I can't save us

      Фред не мог понять, что ему показывал Магнус. Хотя точнее было бы сказать «что опять?» или «за что?». Тут уж с какого бока восприятия подойти. Снова зеркала. Снова бесконечный потолок, уходящий куда-то в белую дымку. Снова перед ним мир, которому он не принадлежит. По которому уже скучает.       Фред соскучился по солнцу, что грело затылок в юности. По своей мягкой подушке и тёплому одеялу в квартире на Косом переулке, где не был больше полугода. И по любимому делу. По Джорджу и всем домашним. Он, честно признаться, даже и не помнил того дня, когда последний раз удалось просто поваляться в постели, но знал ощущения, помнил их и хранил в памяти бережно, потому что однажды надеялся рассеять ожидание и освежить давно забытую магию умиротворения, расползающуюся по телу с приятным покалыванием.       На что теперь ему надеяться?       По ту сторону зеркала было слишком светло. Майское солнце честно отрабатывало свои дни, заливая светом и теплом любое подвернувшееся пространство. Вокруг буйствовала тишина, подминая под себя привычные звуки живого мира, перекраивая представление об этом мире, высекая в памяти всё новые ощущения никогда не виданной ранее весны.       Выбеленные стены, пол и потолок отражали солнечный свет, окрашивая помещение в тёплый приятный оттенок. Но, несмотря на весеннюю атмосферу долгожданной безмятежности, аура была слишком гнетущей, словно угрожающей за мгновение превратиться в неминуемое стихийное бедствие. Она вызывала у Фреда стойкое предчувствие нависшей опасности, которое часто в прошлом отзывалось нервной дрожью в мышцах между лопаток.       Фред внимательнее присмотрелся к обстановке, и оказалось, что комната, с первого взгляда не выдававшая себя ничем примечательным, на деле была типичной больничной палатой, а на одной из кроватей лежал Джордж. Подтянув колени к груди, он упорно разглядывал какую-то одну единственную точку на стене напротив и ни разу не пошевелился за всё время, что Фред осматривался и, кажется, даже не дышал. Поэтому Фред был уверен, что мир застыл в статичном состоянии. Настолько всё было плохо.       Фред вслед за братом уставился в стену, но, не найдя там ничего интересного, вернул своё внимание Джорджу. Он выглядел немного лучше того себя, что присутствовал на похоронах, но был всё так же бледен. Отсутствующий взгляд придавал ему пугающую мертвенность, а Фреду — неуверенность за собственные слова о том, какой разумный и сдержанный у него брат.       — Почему он не дома? — Магнус в ответ пожал плечами. Да и было бы странно, если бы у него был другой ответ на этот вопрос. Делать ему что ли нечего, следить за чьим-то там братом.       На левой руке, которую Джордж прятал под подушкой, Фред заметил бинты, доходящие до локтя, и невольно сравнил их с местом, где смерть нарисовала ему отпечаток в недавнем кошмаре. Ему ли?       — Это как понимать? — Фред указал на бинты брата.       — Смерти нет дела до убеждений человека.       Фред в бессилии сжал кулаки. Ему было невыносимо осознавать, что Джордж способен сделать с собой что-то столь мерзкое, пугающее самого Фреда до одури, как нечто ранее невиданное. Если бы его раньше спросили, чего он боится, Фред бы смело ответил, что он настолько безрассудно смел, что не придумали ещё во всей вселенной вещи, способной его напугать. Но Фред боялся Джорджа. Точнее, его непредсказуемости — хаоса, который отливал в глазах за мутным хрупким стеклом. А стекло рано или поздно разбивается.       — Сколько времени прошло с похорон?       — Почти два дня.       — Что же ты творишь, Джордж? Почему…       Фред всерьёз задумался на этим «почему». Ведь раньше никогда не приходилось думать, что будет с окружающими людьми, как только им придётся встретить смерть лицом к лицу. Фред не думал, чем обернётся рассудительность сестры, непосредственность Рона или жизнеутверждающая позиция Чарли. Фред не думал о родителях, о друзьях. Не думал и о себе. Он не думал, насколько бы его изменила та или иная смерть. И никогда не думал, как бы изменила других его собственная.       — Хотите, чтобы я стал хранителем для этого маньяка, заключенного в тело подростка с суицидальными наклонностями? — Всего лишь защитная реакция не более. Потому что страшно.       — Всё шутки шутишь?       — Если здесь это наказуемо, то я точно не останусь. — Фред пытается держать себя в руках. Отшучивает, но едва ли даже осознаёт, какая паника скрывается за напускным весельем. — Просто… Не опасно ли?       — Ты же утверждал, что бояться нечего. А теперь, дал заднюю?       — Мне кажется, что я не знаю его. — Фред снова посмотрел в зеркало. Джордж по-прежнему не подавал активных признаков жизни. — Я никогда не видел его таким. Не слышал того, что он говорил. Всего этого, — он обвёл рукой воздух, указывая на брата, — не было в нём.       — И потому боишься брать на себя ответственность?       В точку.       Фред боялся, что жизнь Джорджа теперь напрямую будет зависеть от него. Все эти глупости не волновали его раньше, потому что Джордж всё же был способен позаботиться о себе самостоятельно, да и не любил излишней опеки. Теперь же выходило всё так, что со своей бестолковостью и рассеянностью Фред рисковал обеспечить для брата быстрый, так сказать, «по знакомству» пропуск на тот свет. Или уже этот? Не важно…       — Что нужно делать, чтобы… ну… — у Фреда не хватало смелости сказать о возможной смерти брата вслух, — чтобы не стало хуже?       — Для начала просто останься здесь, чтобы наблюдать и защищать его от необдуманных действий, угрожающих его жизни. Ты должен будешь научиться понимать суть его мысли и предвидеть множество вариантов развития событий, чтобы исключить самые трагичные. Заметь, я не сказал все негативные, а только те, что действительно будут представлять угрозу. В конце концов, он должен будет научиться справляться самостоятельно.       — И на каких условиях? — Фред всё смотрел на Джорджа, не в силах оторвать взгляд.       — Условиях? — Магнус вскинул бровь. Этому сгустку наглости ещё хватало наглости условия какие-то требовать. Но если так хочет — пожалуйста. — Срок твоей работы будет равен сроку его жизни. Иными словами, чем лучше ты будешь справляться со своими обязанностями, тем дольше он проживёт. Если всё же он вздумает убить себя, то вы исчезнете оба.       — Ультиматум в чистом виде. — Фред был спокоен, будто ничего его больше не пугало.       Они с Джорджем всю жизнь друг друга защищали, и не было в этом чего-то напряжного. Поэтому Фред был уверен, стоит ему просто немного понаблюдать за братом, как у того всё мигом наладится.       — Но почему не станет нас обоих? Разве Джордж, как и я, не должен будет попасть сюда же?       — В случае естественной смерти — да. Он попадёт сюда, ты сложишь свои полномочия хранителя и счастливой парочкой можете убираться восвояси. Уверен, вы друг друга стоите, и двоих я вас тут не потерплю.       Фред усмехнулся. Правда что, вдвоём бы они перевернули это место с ног на голову, и ад бы создали специально для них.       — Но в случае самоубийства, — продолжил Магнус, хмуро косясь на Фреда, — всё заканчивается куда печальнее. Когда человек рождается, часть его души, примерно половина, остаётся на небесах и становится хранителем. Хранители, как и принято считать, оберегают. Они не умирают от увечий или болезней, тем более не имеют права покинуть свой пост досрочно.       Магнус сделал паузу раздумывая. А ещё оценивая, в каком состоянии сейчас Фред, чтобы воспринимать его слова. Повезёт, если у того крышу опять не сорвёт.       — Но есть лишь один человеческий поступок, самый страшный, против природы, против жизни, который способен лишить человека хранителя.       — Убийство? — На опережение попытался угадать Фред.       — Убийство, — кивнул Магнус. — Не важно чья, любая насильственная смерть, и здешняя часть души исчезает. Убившая другого или же умертвившая себя, не найдя «якоря» в этом мире, отправляется в забвение.       — Но как же выжившие? Те, чьи попытки провалились?       — Исключение из правил, — пожал плечами Магнус. — И душа хранителя взамен жизни человека.       Фред уже понял: у Магнуса странная привычка вываливать тонны информации на осознание которой, по хорошему, нужно пару дней.       — Я понимаю, что на тебя давят тяжёлые обстоятельства принимаемого решения. — Он направился к выходу. — Но у тебя сутки, чтобы всё обдумать.       Но ему и этого не дадут.       Фред усмехнулся, понимая, что даже после смерти страдает от нехватки времени. Издевательство какое-то, честное слово.       Магнус ушёл, оставляя Фреда рядом с зеркалом в мир живых. Казалось, что и ни к чему эти сутки, ведь всё и так ясно. Но требовать от человека ежесекундного принятия решения Магнусу совесть не позволяла. Тем более, учитывая местонахождение его брата, у Фреда было время и возможность на взвешенное принятие решения. У некоторых и такой роскоши не было.       Фред нехотя развернулся к зеркалу. Всё же наблюдать было невыносимо тяжело. Ещё более безумным испытанием казалось бездействие, с которым приходилось мириться. А ведь хотелось всё исправить. Джордж не должен так страдать. Он это не заслужил. Фред, может быть, и разгневал богов на свою голову, но только не Джордж.       Фред невзначай прикоснулся пальцами к зеркальной глади, то ли в надежде стать ближе к брату, то ли, чтобы самому ощутить его более осязаемое присутствие рядом. В этом отчаянном жесте была некая вера в то, что всё происходящее на самом деле никому не угрожает. Но Фред отдёрнул пальцы, когда зеркало в ответ покрылось мелкой рябью.       Джордж по ту сторону вздрогнул, заморгал, словно сбрасывая оцепенение.

