I can't save us

      Тянулись ли для Фреда дни проведённые по ту сторону жизни? Да. Было ли это для него в тягость? Не совсем.       Фред больше не испытывал скуки как таковой. Избавление? Да где там. В нынешней ситуации все его чувства имели в основе своей чувства Джорджа. А с тем не соскучишься даже за игрой в гляделки.       — Что если он всё же вздумает убить себя? — Фред переставил ладью на шахматной доске. Магнус в задумчивости подпёр подбородок рукой; ещё три хода и шах ему обеспечен.       — Месяц назад ты бы…       — И всё же, — настаивал Фред.       — Ты что-то почувствовал? — хмуро спросил Магнус. Он хотел сделать ход ферзём, но вовремя понял, что три хода превратятся в один. И откуда в этой дурной голове столько мозгов, что он не может выиграть у него больше двух партий подряд?       — Нет. Просто он и раньше-то был не подарок. — Фред отвлёкся от доски, заглянул в зеркало. — И я не знаю чего ожидать.       Жизнь по ту сторону постепенно обретала привычные очертания. В гостиную Норы возвращались живые разговоры, а на кухню — приятные нотки маминой стряпни и тёплые семейные ужины. Все постепенно возвращались к привычному образу жизни, разве что приобретая новые привычки. Мама, например, накрывая на стол, теперь оставляла два пустых места рядом друг с другом. Одно всегда было просто пустым, для другого ставили тарелку и клали приборы. Джорджа всегда ждали за ужином. Но, спустившись однажды и увидев два пустых места рядом, он изъявил желание есть только на чердаке или в гостиной. Вот только после того, как на семейных часах пропала одна из стрелок, он в гостиную больше не спускался.       Джордж по-прежнему оставался нелюдим, морально истощён и напуган. Каждый день вырезал в его душе невидимые раны. Все они нестерпимо ныли, не успокоенные ни одним из доступных магловских лекарств. Привычных семье методов Джордж боялся, как огня. Магия вызывала в нём странное чувство сожаления, граничащее с ненавистью к себе. К собственному бессилию, которое, несмотря на способности и обширные познания, стало его проклятием на всю оставшуюся жизнь. Джордж был уверен: раз магия не спасла его брата от смерти, он не смеет просить у неё успокоения для себя.       Прошедший месяц запомнился его показательным отказом от магии после череды неожиданных, но определённо взаимосвязанных нервных срывов, отшельничеством на чердаке и разочарованием матери, стоило ей застукать Джорджа за курением магловских сигарет, про которые отец так много рассказывал, поражаясь столь губительному изобретению.       — Мысли о самоубийстве не появляются одномоментно. — Магнус сделал ход конём, заставляя Фреда недовольно цокнуть. — Просто будь внимательнее. Ты сам почувствуешь, если его намерения станут серьёзными.

