оставить?       — Вдруг накроет? — и то ли дрожащий выдох, то ли смешок.       — Джордж, я понимаю, но…       — Придётся, да? — Джордж едва дёргает уголками губ, касается пальцев брата на своём плече, и не даёт оставить разъяснений. — Оставь лампу у кассы.       Джордж не знал, как это случится; где, когда, сколь долго будет длится очередной приступ — никаких подробностей, только лишь жестокий факт неизбежного, с которым, как говорит Рон, рано или поздно придётся смириться. Смириться с болью? Нет. Смириться с тем, что Фреду не нужна его помощь, с тем, что они не откроют ещё один филиал магазина. Рано или поздно Джорджу придётся смириться и с тем, что свет выключать больше не нужно.       — Письма на стойке. — Рон делает шаг назад.       Он мнётся рядом ещё с минуту, а когда понимает, что Джорджа снова поглотила погода за окном, не спеша спускается со второго этажа. С ним не жаждут вести диалог, и Рон снова думает, что Джордж его ненавидит. Просто за то, что он так целеустремлённо пытается выполнять внезапно свалившуюся работу в магазине. Наверное, Джордж уверен, что Рон пытается заменить Фреда. Едва ли. Рон пытается спасти хотя бы крохи того былого мира, что рушится на глазах. Пытается присматривать за оставшимся в одиночестве Джорджем и помогать по мере собственных сил. Он никогда бы не поверил, что дикие, совершенно неадекватные проделки его умников-братьев станут тем, что нужно спасать в условиях послевоенного кризиса. У Рона у самого дрожат руки, поэтому он изо всех сил цепляется за шаткие перила, которые на этой лестнице никто не спешит ремонтировать. Ему не по себе оставлять брата вот так, но он тоже не железный и не способен неделя за неделей изничтожать свою повседневность. Сейчас он хотя бы иногда высыпается, и на том спасибо, а всей выплёскивающейся через край негативной энергией Джорджа действительно очень легко заразиться.       Рона спасает Гермиона. Поэтому он проводит с ней куда больше времени, чем с семьёй, и оправдывает себя тем, что уделяет работе в магазине бо́льшую часть дней в неделе. Ему бы хотелось думать, что использовать столь детские доводы в нынешней реальности позволительно только потому, что он тоже потерял брата.       Когда звенит дверной колокольчик, а закрывшаяся входная дверь отсекает в магазине новый мир, где от долгожданной тишины рвёт сотнями спиц барабанные перепонки, Джордж резко поднимается с кресла, бросает взгляд на стремительно удаляющегося брата и делает шаг в сторону лестницы на третий этаж. Это тоже своего рода ритуал: он обходит каждый этаж, стирая пальцами с перил осевшую пыль, и неотрывно смотрит на кассовую стойку — центр сосредоточения своей негативной энергии, подсвеченный сегодня тусклым светом керосиновой лампы.

***

      — Фред, ты бы хотя бы раз помог. Какого чёрта? Это только мне надо что ли?       Джордж колдовал с уборкой, пока Фред, сидя за кассой, перечитывал блестящие монеты и по памяти заполнял в журнал те продажи, что удавалось вспомнить. Записи всегда страдали, когда Фреду выпадала очередь их вести: его постоянно отвлекали, занимали пустыми разговорами многочисленные знакомые и бесконечные толпы девушек, желавшие его внимания.       — Да, да, — буркнул Фред в страницы журнала. — Оставь мне третий этаж. Я уберу, когда буду подниматься.       Джордж вздохнул. Ещё пара заклинаний и с делами на сегодня покончено.       — Тебе долго ещё?       — Полчаса не больше.       — Помочь? — Джордж перегнулся через перила второго этажа.       — Ни к чему. Я всё помню.       Ага, всё он помнит. А по утру в свою «смену» Джордж дописывает то, что Фред помнил, но просто забыл записать.       — И про три коробки разъедающих леденцов?       — И про три коробки разъедающих леденцов, — повторяет за братом Фред и делает соответствующую пометку в журнале. — Иди отдыхай, — он запрокидывает голову и улыбается Джорджу как-то по-глупому.       Не больше получаса. Если к тем прибавить ещё часа полтора.       Джордж расставляет по местам последние коробки на стеллаже у центрального окна, оценивает проделанную работу и убирает палочку во внутренний карман пиджака, что висит на спинке кресла. И что бы они делали без магии? Уборка закончена, а Джорджу даже не пришлось закатать рукава рубашки. И почему же матушка вечно гоняла их рутинной уборкой, когда все проблемы решаемы парой точно выведенных движений. Подхватив пиджак с кресла, он снова перегнулся через перила, чтобы посмотреть на брата — тот всё так же не поднимал головы, только лишь звонкие монеты в его руках превращались в честно заработанную прибыль.       — С тебя третий этаж, — кинул Джордж, направляясь в квартиру.       Фред в ответ промычал что-то невнятное.       — И девять ампул Гремучей Глухоты! — крикнул Джордж с квартирного этажа.       — Да записал я уже! — возмутился Фред, а Джордж вздохнул, понимая, что запись на самом деле была сделана только сейчас, с его слов.