***

      Джордж вздрагивает в тот самый момент, когда тишина комнаты нарушается стуком в дверь. В палату заглядывает Джинни.       — Джордж? — Она несмело заходит. — Ты спишь?       — Нет, что ты, — он разворачивается, пытается улыбнуться, но скорее просто поджимает губы. — На улице такое солнце…       — Да, погода и правда хорошая, — и что же они сразу о погоде? Как будто тем других нет. — Как ты себя чувствуешь? — да и эта не лучше.       — Тебе правду или плохо завуалированную ложь?       — Мне правду, Джордж, — она села рядом с ним и, наклонившись, поцеловала в щёку, — и ничего кроме правды. — В ответ он действительно улыбнулся, с благодарностью принимая её тёплый жест.       Джинни не боится быть рядом с ним. Не боится увидеть, в какое месиво боль может превращать человека, потому что сама чувствует всё так же остро. Фред был для неё не просто любимым и любящим старшим братом, а примером для подражания. Человеком, подарившим не только идею о том, что крышка школьного унитаза — это отличный подарок на Рождество, но установки, что смелость вполне может уживаться с безрассудством, что верные друзья ценнее самого дорогого на свете зелья и, что дороже всего материального — время.       — Вполне… Сносно, — со вздохом заключает Джордж, отводя взгляд. Джинни улавливает эту недосказанность за ним, но допытываться не спешит. Он обязательно расскажет обо всём сам. Чуть позже. Да и ни к чему наседать, когда всё происходящее и так одна сплошная пытка.       — Замучали тебя? — Она указывает на перебинтованную руку.       — Не то слово. — Джордж вытягивает руку из-под подушки. Бинты оплетают только локоть и до запястья не доходят. — То уколы, то капельницы какие-то придумают.       — Может в Мунго?       — Не хочу, — Джордж прячет лицо в подушку и теперь все его слова звучат глухо, — Ты же знаешь, что мне там не помогут. Да и здесь тоже…       — Джордж…       — Джи, забери меня отсюда.       — Ты же знаешь, я не имею права.       — Я хочу домой, — Джордж поднял на неё уставший взгляд. — Только не в Косой, — он схватил сестру за руку, приподнимаясь, — и не в Нору!       — Хорошо, хорошо, — она погладила его по голове, успокаивая. Джордж послушно лёг обратно. — Я что-нибудь придумаю.       Сейчас Джордж походил на маленького ребёнка, запуганного и капризного. Он больше не отпускал руку сестры, говорил тихо и почти не смотрел ей в глаза.       — Мне плохо здесь, понимаешь?       — Понимаю, Джордж… — она всё гладила и гладила его волосы, пытаясь успокоить и одновременно с этим хладнокровно выдумать действенный план, как вытащить брата из этого жуткого заведения. Джорджу здесь не место.       — Я не могу спать. А всё это, — он обвёл взглядом комнату, — не нужно. Пожалуйста, Джи.       — Я поговорю с Биллом, — Джинни едва улыбается, когда Джордж кивает её словам. — Но все очень переживают за тебя.       — Мне так стыдно…       — Эй, Джордж, — она наклоняется ниже, приобнимает брата и касается лбом его плеча, — тебе не должно быть стыдно. Всё хорошо. Ты не сделал ничего плохого.       О случившемся на похоронах Джинни не скажет брату ни слова.       Когда Билл и Чарли оттащили его от могилы, Джордж потерял сознание и, проснувшись только вечером следующего дня, уже не помнил о произошедшем. Но истерика повторилась, стоило Джорджу вспомнить, чьи похороны вообще были. Поэтому он и оказался в больнице. Родители подумали, что так будет лучше. Все они испугались тогда, приняли спонтанное решение, которое теперь казалось Джинни в корне неверным. И будто даже предательским. Джорджу было тяжело и плохо. Да, но экстренно в больницах такие случаи не лечат.