***

      На улице было тепло. Июнь выдался мягким, сдержанным на духоту и палящее солнце. На чердаке было открыто окно, и свежий ветер выгонял спёртый запах из дальних углов небольшого помещения, заменяя его ненавязчивым ароматом свежескошенной в саду травы.       Джордж сидел на полу среди сваленных в единообразную кучу одеял и подушек и читал книгу. Это был старый потёртый сборник рассказов, который он отыскал на книжной полке в комнате сестры. Однако ни одна из историй не занимала его настолько, чтобы в равнодушном взгляде мелькнула заинтересованность.       Когда по полу прошмыгнула шустрая тень, Джордж поначалу не обратил внимания. Но стоило этой тени настойчиво расчертить солнечный свет ещё пару раз, он оторвался от книги, переключая внимание в направление окна. Снаружи, под самой крышей, не трудно было разглядеть крохотную рыжевато-пёструю птицу. Цепляясь за расщеплённую деревянную доску, она висела почти вниз головой и внимательно, даже изучающе смотрела на человека напротив, устроившего себе собственное гнездо в огромном безопасном доме.       — Фред… — Джордж выронил книгу из рук и едва подался вперёд, продолжая неотрывно следить за птицей. — Это ты?       И о чём это он?       Джордж мотнул головой и потерянно уставился на книгу, валяющуюся рядом на одеяле корешком вверх. Точно… Последний рассказ повествовал о непоседливом мальчишке, который потерялся в лесу, потому что не послушал родителей, запретивших ему гулять там после заката. Встретившаяся ему в сумерках колдунья превратила несчастного ребёнка в маленькую пташку, чтобы, взмыв высоко над кронами деревьев, он смог отыскать дорогу домой. Вот только…       Какой же финал был у этой сказки?       Когда Джордж встаёт на ноги, голова у него идёт кругом. Сейчас, наверное, полдень. Он не завтракал, а вчера вечером не смог найти силы, чтобы спуститься поужинать. Забежавшая рано утром перед тренировкой сестра наказала обязательно поесть, потому что «Не дело это — голодать». Джордж согласился и пообещал. Но врать было не впервой. Аппетита не было пару суток.       Подняв взгляд в сторону окна, он заметил, как птица юркнула в щель под черепицу, откуда послышался встревоженный писк.       Гнездо? — удивился Джордж.       Так какой же финал у сказки…? Может, птицу поймала та самая колдунья, и родители ребёнка остались безутешны до конца своих дней?       Джордж подошёл к открытому окну, из которого можно было наблюдать зарастающее молодой травой бескрайнее поле, и глубоко вдохнул свежий воздух, от которого голова, кажется, закружилась ещё сильнее. Солнце слепило глаза. Прикрывая лицо рукой, Джордж взглянул туда, где скрылась крохотная птица.       Или мальчишка всё же вернулся домой к своим родным, обернувшись из птицы потерявшимся ребёнком?       Джордж не помнил, дочитал ли вообще до финала.              В этом доме было много странных вещей. В том числе и чердачное окно, всегда казавшееся Джорджу непропорционально огромным. Для чердака, так уж точно. Честно признаться, в детстве он всегда боялся вывалиться в него по неосторожности. Вот только раньше подоконник был по пояс, а сейчас и вовсе по колено. Окно, похожее на дверь…       И куда же ведёт это окно с подоконником, так похожим на ступеньку?       Джордж делает шаг. Он встаёт на широкий подоконник и, держась за оконные рамы, выглядывает из окна, пытаясь разглядеть птицу, юркнувшую под черепицу. Но та словно исчезла. Или просто не спешила показываться на глаза огромному и страшному человеку.       А может быть, всё произошедшее с мальчишкой было жутким ночным кошмаром, от которого он избавился, стоило попросить прощения?       Джордж перевёл взгляд на линию горизонта, на зеленеющие вдалеке леса, в которых когда-то они с Фредом пропадали в такие же тёплые летние дни. На поля, над которыми на мётлах носились наперегонки. На сад под окнами, где почти никогда не задерживались надолго, даже по наставлению матери. И никогда ведь раньше не приходилось смотреть на него с такого ракурса. Высоко. Сколько здесь? Ярдов двадцать пять? Тридцать?       Его жизнь тоже сон?       Интересно, из всех кошмаров выходы настолько же не очевидные? Сказки ведь всегда чему-то учат.       — Прости меня. — Джордж сильнее сжимает оконные рамы, царапая потрескавшуюся краску, частички которой больно впиваются под ногти.       Жизнь не перестаёт быть кошмаром.

***

      У Фреда дрожали руки, дрожал голос и, кажется, колени. Джордж по ту сторону зеркала стоял почти на самом краю окна, и нужно было как-то реагировать, прежде чем станет слишком поздно.       — Подожди, — всматриваясь в зеркало, Магнус положил ладонь Фреду на плечо, останавливая его руку от прикосновения к зеркалу. Фред собирался даже пусть за шиворот уволочь Джорджа от окна.       — Подождать?! — недоумевал Фред. — Чего?! Что он ещё шаг к краю сделает? Или когда уже вниз лететь будет?       — Если ты каждый раз сам будешь одёргивать его от края, он не научится справляться с этим состоянием самостоятельно. Прислушайся к тому, что он чувствует. Действительно ли хочет умереть?       — Да тут и так понятно! — Фред вскинул руками в сторону зеркала.       — Слушай, что тебе говорят.       — Ага, как же, — Фред снова потянулся к зеркалу.       — Чёрт тебя дери, Фред, я серьёзно! — Магнус замахнулся, чтобы прописать подзатыльник, но Фред увернулся и растерянно уставился на мужчину. Магнус ругался только в крайних случаях.       Фред попытался успокоить рвущую его тревогу, которая явно при помощи нецензурной лексики хотела донести до этого заторможенного тела, что дела складываются пиздец как херово. Но оказалось, послушать Магнуса было самым правильным решением. Кто бы мог подумать.       Потому что стоило абстрагироваться и даже на мгновение прикрыть глаза, чтобы перекрыть мозгу доступ к пугающим образам, Фред ощутил почти ленное спокойствие Джорджа, разбавленное едва ли не детским любопытством к окружающему миру.       И всё это было поразительно противоречиво: побелевшие пальцы, сжимающие деревянные рамы окна, безжизненный взгляд, сверлящий тёмную землю с внушительной высоты, и переступившие ближе к краю босые ноги никак не сочетались с абсолютной незаинтересованностью в смерти. Возможно ли желать смерти без её осознания? Фред надеялся, что Джордж ещё не до такой степени сошёл с ума, чтобы полностью не отдавать отчёта собственным действиям.       Он отдёрнул руку от зеркала, выдохнул по старой привычке и, откинувшись в кресло, прикрыл глаза.       — Я убью его. Манипулятор хренов.