***

      Фред всегда до жадного гнался за деньгами, поэтому проводил в магазине сумасшедшее количество времени, будь то рабочие или выходные дни. Он всегда первым спускался по утрам, а возвращался иногда за полночь и обязательно мешал Джорджу спать, пока устраивал бедлам в мастерской.       За свои бессонные ночи Джордж на Фреда не злился, но злился за недостаток времени, проведённого вместе. Ему не хватало разговоров по душам, что сейчас ощущалось особенно остро, потому что даже если магазин рано или поздно опустеет, Джордж найдёт в себе силы наполнить полки снова. Но вот что делать с изначальным недостатком воспоминаний, Джордж не знал. Поэтому и злился.       Спустившись на первый этаж, он с деловым интересом пролистал журнал продаж, который Рон добросовестно заполнял каждый день. И как он вообще что-то умудряется продавать? Витает ведь в облаках похуже Фреда, но, однако, упорством тоже почти не проигрывает. Это удивляет, а ещё, если задуматься, вдохновляет. Неужели Джорджу для полноценной жизни действительно нужен человек, на которого он будет равняться? Ведь иногда даже приступы своей рабочей эйфории Джордж оправдывал желанием утереть Фреду нос.       Что же ему теперь, младшего брата брать в пример? Нет уж. Ни в какие ворота. М-да. Растерял хватку.       В такие моменты Джордж подсознательно чувствовал себя младшим из близнецов — ведомым, которого постоянно нужно втягивать в авантюры и заставлять работать, только чтобы он не помер со скуки. И становилось ни то тошно, ни то смешно.       Это правда, что выручка Джорджа интересовала всегда в меньшей степени, поэтому Фред и был уверен, что брат болеет их делом куда меньше. Но Джорджа интересовали люди; что те покупают, в каких количествах, с какой регулярностью, чего ради, шутки или злого умысла. Отчёты, ведомости и прогнозы продаж — стихия, в которой Джордж в прошлом чувствовал себя комфортно. Цифры успокаивали, вселяли уверенность в нерушимость привычной действительности, а если что-то не сходилось, то со сто процентной вероятностью проблема была результатом собственной тупости. Фреда всегда интересовал итог, конкретная цифра, которая заставит собой гордиться. Джорджа же увлекал процесс, в котором непредсказуемость переменных подчинялась строгим законам математических вычислений, где результат в виде простого числа зависит от внимания, сосредоточенности и собственных знаний. К тому же Джорджу приятно было осознавать, что степень гордости Фреда напрямую зависит от него.       Джордж всегда верил холодному расчёту, и даже импульсивность Фреда не могла сломить этой веры. Но кто бы мог подумать, что непредсказуемость Фреда сломает самого Джорджа.       Пролистав десяток страниц журнала, он в итоге наткнулся на последние, сделанные старшим братом записи. Улыбнулся сам себе — прошлому — как-то слишком резко, словно судорогой свело лицевую мышцу с одной стороны. Джордж не боялся воспоминаний; с тёплой меланхолией вспоминал мелочи и добровольно окунался в былую радость событий посерьёзнее. Что бы это могло быть? Время, таблетки или просто стадия смирения Джордж не знал, но ненароком радовался, что больше его не колотит как припадочного от любой глупости.       В этих записях их жизнь. Их успех и энтузиазм, и время, проведённое вместе. Так ли это на самом деле было важно? Цифры, отчёты, прибыль? Вся идея важности рухнула, стоило понять, что в итоге они крупно облажались. В конце концов, один из жизненных поворотов оказался ошибкой. Джордж доверял Фреду, но они заблудились, а стукнувшись лбом о глухую стену, Джордж очнулся и, оглядевшись по сторонам, понял, что остался один.       Звон колокольчика оказался некстати.       Наверное, Рон вернулся, — подумал Джордж и посочувствовал Гермионе. Неужели брату нужно дать парочку советов в вопросе «как нужно вести себя с девушкой»? И это он им-то почти восхищался? Но стоило бы.       — Прошу прощения, вы ещё открыты? — Но это точно был не Рон.       Джордж развернулся резко, но не смог произнести и слова. В дверях стояла девушка. Лица он не видел, но в своём предположении был уверен.       — Не совсем, — очнулся Джордж.       — Но на двери табличка…       — Не успел перевернуть, — резко перебил он. — Я даже свет погасил.       — Да ла-адно, — разочарованный вздох. — Удели мне две минуты.       Джордж прикрыл глаза и помассировал пальцами переносицу. По вечерам ему меньше всего хотелось общаться с посторонним, а уж тем более что-то продавать.       А ведь раньше он таким не был…       Джордж хмурым взглядом окинул посетительницу: в темноте лица не разглядеть, и капюшон натянула почти до носа. Чёрная мантия вся мокрая, и вода капает на гладкий паркет и на туфли, которые тоже мокрые. Не повезло бедняжке с погодой, что сказать. Она всё стояла в дверях, пропуская в магазин холодный воздух. А вода всё капала и капала. Джордж поёжился, смотря на её туфли. Вероятнее, эта особа раньше была их покупательницей, раз не желала уходить. В прошлом магазин часто был открыт допоздна, и близнецы были только рады, когда увлечённые их продукцией посетители не отдавали себе отчёта о потраченном времени и количестве денег.       Джордж не рад прошлому, когда в нём замешаны люди, выходящие за пределы круга семьи.       — Мне просто нужен зонт.       — Что? — не понял Джордж, отвлекаясь от дилеммы общения с людьми и глубины собственного затворничества.       — У вас есть зонт?       — Есть, — ещё более бездумный ответ выдал Джордж.       — Ну вот! — девушка сделала шаг ближе. Дверь захлопнулась. — Мне всего лишь нужен зонт. Сколько? — говорила она не совсем понятно, с неведомым Джорджу акцентом, отчего смысл её слов слегка искажался.       — Один. Может быть два, — Джордж чувствовал себя донельзя глупо.       — Нет, нет. Сколько стоит? — Ещё шаг, и Джордж понимает, что чересчур близко.       Он наскоро попытался вспомнить бывало ли такое, что они продавали зонты, но не смог припомнить ни единого случая. Даже в шутку.       — Это не магазин зонтов.       — Но неужели здесь не найдётся ни одного?       Девушка скинула с головы глубокий капюшон и с интересом огляделась по сторонам. В свете лампы мелькнули её светло-серые глаза. Внимательный взгляд скользнул по полкам вокруг, и у Джорджа появилось острое желание закрыть от неё каждый стеллаж. Было в этих глазах что-то цепкое, как кошачьи когти, что с азартом и интересом хватаются за любую мелочь.       — Я действительно собирался закрывать магазин. Если вас что-то заинтересовало можете прийти завтра, — Джордж старался придать голосу тон лёгкой незаинтересованности и намерено выделял уважительную интонацию. Хотя настырная девчонка была явно его ровесницей.       Но, Мерлин дери, как же он волновался. Если бы Фред услышал, не передать словами, как он был бы зол. И не важно, что в тебе прогорает углями пустота, какие эмоции съедают заживо — ты обязан выслушать каждого, кто открыл дверь в этот магазин.       Но Фреда нет, а значит можно творить всё, что вздумается. И Джорджа понесло…       — Приходите завтра, — набрался наглости Джордж и лёгким жестом указал в сторону двери.       — Но…       — Ничем не могу помочь, — насилу улыбнулся он.       — Не удивительно, что магазин пустует и закрывается так рано! — бросила девушка в ответ, разворачиваясь. — И как он ещё не развалился! — фыркнула она, собирая в хвост влажные светлые волосы стриженные до плеч. — Вам не хватает адекватного управляющего!       Какого чёрта? Да что она вообще знает?! Каждый жмыр в Косом переулке знает этот магазин. И каждая собака в магической Британии знает, кому принадлежал этот магазин. Да как она смеет?       — А вам чувства такта! И, о Мерлин, какая ирония — зонта! — Джордж не на шутку разозлился.       Сколько бы он не проклинал этот магазин, но всё же не мог пропустить мимо ушей столь резкие высказывания от постороннего человека. Даже если сам и виноват.       Открыв входную дверь, девушка сделала шаг на улицу, но застыла на самом пороге: по серой брусчатке стучал знатный ливень, с козырька лило как из ведра, а холодный ветер раскидывал льющую воду во все стороны. И выглядело всё явно так, что одна лишь мантия от непогоды не защитит. Джорджа окатило ознобом, но, не подав виду, он закрыл за незнакомкой дверь, для убедительности провернул ключ в замочной скважине на два оборота и демонстративно сменил табличку на «Закрыто».       