I can't save us

У жизни всегда имеется козырь в рукаве, которым она непременно сможет вас удивить; будет ли это необычная встреча, приключение или внеземная любовь? Кто знает? Даже если предположить, что вот-вот тебе предстоит самое захватывающее событие в твоей жизни, в одно мгновение всё меняется, мир вокруг перемешивается как в красивом стеклянном шаре с блёстками и, например, ты оказываешься в больнице со сломанной ногой, и все планы летят жмыру под хвост. Если банальное путешествие может быть прервано внезапный уикендом в больнице, то что насчёт жизни в целом?

***

      Когда Фреду показалось, что он пришёл в сознание, то был уверен, что находится в плену пожирателей. Яркий свет, бьющий через закрытые веки разрывал зрительные нервы, отчего невыносимо гудела голова, словно на него упала огромная каменная глыба. Тело ныло, болью пронзало каждую мышцу, каждый орган. Лёгкие скребло как раскалённым металлом, а от позвоночника с едкой болью рушились все остальные кости. Фред ощущал себя излишне чувствительным, покалеченным настолько, что каждая клеточка даже глубоко в теле тревожила всю нервную систему. Боли слишком много, и ему хочется кричать. Хочется спрыгнуть с астрономической башни, чтобы всю боль оставить за пределами раскрошенной черепной коробки.       Вот только… Сердце не стучало?       — Лестницу на башню завалило!              Да зачем так орать?       В голове звенело, и Фред не был уверен, что действительно что-то слышал. Он замер на секунду, перестал прислушиваться к воющим тревогой нервным рецепторам, перестал хватать ртом воздух — не вдохнуть. Нет, правда! Словно лёгкие отказали. Но Фред не чувствовал удушения, равно как и прежней жизни. Не слышал шума крови в ушах и мерного биения во всём теле. Не нужно быть дипломированным медиком, чтобы понять — он умирает. Поразительные познания в тёмной магии, должно быть, у того, кто пытает его, — подумал Фред, — он будто бы мёртв, но телу всё ещё приходится страдать.       Это и есть клиническая смерть?       Или что, мать вашу, вообще происходит?       Кажется, он был в стенах школы в тот момент, когда рядом раздался хлопок и пространство стремительно породило вокруг плотную тьму. Тогда, что случилось после?       Неужели он попал под действие поражающего заклятия? Это Авада или Круциатус? Должно быть Авада — вцепилась смертоносными когтями в сердце и не отпускает, а мозг ещё жив. Вот он и чувствует, вот он и думает. Но всё тело-то по-прежнему будто в огне; то ли он горит, то ли заживо сдирают кожу. И глаза не открыть — страшно. И ни капли не любопытно.       Выжигающая белая пелена перед глазами сменилась тёмным почти пурпурным туманом. Как по щелчку пальца боль сменила себя леденящим ознобом. Сдирают кожу, — заключил Фред, — когда от безумного холода пробрало до костей. Он чувствует, как по щекам у него текут слёзы — от страха, от непонимания природы боли, от пустоты перед глазами, которые, кажется, сквозь красное покрывало ужаса, укрывшего его, не могут разглядеть и толики мира вокруг.       Фреду страшно. Впервые в жизни настолько, что он плачет. Но тут же сохраняет себя — не навзрыд, — а тихо, стиснув зубы до скрежета и онемения. Слева болит куда сильнее: от виска жжёт через скулу и по подбородку. Фред прикусывает кончик языка, чтобы оглушить себя чем-то понятным, сознательным. Ведь всё остальное чуждо. Его руки ему не подвластны, а ног он и вовсе не чувствует. Но знает непременно, что боль разлилась в каждый сотый микрон тела — повсюду — с ней не справиться, не заглушить, она не утихает и не убивает. Фред не понимает в каком состоянии находится и не может ощущать себя в пространстве. Ему кажется, что он мечется будто в агонии, выкручивает себе руки и суставы, ломает пальцы и запястья, сдирает ногтями кожу на холодных ладонях. Не чувствует. Снова и снова истязает себя в надежде проснуться далеко от этого кошмара. Просто дома. Просто посреди ночи за столом в мастерской, чтобы с облегчением отметить, что всё, что ему осталось от кошмара — затёкшая шея и заледеневшие босые ноги.       Но у его кошмара нет времени, нет срока давности и переломной черты. Нет ничего, кроме ужаса. И когда Фреду кажется, что остаётся всего мгновение до того момента как собственная боль обглодает его до костей, он чувствует аккуратное заботливое прикосновение к пылающему лбу и щекам. Оно дарит спокойствие. Противоречиво прохладное там, где кожи, кажется, не осталось, а нежным теплом спасает онемевшие руки и ноющие от колючего холода колени, возвращает чувствительность отмороженным пальцам.       — Всё хорошо. Тебе ничего не угрожает, — голос явно ему не знаком.       Фред не может разобрать, есть ли кто рядом. Он не слышит шагов, не ощущает присутствия магии, даже прикосновения и те не принадлежат человеку — мороку, — который не просто подступает ближе или находится рядом, а окутывает, застилает сознание, укрывает спокойствием его разум.       — Всё хорошо, — у голоса нет ни тона, ни пола. Он будто зарождается внутри, не имеет чёткой формы и обладателя, также, как и прикосновения.       Фред чувствует, как несмотря на все старания потустороннего существа он начинает паниковать. Пытается подать голос, произнести хотя бы слово, но отчего-то понимает, что не знает, как это сделать. Ещё не смирившись с тем фактом, что воздух не поступает в его организм на полном автомате, Фред теряется, как только пытается говорить и дышать одновременно. Всё это оказывается так сложно, что у него снова начинает раскалывается голова.       — Тебе придётся побыть здесь какое-то время.       — Отпу… — Фред делает ещё вдох, но не понимает сделал ли этим себе лучше или же хуже.       — Я не могу тебя отпустить. Прости. — Голос клокотал где-то под рёбрами, звенел в остекленевших лёгких, с холодом проникал в самое сердце.       Прохлада сменилась пронзающим как миллионы игл холодом, и Фред снова ощутил невыносимую боль, жар и холод одновременно. Всё это было очень похоже на то, что априори не может закончиться хорошо. И ему не хотелось бы готовиться к смерти, но иных вариантов в ситуации, когда его тело на сотни кусочков разрывают заклятиями, он не видел. И не слышал больше ничего вокруг.       Он пытается сопротивляться. Чему? Страху, который отупляет и в моменте заставляет поддаться неконтролируемому желанию вырваться на свободу. Вопреки инстинктам самосохранения он пытается сорваться с места, но ничего не происходит. Его тело не его. И всё, на что способен Фред — никчёмный жалобный скулёж в то время как внутри зреет неприятное чувство, будто переворачивают вверх дном то, ради чего он жил. Копошатся в воспоминаниях, извлекая всё самое ценное, с настойчивой бесцеремонностью оскверняют его прошлое и насмехаются над некогда теплящимися мечтами об успешном будущем. Чёртовы твари слишком глубоко запускают свои когти и одновременно с отчаянным хрипом, присваивают себе частички бесценной души.       — Всё в порядке, Фред.       На это раз стало не просто страшно — невыносимо дурно: отяжелело пространство между сердцем и лёгкими, а беспокойство взвело тугую пружину, которая норовила выломать Фреду все рёбра по спирали. Голос, снова гудевший из глубин подсознания, на этот раз показался Фреду знакомым. Немного обеспокоенным, но уверенным, тёплым и, будто… родным? Тем самым голосом, который так боялся услышать Фред. Боялся осознать, что не один попался в ловушку пожирателей. И что самое страшное — ему по-прежнему не открыть глаза. То ли мира вокруг больше не существует, то ли его намеренно лишили зрения.       — Кто…       — Эй, Фредди…       Из лёгких исчезает так старательно загоняемый туда кислород. Фред срывает горло в сухом кашле и клянётся себе, что никогда в жизни не смог бы спутать этот голос с сотней других, пусть даже похожих.       — Дж…       — Поспи немного, — совсем тихо, без звона в голове, без фантомного отпечатка внутри, кажется, осязаемо, будто рядом — во плоти, а прикосновение и то — реально.       Выходит, Джордж всё же рядом?       На нём используют сонное — неумелое, слабое и медленно действующее. Оно больше успокаивающее, чем усыпляющее, и теперь состояние Фреда похоже на транс, на кому или забвение после поцелуя дементора. Но всё же он чувствует себя куда лучше. Возможно это наваждение, но такое ценное и необходимое. Освобождение от боли, от которой Фред так устал.       Вот только усыпляющие Джорджа всегда вырубали как битой по голове.       У пустоты нет боли? Почему тогда так отчётливо ощущая эту обезболивающую пустоту в своей голове без холода и агонии, Фред уверен, что лучше бы его пытали ещё сотни часов к ряду, чем обретая успокоение, он остаётся один на один с неизвестностью, тишиной и одиночеством. Неизвестностью, которая пытает страшнее Круциатуса. Тишиной, которая становится заклятым врагом похлеще пожирателей. Одиночеством, которое поглощает быстрее тьмы, когда гаснет свет Люмоса.