***

      Фред наблюдал.       Наблюдал, как после ухода сестры, едва живой и мало разговаривающий Джордж и вовсе снова превратился в куклу с отсутствующим расфокусированным взглядом на стене напротив. Наблюдал, как пришедшая с капельницей медсестра, задавала вопросы о самочувствии в абсолютную тишину, ничем не нарушаемую даже тогда, когда толстая игла проколола уже темнеющую от синяков кожу локтевого сгиба.       Фред наблюдал весь день, пока длинные солнечные лучи тянули по полу палаты отпечатки своего тепла, к которому Джордж ни разу не прикоснулся. И весь вечер, когда в сумерках палаты глаза брата блестели от слёз, а вечернюю тишину вспарывали его крики, заглушаемые в толще подушки. Наблюдал и всю ночь, за которую Джордж и правда не сомкнул глаз, сменил место пребывания с кровати на оконный подоконник, а внимание переключил со стены на залитый светом фонарей ночной Лондон.              Джордж заснул под утро. И всего-то на пару часов.       — Он живой вообще? — Фред вздрогнул и резко обернулся. В дверях стоял Магнус. Прошли сутки?       На его вопрос Фред не ответил. Сам сомневался.       Сомневался, что глаза его не обманывают. Потому что глубоко внутри себя он ясно чувствовал всё то, что переживал Джордж, скрывая боль при свете дня за безразличием в поблёкших глазах. В них не было усталости, печали и обиды. Как и ненависти. Фред не мог разглядеть ни единой эмоции. Всё это копошилось у брата где-то среди костей рёберных дуг и показываться не спешило.       В этом весь Джордж. Упрямый и сдержанный. Но почему так? Почему сейчас он кричит, злится и плачет лишь изредка? В темноте, в подушку, тихо.       Чтобы никто не видел. Даже он сам. Чтобы с восходом солнца не осталось ни следа. Джордж вёл себя так, потому что боялся ещё раз показаться слабым. Он боялся показать то ослепляющее обилие боли, которая пожирала в нём эмоцию за эмоцией.       Это казалось Фреду чертовски неправильным. Со всей своей впечатлительностью Джордж должен был проявлять такой поразительный спектр эмоций, какой бы сам Фред воспроизвести не смог. Но что-то сломалось, выстроив совершенно новый механизм поведения и чем это могло обернуться, Фред понятия не имел, потому что не был силён в человеческой психологии. Однако он подсознательно чувствовал, что не может оставить Джорджа в таком состоянии и обязан сделать хоть что-то от него зависящее, чтобы помочь брату выкарабкаться.       — Что решил? — Магнус подошёл ближе.       — Я согласен. — Фред может и не колебался с ответом, но неизвестность всё равно пугала.       — В таком случае, — Магнус протянул Фреду крохотный пузырёк с прозрачной жидкостью, — пей.       Почти не отвлекаясь от зеркала, Фред забрал пузырёк, откупорил и одним глотком выпил содержимое, не особо задумываясь, что внутри может быть как яд, так и тёмная материя, отправившая бы его двадцать лет скучать в идиллию посмертия.       Что-то происходило. Но Фред не мог понять, что именно. Прочно поселившееся внутри чувство тревоги постепенно отступало заменяемое лёгким умиротворением, какого Фред не ощущал с того дня, как они с братом ступили на порог собственного магазина. Один единственный день всплыл воспоминанием так чётко, что чувства из прошлого грели спустя годы.       — Полегчало? — спросил Магнус, когда Фред удивлённо посмотрел ему в глаза. Тот медленно кивнул в ответ. — С этого момента ты будешь чувствать только эмоции своего брата. Его страхи, его боль. И радость, если таковая будет.       Внутри по-прежнему всё ныло. Тревожность никуда не делась. Просто стала менее концентрированной. Легче всё-таки не становилось. Как в случае со смертельным ядом, пониженная концентрация приведёт к куда более длительным мучениям. В итоге всё закончится смертью, с разницей лишь в том, что в одном случае она станет избавлением, а в другом — сожалением.       Неприятное чувство с дрожью ползло по лопаткам, заставляя поежиться. От него хотелось избавиться. Снять, как колючий свитер. Смыть, как налипшую к коже грязь. До скрипа, до белизны. Но сколько бы времени не проходило, тягучий яд боли внутри продолжал терзать.       Краем глаза Фред заметил своё отражение в зеркале сбоку, а присмотревшись, был готов расплакаться. К горлу подкатывало мерзкое чувство обиды. В чёрных зрачках углями прогорала боль, в постепенно бледнеющей радужке скалился страх.       Прошлое остаётся в прошлом?       Что ни говори, но прошлое остаётся с нами навсегда. Оно гложет, печалит или же радует. Люди, не оглядывающиеся в прошлое, живут одним днём, как правило не имеют значимых связей, не учатся на собственных ошибках и всегда легко расстаются с людьми. Прошлое призвано делать нас теми, кто мы есть. Оно бесценно и мимолётно. Всего секунда — и есть прошлое.       Фред помнил, как выглядели его волосы и глаза в детстве. Это было его прошлым. Это не будет его настоящим.       Однажды, когда им было лет десять, мама подстригла их с Джорджем по-разному, чтобы хоть какое-то время иметь возможность отличать носившихся вихрем по дому близнецов. Мальчикам это не понравилось, поэтому в столь раннем возрасте они научились стричь друг друга самостоятельно. Это было весело. Забавно настолько, что даже мило.       Фред всегда с упоённым удовольствием копошился в волосах брата — те были мягкими, густыми и оттенка огненно-солнечного заката. Своими же он почти не интересовался, потому что, сравнивая, не находил столь очевидных притягательных черт. Они просто были рыжими, самую малость искрились теплом летнего ночного костра, а иногда ещё и топорщились в разные стороны.       Глаза у Фреда с детства почти такие же, как у Джорджа: лучистые, но с вкраплениями тёмных тяжёлых вод под тенью деревьев. Они как две капли воды, с разницей лишь в том, что одному повезло забрать себе первые лучи солнца, капли росы и свежий ветер в волосах. И Фред не был первым.       Фред смотрел на себя в зеркало и понимал, что больше ни капли не походит на Джорджа. Разве что где-то за чертами лица, в которые нужно всматриваться долгих несколько минут. Всё осталось в прошлом. Оно поблекло. И перестало принадлежать Фреду, стоило ему связать себя обязанностями с бесконечно неизвестными ему небесами. Небесами ли? Фред же даже чёткого понятия-то не имел, где он находится.