Он спешно проверил, заперт ли склад и, забрав со стойки стопку писем и лампу, направился в квартиру. Замешкавшись на площадке второго этажа, он невзначай обернулся в сторону входной двери, нахмурился, потому что девушка всё также стояла под козырьком их магазина.       В окно барабанило всё сильнее, а где-то под бесконечным потолком жужжал сквозняк, пробирающийся в магазин из квартиры, в дальней комнате которой было открыто окно. Что-то лязгнуло, глухо взвыл ветер за окном. Джордж дёрнулся, осветил лампой пространство позади себя. Между стеллажей было пусто, но то ли сквозняком, то ли бесплотным взглядом холодило затылок. Он сделал шаг, облизнул сухие губы, поудобнее перехватил пачку писем в другой руке. Неприятно громко зашуршала бумага. По карнизам в учащённом ритме капала вода, а стекла в рамах дрожали под натиском сильных порывов ветра. У темноты, так внезапно окружившей, казалось, была физическая оболочка, мягкая, поглощающая в себе тусклый свет крохотной лампы.       Кошмары всегда обретают тело и имя, длинную историю и не менее впечатляющий список жертв. Джордж не верил в призраков, кроме тех, кого знал лично, но собственному подсознанию не доверял так же.       Неприятное чувство усиливалось, стоило Джорджу под властью собственной дурной идеи обойти стройный ряд пустых стеллажей, стоило против воли свернуть к угловой секции, где в огромном зеркале напротив мерцал свет его фонаря и виднелись очертания силуэта. Ещё два шага показались вечностью, тяжёлым бродом, который приходилось преодолевать, находясь по пояс в воде. Желание было навязчивым и пугало до обескровливания бледных пальцев, что сжимали ручку лампы. Ещё шаг — и Джордж чётко видит себя в зеркале: мешковато сидящая на нём одежда помогает казаться нормальным, скрыть исхудавшее тело, проступающие острые углы плеч и жилистые руки с синеватыми запястьями. У него слегка впалые щёки и тёмные круги под глазами, в которых кроются бессонные ночи. Ещё немного — и он сам станет призраком этого магазина.       В зеркале нет кошмаров, что манили его, и за спиной не скрываются зубастые твари, оскалившиеся в плотоядной усмешке. Всё это просто наваждение или разыгравшаяся фантазия. Джордж разворачивается, делает шаг, желая вернуться к запланированному десять минут назад маршруту, но слышит звонкий треск. Зеркало треснуло. Как чёрной краской огромная трещина вспорола брюхо идеальной глади, напоминая, что за отражением в зеркалах ничего не скрывается — здесь всё напоказ. Всего лишь один изъян, и оно никогда не станет прежним.       Джордж возвращается на лестницу и снова цепляется взглядом за фигуру в чёрной мантии. Её присутствие на пороге магазина до смешного нервирует и вселяет уверенность в какой-то мистической взаимосвязи. Будто решив проучить, подозрительная магичка втихаря колдует неприятные аномалии, атаковавшие его в темноте. И Джорджу хочется, чтобы она как можно скорее ушла.       Он поднимается в квартиру, зажигает везде свет и, как ненормальный роется в беспорядке сваленных по разным углам вещей. Ловит себя на мысли, будто ощущает в квартире чьё-то присутствие — наблюдают.       Отыскав в кладовке чёрный зонт, Джордж поспешил спуститься вниз.       — Вот, — он протянул девушке зонт, когда открыл дверь. — Прости, я был груб.       — Да неужели? — съязвила она, скрестив руки на груди. Смотрела исподлобья, с явным желанием ментально выцарапать Джорджу глаза.       — Возьми, — он снова попытался всучить зонт. — Денег не нужно, просто верни его завтра.       Девушка окинула Джорджа недоверчивым взглядом, но зонт всё же приняла и даже слегка улыбнулась. И больше не казалась ему злой или наглой, способной на подлые игры с психическим состоянием не угодивших ей людей.       — А если я здесь проездом? — она всё пыталась поймать его взгляд.       — Не знаю, — скомкано ответил Джордж, не понимая, куда деть глаза. — Выкинь.       — Я верну его, — она сделала шаг назад, лёгким движением раскрыла зонт, — когда выглянет солнце!       И поспешила исчезнуть за стеной воды и со звуками летней грозы.       Закрыв дверь, Джордж понял — отпустило. Вот только что именно не знал.