***

      Фред болел. Тяжело и долго. Джордж был рядом. Терпеливо и часами напролёт. Наверное, уже и не злился на то, каким же образом так получилось, что новое зелье Фред опробовал в одиночку, не озаботившись о последствиях, не соблюдая банального правила — все эксперименты только вдвоём. Простая договорённость появилась между ними ещё в самом начале пути, когда только разработанные кровопролитные конфеты оказали на Джорджа пугающий эффект.       Безопасность? Фред пренебрегал ею до того часто, что привык думать — эксперименты в одиночку ничем плохим не обернутся. И порой у Джорджа сдавали нервы. И вот оно снова.       Однако на этот раз Джордж оказался невероятно собран и рационален. Не мешкая он успел оказать брату первую помощь, но токсины из зелья, уже впитавшиеся в кровь, запустили процесс отравления и обезвоживания, отчего у Фреда началась лихорадка. Если бы Джордж мог прибить близнеца прямо на месте, в тот момент, когда обнаружил его почти без дыхания на полу в коридоре квартиры, Джордж бы непременно это сделал. Если бы мог.       — Как ты себя чувствуешь? — Джордж задаёт вопрос сквозь стиснутые зубы. Он может и не злится сейчас, но это не мешает ему помнить гнетущее чувство тревоги, что уничтожало его последние несколько дней.       Фред более-менее осознанно посмотрел брату в глаза только сейчас, спустя два дня после спонтанного эксперимента, за который не было никакого желания оправдываться. Как бы Фред не старался, не мог вспомнить, что конкретно произошло. Ощущения были такие, какими были всегда после неудавшихся экспериментов — Фред думал, что умирает.       — Так, будто малолетняя шпана жгла покрышки в моих внутренностях.       Опять эта тяга: стремление «создавать» породило дофаминовую зависимость, ломку от которой Фред может унять только получив идеальный результат. Всех — Джордж не припомнит, идеальных — с десяток, с тех пор как они переехали в свою квартиру.       Джордж упрямо, но, кажется, спокойно смотрел на брата. А Фред уже до того выучил все приевшиеся эмоции так отчётливо рисующие острые углы на лице близнеца, что мог с уверенностью сказать — брат не на шутку злится. Даже если сам убеждает себя в обратном. В таком состоянии Джордж казался ему похожим на себя же. Это пугало.       Джордж неодобрительно вздохнул. Он сидел на краю кровати и даже несмотря на то, что одет был в идеально выглаженный костюм, выглядел уставшим и растрёпанным. Хотя обычно себе такого не позволял.       — Думаешь, я умру? — Фред слегка улыбнулся уголками рта и дёрнул брата за манжету рубашки. — Уже подготовился?       — Не придумывай, — Джордж потрепал брата по волосам. — Это не более, чем отравление. Надеюсь, — он нахмурился. — Что ты смешивал?       — По базе всё как обычно. — Фред неоднозначно перевёл взгляд с лица брата на фрагмент окна, что виднелось в поле зрения. На улице было светло. — Потом тебе лучше не знать.       — Фред, — и Джордж вздохнул тяжелее прежнего.       — По шкале от одного до пяти, — перебил Фред, — на сколько ты злишься?       Джордж едва сдержал одномоментное желание стукнуть близнеца по голове.       — По шкале от одного до пяти, — передразнил Джордж и положил руку брату на лоб, смеряя температуру, — как думаешь, какую площадь квартиры ты заблевал?       Лихорадка миновала. Но не сказать, что по Фреду это было заметно. Выглядел он едва ли лучше, чем помятая наволочка на подушке под его головой.       — Пять.       — Ноль, — отвечает Джордж на вопрос брата. — Моя злость бессмысленна.       — Выходит, эксперимент провалился?       Однако Фред всё же был настроен поболтать.       — Что ты смешивал? — не унимается Джордж.       — Экстракт бессмертника, белый вёх и морозник, — немедля отчеканил Фред прекрасно понимая, что брат не отстанет.       