***

      Казалось, счастью не было предела, когда появившиеся спустя полтора дня в больнице Билл и Джинни забрали Джорджа в дом на побережье Ла-Манша. Правда, Джордж к тому времени систему своего существования никак не поменял, а оказавшись дома у Билла, так и вовсе продолжил в том же духе. Реагировал он только на присутствие сестры. Родителей за прошедшие дни Фред не видел и уже начал беспокоиться. Но потом Джинни обмолвилась Джорджу, будто те не в курсе, что его забрали из больницы. Он благодарил её и каждый раз добавлял, что ему стыдно за доставленные проблемы.       По большей части Джордж проводил дни либо в одиночестве, либо вместе с сестрой, лишь изредка подпуская к себе Рона, Билла или Чарли. Из комнаты, выделенной на втором этаже, он вышел только на третий день, и то почти к ночи, когда на кухне Флёр заканчивала колдовать с уборкой. Тогда он скромно попросил у неё только стакан воды, но, обрадовавшись, Флёр отпустила Джорджа только после того, как он с аппетитом съел пару сэндвичей.       — Тебе не обязательно смотреть за ним круглые сутки, — бросил Магнус оказавшись в комнате Фреда, обстановка в которой однажды поменялась. Теперь она была больше похожа на рабочий кабинет или мастерскую, чем на обычную спальную комнату. Это было полезной особенностью здешних мест: помещения могли менять своё наполнение и предназначение в зависимости от потребностей хозяина комнаты. — Само твоё существование как его хранителя, защищает от мелких несчастных случаев. Твоё вмешательство потребуется только в крайнем случае.       Фред сидел за столом, усиленно гремел какими-то деталями и шуршал листами пергамента. По правую руку стояло зеркало, которое Магнус всучил ему пару дней назад в комнате зеркал, аргументируя тем, что не хочет, чтобы Фред ему беспрестанно глаза мазолил.       — Это не сложно. — Однако Фред был рад возможности занять себя чем-то ещё. Чем-то, что дарило былую, хоть и ностальгически тоскливую радость. — Тем более Джордж настолько не стабилен, что я не могу пока что предугадать его действия.       Фред творил. Изобретал, но за неимением магии создавал механизмы, строение которых мог воспроизвести по памяти. А ещё постоянно записывал какие-то новые идеи. Такие привычки, казалось, успокаивали. Помогали более здраво воспринимать всё то обилие неоднозначных ситуаций, которые Джордж генерировал вокруг себя с завидным усердием. А усердия там было хоть отбавляй. И не сказать, чтобы полезного. Фреда это настораживало. Фреда это бесило. И пугало до чёртиков. До приступов агрессии, от которых страдали попадающиеся под руку предметы. Джордж натурально гробил себя. Закапывал рядом с Фредом в сырую землю тот талант, которым Фред восхищался.

***

      Чарли оказался на берегу не то чтобы случайно, но Джорджа он не искал, а поэтому можно было и предположить, что встретиться с ним глаза в глаза никак не думал.       — Джордж? — Выпадая из задумчивости Чарли уставился на младшего, что сидел под песчаным обрывом и тянул сигарету. Джордж же в ответ совершенно ошарашенно захлопал глазами, сделал ещё одну неуместную затяжку, глядя прямо Чарли в глаза и поспешил затушить сигарету в песке.       — Чарли, — Джордж выдохнул невпопад и, выпустив облако дыма, кашлянул пару раз, морщась от горячего ощущения в горле, — Я… Ох, чёрт, слушай, — закашлялся снова, — это… Я не серьёзно… Просто…       — Слушай, Джордж, — перебил его Чарли и сел на песок рядом, — забей, ладно? Тебе не десять лет, чтобы я отчитывал тебя.       — Л-ладно, — покорно выдавил Джордж. Ситуация ему не нравилась. И вовсе не потому, что Чарли застукал его курящим, а потому, что брат так спокойно отреагировал. Уж лучше бы отругал, как в детстве. Так было бы привычнее что ли.       Чарли замер, глядя на пачку сигарет в нагрудном кармане рубашки брата. Тоже хотелось закурить. За прошедшие недели он ни разу не взял сигарету в зубы, хоть иногда руки чесались заныкаться за ближайший угол и сделать две-три тяжки, чтобы успокоить расшатавшиеся нервы. По возвращении в Англию ему всегда хотелось курить. Слишком уж много наваливалось. Всё вокруг становилось таким суетным. Хуже, чем на работе. Но всё же упорно не хотелось перед младшеньким раскрывать подробности этих сложных отношений с зависимостью, возвращающейся ни к месту.       Да или к чёрту…       — Дай-ка сюда, — он указал на карман. Джордж немного сконфуженно опустил взгляд и, задаваясь вопросом, почему, собственно, Чарли решил забрать сигареты, если сам прямо сказал не париться, послушно выковырял помятую пачку из кармана. Не велика потеря, даже если Чарли заберёт их и выкинет. В пачке всего-то оставалось штук пять.       Но когда сигареты оказались в руке брата, Джордж и вовсе пожалел, что не ушёл на соседний мыс, потому что Чарли, открыв пачку, удовлетворённо хмыкнул, доставая сигарету и зажигалку.       Искра. И тлеет безумие.       Чарли блаженно вдыхает ядовитые смолы с примесью таких до боли и сухого кашля знакомых альдегидов и фенолов. Ощущения такие, словно это последняя сигарета в жизни. Не стоит Джорджу курить такую мерзость. Да и самому надо бы бросать. Ничего хорошего в этом нет. Особенно после осознания, что сигареты явно дешёвые — в носоглотке неприятным жжением оседает противная горечь.              У Джорджа в голове тут же складывается ощущение, что он не знает Чарли так хорошо, как раньше, ведь оказывается, тот вполне себе обыденно курит, даже ни разу не кашлянув. И более того, ещё и недовольно морщится, читая бюджетное название на упаковке.       — Что за херню ты куришь? — вопрос скорее риторический. И самому себе в том числе. Он снова делает тяжку и, запрокидывая голову, выдыхает облако дыма. Скелеты выпадают из шкафа как по волшебству. Зуб за зуб, как говорится. Он поворачивает голову в сторону притихшего брата и ловит на себе озадаченный взгляд. — Биллу только не говори. Вообще никому. — Джордж кивает.       — Я вот не могу просить тебя о том же, — неоднозначно кидает он в ответ.       — Да ладно? — вскидывает брови Чарли, снова затягиваясь.       — Он всё понял после первого же раза, — Джордж повёл плечом, вспоминая, как в отличие от Чарли Билл отчитывал его целый час. — И они его, — кивает на пачку. — Так что отдай, — и тянет за ней руку. А Чарли находясь в полном замешательстве, отдаёт без вопросов.       — Прикалываешься? — Джордж молча мотает головой, и Чарли наконец-то выпускает дым из лёгких.       Надо бы почаще выбивать себе отпуск, — думает Чарли, — вот только больше бы не было таких поводов как сейчас. А то вон, Джордж курит. Билл тоже. А Фред так и вовсе… Джорджу точно не стоит курить. Так, и Биллу получается тоже?       — Только Биллу не говори, что знаешь. Вообще никому, — «возвращает» слова Джордж. — Даже Флёр не в курсе.       — Ладно. — Чарли вздыхает, тушит недокуренную сигарету в песок и смотрит на береговую линию, где рассеянно плещутся волны.       И как убедить человека бросить курить, когда ты типа не в курсе, что он курит? А если в курсе, то сразу понятно кто сдал.       Джордж тоже уводит взгляд в сторону берега, но спустя минуту прячет лицо в сгибе локтя левой руки, что лежит на коленях. В правой мнёт пачку сигарет. Он растерян. Совершенно сбит с толку, потому что всё вокруг не «как обычно». У него диссонанс внутри и чётко рациональное желание сбежать подальше от неизвестной и пугающей «привычной» действительности. Всё вокруг только кажется родным, но в то же время оказывается совершенно незнакомым.       