На столь опасный набор ингредиентов у Джорджа ожидаемо расширились глаза, а ударить брата руки зачесались с удвоенной силой.       — И не смотри на меня так.       — Тебе же плевать. — Джордж поднялся на ноги. Из кувшина, стоявшего на тумбочке, он налил воды в стакан, подал брату.       — О чём ты? — спросил Фред, приподнимаясь на локте и протягивая руку за стаканом.       — Как бы я на тебя не смотрел — тебе плевать, Фред, что будет с тобой. Что будет со мной. С родителями, — Джордж снова сел на край кровати, устало провёл ладонью по лицу. — Ты продолжишь в том же духе, потому что чихать хотел на то, чем рано или поздно обернутся твои эксперименты. Что бы было, если бы я вернулся на час позже? Или на два?       — Костюмчик был бы кстати, — съязвил Фред, делая глоток. — Вот только потемнее бы, нет?       — Знаешь, что! — Джордж резко поднялся с кровати, отчего Фреда тряхануло на пружинистом матрасе, и он расплескал часть воды из стакана. — К чёрту! Иди ты к чёрту, Фред. Отныне будешь сам вытаскивать себя из любого дерьма, что натворишь.       — Джордж…       — Мне магазин открывать надо, — бросил Джордж, направляясь к выходу из комнаты. Но на мгновение застыв в дверях, добавил тише:       — Поспи немного. Я зайду в обед.       — Ты серьёзно?       — Да, — Джордж поправил манжету на правом рукаве. — У меня будет время.       — Я про то, что я теперь сам по себе.       — Я был сам по себе эти два дня и не сказал бы, что было плохо. Оказывается, иногда злость становится созиданием.       — Прости, — Фред опустил голову. — Я не подумал…       — Я знаю, — перебил Джордж и вышел из комнаты.       Джордж снова не смог остаться в стороне, — подумал Фред. Никогда не мог. С завидным упорством ставил ультиматумы, пугал, угрожал, игнорировал после, но всякий раз за шиворот вытаскивал близнеца из лап костлявой ведьмы. Из-за выходок Фреда, Джордж не только порой за двоих работал в магазине, но и, оказывается, возглавлял должность личного круглосуточного спасателя.       Стыдно? Ещё бы.

***

      Когда Фред снова приходит в себя, тьма и багрянец отступают, и перед глазами у него чистая белая пелена, от которой не режет глаза, не болят органы, не слазит пластами кожа. Она просто есть. Она ничего не значит, кажется, не угрожает, но скрывает так много.       Воспоминания годичной давности свежи в голове, будто вчерашние. И это точно не случайность.       Вокруг тихо, светло. В ушах мелодично звенит ветряной колокольчик, прохладный свежий ветер облизывает влажные скулы и оголённую шею. Под пальцами Фред чувствует мягкие гладкие ткани, под его головой подушка, а сам он укрыт тёплым одеялом.       Немного жарко.       Опять Джордж переборщил со своей заботой, — недовольно подмечает Фред.       Но морщится, когда пытается пошевелить рукой, чтобы скинуть с себя одеяло, ведь боль снова расползается по телу, плетёт крепкие паутины из звенящих в голове струн, въедается под кожу и гонит прочь мысли о том, что всё происходящее ранее — просто дурной сон. В голове каша. И все попытки вспомнить события минувшего заканчиваются провалом. Битва в школе — сон? Или его состояние последствие очередного эксперимента? Чёрте что!       — Как ты себя чувствуешь?       Тело вздрагивает, а Фред выдыхает и осознаёт, что снова может дышать. Оказывается, так просто? Неужели тогда действительно показалось… будто лёгкие в огне? Будто окаменели, застыли на глубоком вдохе, и при малейшей попытке вернуться к жизни, сыпались пылью, как и все остальные органы внутри.       Он определённо слышал голос Джорджа: немного взволнованный, с недовольным холодным подтоном, усталый, но искренне заботливый. Но Фред не чувствовал больше ни его прикосновений, ни отчётливого присутствия рядом.       — Что случилось? — собственный голос показался ему чужим. Охрипший и грубый, он походил на надсадное кряхтение старика, променявшего свои лёгкие на пачку сигарет перед смертью.       — Всё хорошо. Тебе ничего не угрожает, — голос Джорджа же наоборот был чересчур привычным, таким каким Фред его запомнил за долгие годы. В нём почти не было волнения и страха, не было вовсе предательской дрожи; он был тёплым, участливым. Но каким-то бесцветным.       — Мы в плену?       — Нет.       — В больнице? — к Фреду постепенно возвращался голос.       — Не совсем.       Молчание.       — Джордж?       — Ты скоро поправишься. Тебе помогут. Я буду рядом.       — Да брось, — Фред усмехнулся. Или ему так показалось. — Это психушка что ли? Потому что ты, братец, явно не в себе. Хотя я понимаю, если вдруг тебе в голову пришла идея упрятать меня в скучные застенки какой-нибудь паршивой больнички.       Снова гнетущее молчание. И Фред клянётся, что всё понимает: брата, сложную ситуацию, из которой они, видимо, еле выпутались, а Фред и вовсе снова остался жив только благодаря Джорджу. Сколько денег тот потратил, чтобы устроить Фреда в больнице, в которой ему действительно помогли — сняли боли, от которых хотелось кричать. Сколько нервов он потратил, находясь вот так рядом.       — Расскажешь, что произошло? — не выдерживает Фред.       — Обязательно.       — Может быть сейчас самое время?       — Нет.       В этом простом утверждении была некая сила, которая заставила остановиться. Фреду было тяжело разговаривать, а допрос брата ради отсутствия информации как таковой невероятно выматывал и был, по сути, бесполезен. Он обязательно всё узнает, даже если больше никогда не увидит мир воочию.       К чёрту эти эксперименты! — подумал Фред, потому что даже не видя лица Джорджа понимал, что снова крупно облажался. Даже в больницу попал. Пора заканчивать с этой дурной самодеятельностью.       — Эй, мама с папой знают? — забеспокоился Фред.       — Да, они знают, Фред.       — Волнуются, наверное, да? — Фред представил как влетит от матери. Стало жалко и так больную голову.       — Они справятся.       Фред бы хотел услышать подробности произошедшего, но Джордж молчал, словно не понимал, насколько брат беспокоится.       — С ними всё будет хорошо.       Стыдно? Как никогда раньше.       Родители видать в бешенстве, а Джордж в депрессии. И во всём снова виноват Фред.       — Ты как, Джорджи?       — Думаю, со мной тоже всё хорошо, Фред.       У Фреда неприятно похолодело на загривке. Ощущения были такие, будто в теле разом треснули все кости.       С Джорджем явно что-то не так, — заверил себя Фред.       — Эй, Джордж! Ты что головой ударился и других слов не помнишь? Всё хорошо, да всё хорошо, — передразнил он брата. — Заладил, тоже мне! Проблемы-то явно у тебя, а не у меня!       — Прости.       — Ты хоть понимаешь, за что извиняешься? — лёгкие горят, но он продолжает кричать.       — Пр… — затих.       Фред перепугался не на шутку, не гнущимися пальцами сжимал в кулаке простынь и силился хотя бы немного приоткрыть глаза — без толку.       Такие тупые фразы как «всё хорошо» и «не беспокойся» всегда выводили его из себя только потому, что он ни разу в своей жизни не слышал искренности в этих словах. Как же фальшиво всё это звучит! Откуда Джордж понабрался этой дряни? Раньше же никогда не…       — Эй, Джордж? — Фред не был уверен, что брат рядом. Прислушивался изо всех сил, но всё тщетно, а магия и вовсе испарилась, перестала окружать его каждый миг. — Джордж, ты здесь?       — Всё будет хорошо, Фред. Не бойся.       В этот момент Фред понял, что больше никогда ничего не будет хорошо.