У Джорджа мир в памяти записан иначе. «Всегда вместе. Где один, там и второй». А Джордж теперь просто один, и вторым ему быть не за кем. Мир, записанный через призму права Фреда на его первооткрытие, остался для Джорджа поразительно чужим. Такое восприятие хлёстко било по нейронным связям, заставляя учиться воспринимать всё по-новому, словно весь ранее изученным мир внезапно превратился в чёрно-белую раскраску. Джордж остался наедине с бесцветный полотном, в то время как Фред забрал себе все яркие краски.       Джордж не привык ловить на себе все взгляды и не привык в одиночку вести диалог. И думать только за себя тоже не привык. Каждую минуту он чего-то ждал. Одёргивал себя и снова ждал, позволяя времени распоряжаться своими воспоминаниями. Так трудно найти место, не связанное с Фредом, но ещё сложнее жить с самим собой.       Джордж понимал, что не может сейчас вернуться домой. У него нет столько сил, чтобы пережить такое возвращение. И показываться на глаза родителям он тоже не готов. За своё поведение стыдно как никогда. Да и Биллу с Флёр, он уверен, его круглосуточное присутствие уже порядком надоело.       — Чарли? — Джордж не поднимает головы.       — М-м?       — Когда ты возвращаешься домой?       — Через три дня. Дольше остаться не могу, прости. — Чарли кинул в сторону воды маленький чёрный камушек. Чёртова работа. Чёртова Румыния. Он бы с радостью отказался от дела всей своей жизни, если бы знал, что это спасёт Фреда. Но глупо на такое рассчитывать. Дело всей его жизни не имеет к Фреду никакого отношения. А упущенное время останется чем-то вроде назидания.       — Можно с тобой? — Джордж повернул голову в сторону брата. Тот молча продолжал смотреть на ползущие к берегу волны.       Вопрос Джорджа не был чем-то шокирующим. В том числе потому, что близнецы часто рвались навестить его в Румынии, то ли чтобы сбежать от родительской опеки, то ли повеселиться. И он всегда с радостью оставлял братьев у себя на пару дней, пока за ними не являлись обеспокоенные отец или мать.       Вопрос Джорджа не был чем-то шокирующим… Но заставлял задуматься. Конечно, было бы куда проще, если бы проблема была только в бездумном поведении. Но отчего-то Чарли понимал, что ждать от Джорджа выходок равным тем, что близнецы могли учудить вдвоём, не стоит. Несмотря на то, что сейчас Джордж выглядел вполне нормально, Чарли понимал, что произошедшее на похоронах было явно чем-то выходящим за рамки нормальности. Потом был нервный срыв и больница. Потом после он не разговаривал два дня. К тому же родители не курсе, что он здесь. Это не нормально и сложно. И Чарли понимал, насколько. Вопрос Джорджа — это не просто неприкрытое желание сбежать, а своеобразная просьба защитить от всех, кто навязывается ему со своей помощью.       Джордж боится остаться один. И наедине с теми, кто знает его слишком хорошо. Страх становится почти паническим, когда в глазах человека он не находит привычных эмоций, а только новые для себя: тоску, скорбь и жалость. И как бы эгоистично это не звучало, сейчас Чарли виделся Джорджу идеальным человеком, с которым можно провести ближайшую неделю. Последние годы не часто им выпадала возможность нормально увидеться, поговорить. Они хорошо друг друга знали, всё-таки детство провели вместе. Но Джордж уже не представлял себе, каким Чарли может быть в повседневности, о чём с ним можно поговорить по вечерам или чем тот занят на выходных. И такая неизвестность привлекала его сейчас куда больше, чем привычный мир, в котором всегда приходится ждать возвращения Фреда. У него рефлексы, которые приносят только болезненные ощущения, а адекватность ожиданий в такие моменты, кажется, сбоит немного.       После похорон Чарли не был уверен, что Джордж самостоятельно может находится в стабильном состоянии. Однако неделя, проведённая без внештатных ситуаций у Билла дома, немного заглушила мысли о том, что брату требуется специализированная помощь. А дни, проведённые Джорджем в молчании сразу после возвращения из больницы — ни в счёт. Все они хотели иногда помолчать наедине с собой, а Джорджу это просто нужно было больше всех.       Правда же?       — Конечно можно. — Чарли мягко улыбается, закидывает руку Джорджу на плечо и притягивает к себе. — Только чур, длиннорогов не выпускать, — он пригрозил пальцем. — Даже случайно.       — Договорились, — почти улыбается Джордж, вспоминая, как они с Фредом действительно случайно выпустили молодого дракона, а бедному старшему брату пришлось его ловить.

***

      Чёртова Румыния, — злился Фред.       После того, как Чарли и Джордж покинули Англию, всё стало значительно хуже. Джорджу стало хуже. Не сразу. Постепенно. Накапливавшееся внутри отчаяние забрало себе время, предназначавшееся для спокойствия и отдыха. Время ночи. Те несчастные пару часов, в которые организм Джорджа принудительно пытался восстановиться из критического состояния в максимально сжатые сроки. Эти пару часов Фред всегда проводил «рядом» с братом и просто наблюдал, как тот спокойно спит. Всё это, как говорила Ситлин, смахивало на маниакальную навязчивую идею, но Фред оправдывался, что ему от таких молчаливых наблюдений просто становится спокойно.       «Спокойно» осталось в прошлом. В настоящем теперь были крики, слёзы и недосып.       Фреду ничего не оставалось, как стискивая до скрежета зубы, закрывать уши руками, чтобы хоть чуть-чуть заглушить пронизывающие ужасом вопли. Его трясло не только от звука. Кошмары, вплетая в себя эмоции и крики, резонировали под рёбрами, на затылке, по позвоночнику и на кончиках пальцев. Во всём теле. И стали самыми чудовищными ощущениями, передающимися Фреду от Джорджа.       Это были первые ночи, которые он позволил себе провести вдали от зеркала.       — Рядом с ним Чарли… — эту фразу Фред бессчётное количество раз повторял себе каждую ночь, когда разрушающая боль внезапно обрушивала на него удушье посреди разговора с Ситлин, препирательств с Магнусом или прогулки по коридорам. — Рядом с ним Чарли. Рядом с ним Чарли, — хватаясь за рубашку или вгоняя пальцы под оболочку, твердил Фред. Как мантра уверовавшего фанатика, фраза, по сути, была бесполезна. Не успокаивала, а даже накручивала сильнее. В последствии Фред понял, что один лишь факт присутствия старшего брата рядом с Джорджем напрягает сильнее, чем те же истерики.       В Румынии Джордж постепенно становился неспокойным, нервным и слишком дёрганным. Всё это, Фред видел, сказывалось на Чарли, который уже очень привык жить в одиночестве, не взваливая на себя ненужной ответственности. А за Джорджем нужно было приглядывать. Джордж нуждался в сильном Чарли, который, по воспоминаниям из детства, мог защитить от любой опасности.       Чарли терялся, не высыпался, нервничал. И не мог припомнить случая, чтобы Джордж даже в детстве кричал по ночам. По воспоминаниям Чарли, близнецы могли отлично постоять друг за друга и в принципе пренебрегали опекой старших. Вот только близнецы ли…? Или это только Фред всегда громче всех кричал, что они с Джорджем справятся самостоятельно?       Чарли много курил и иногда огрызался Джорджу по утрам. Джордж не обижался и понимал, что доставляет уйму проблем. Бежать было некуда, и оттого отношения между ними с каждым днём становились всё хуже. А спустя несколько дней Чарли долго извинялся перед братом, когда на пороге его дома появился хмурый отец. Джордж, собирая вещи, тоже извинялся, но просто потому, что не знал, что ещё сказать.       Поездка в Румынию оказалась идеей, рождённой в подземельях ада, который не существовал для Фреда, но в котором жил Джордж.       По возвращении они с отцом оказались сразу в Норе. И как бы Джордж не брыкался и не упирался, из дома ему уйти не дали. Ни родителям, ни братьям не удалось закрепить в его голове идею, что в привычной обстановке ему будет лучше. Не будет. Джордж был уверен в своей правоте и, конечно же, на повышенных тонах пытался убедить в этом всех остальных. Он успокоился только тогда, когда появившаяся поздно вечером взволнованная Джинни крепко обняла его и участливо согласилась со всем, что тараторил Джордж. А заткнув все возражения семьи суровым взглядом, увела брата в свою комнату, подальше от скандалов.

***

      — Слушай, тебе не кажется, что это перебор? — Но на вопрос Фред не ответил. Ситлин покачала головой и подошла к нему вплотную.       Иногда она заходила к Фреду в перерывах между работой, потому что находила болтовню с ним интересной, его шутки — смешными, а рассказы о мире живых — занимательными. Она уже заглядывала несколько часов назад, но Фред с недовольным шиканьем прогнал её из комнаты и снова уселся за зеркало.       — Фред, — она щёлкнула пальцами у него рядом с ухом и тот вздрогнул.       — Чего?       — Хватит пялиться на него! Это странно что ли…       — Ничего я не пялюсь, — Фред снова вернул взгляд в зеркало. — Просто… Ты не понимаешь… — замолчал.       — Это другое, да? — Но Фред снова её проигнорировал. — О боги, — Ситлин закатила глаза и резко отвернулась зеркало от Фреда. — Отлипни уже. Серьёзно, ну! — она тряхнула его за плечи разворачивая от стола.       — Я просто задумался. Знаешь, это… Поразительно. Чувствовать такое спокойствие за последние две недели. Как будто ничего нет. Будто он умер. Но он всего лишь спокойно спит… Это, — Фред улыбается, — поразительно тёплое чувство.       — Будто он умер? — Ситлин сложила руки на груди и вскинула брови. — Тёплое чувство? Ты дурак что ли? Или тебя Магнус чем-то тяжёлым приложил? — Она оглядела комнату в поисках теоретического орудия контузии.       — Нет, нет, ты не поняла… Просто до этого, даже во сне Джордж испытывал уйму боли. Видел кошмары, видения или просто не спал. И всё с такой тревогой, от которой неимоверно устаёшь. И я просто рад, что наконец-то он может спокойно поспать.       Фред был действительно рад. Потому что впервые за минувшие недели Джордж провалился в сон, минуя несколько часов тревожных метаний.