***

      — Джорджи… — Он обернулся тихому голосу за спиной. В дверях стояла мама. В руках она держала поднос, на котором стояла небольшая тарелка супа, а на салфетке лежали пара булочек хлеба с маслом. У Джорджа проснулся аппетит.       — Мам, — Джордж замешкался и хотел сказать, что не стоило ей утруждать себя и тащить на чердак столько еды. Вот только он совершенно забыл, в какой ситуации находился, а значит, и не понимал, как всё выглядело со стороны, — не нужно…       Для Молли же ситуация была донельзя страшной: её сын стоял на самом краю открытого окна, и только лишь одному Мерлину известные силы удерживали этого безумца, чтобы сделать ещё один шаг. Она никогда не задумывалась над тем, что её дети способны покончить с собой. И видеть Джорджа наяву первым в этом списке казалось выше её сил. Не нужно что? Останавливать? Беспокоиться? Молли привыкла, что близнецы всегда просили не беспокоиться за них, но привычки разбиваются вместе с миром. С этим ничего не поделаешь.       — Джордж!       Он вздрогнул и не понял, почему такая желанная тарелка супа оказалась на полу. Почему его больно дёрнули за руку, почему он чуть не упал носом в пол и почему мама кричала и злилась.       — Ты что такое удумал, Джордж?! Зачем ты туда залез?       — Я-я… — Джордж немного заторможено обернулся в сторону окна. И тут-то до него дошло, как все его действия выглядели со стороны. Как банальная попытка суицида. — Мам, всё не так! — начал оправдываться он, — там просто птица, и я…       — Птица, Джордж? Птица?! Ты думаешь, я слепая? — Молли была в ужасе. И реагировала она так, как привыкла реагировать на все неадекватные выходки близнецов.       Оказалось, для того, чтобы привыкнуть к обратному, к тому, что теперь Джорджу не до шуток и веселья, нужно куда больше времени, чем месяц… Один месяц и восемь дней. Молли каждый день знала, сколько времени прошло с той роковой ночи, отнявшей у неё счастливое будущее. С ночи, отнявшей у неё сына и преследующей до сих пор, чтобы забрать и второго. Оказалось, перетерпеть, заглушить и жить не получится. Нужно разгребать весьма печальные последствия. Но всё это будет потом, чуть позже, спустя час, день или два, потому что сейчас Молли была непомерна зла на сына.       — О чём ты только думал, Джордж? Что бы было, если бы я не зашла сейчас? — Как и раньше, от её громкого голоса хотелось спрятаться. На чердаке. Который теперь не казался таким безопасно уютным.       — Ты бы не кричала на меня!       — Нет, милый мой! Я бы кричала, даже если бы ты сиганул из окна!       — Да не собирался я никуда! Спустился бы, да сел обратно!       — Очень сильно сомневаюсь, что, спустившись ты бы смог вообще что-то сделать!       — Ты серьёзно думаешь, что я хотел спрыгнуть? — недоумевал Джордж.       — Да кто же разберёт, что у тебя в голове! — Молли всплеснула руками.       — Ничего! — Джордж стукнул себя по голове и продолжил дубасить в такт словам. — Ни-че-го там нет!       Молли снова захотелось дёрнуть сына за руку. Но он успокоился в тот самый момент, как она наклонилась.       — Ничего, — тише пробубнил Джордж. — Я просто читал. А тут птица… У неё гнездо под черепицей, — он указал в сторону окна, — вот я и полез посмотреть.       Молли осмотрелась. Задержала взгляд на валяющейся книге, посмотрела в окно, где из-под черепичного настила как раз вовремя выпорхнула юркая птичка.       — Джордж, — её голос сделался тише и мягче, — Посмотри мне в глаза, Джордж.       — Не хочу.       — Стыдно, да? — Она упёрла руки в бока и сверлила взглядом затылок сына, который не спешил поднимать на неё взгляд.       — За что? Я не сделал ничего плохого. — Джордж держал себя в руках. Упирался как мог, как умел. Как не привык.       В голове упорно закладывалась ощущение, что сейчас находиться в этом доме нет никакого желания. Слишком много людей. Слишком много вопросов, мыслей и взглядов, по которым Джордж делает может неправильные, но всё же свои, накручивающие его же выводы. Ему кажется, будто его оценивают или даже сравнивают. Осознавать такое тяжело, потому что он живой. Он здесь. Со всей своей неидеальностью и ничтожностью, а об умерших, как правило, помнят только хорошее.       — Или мне должно быть стыдно за то, что я не он?       Во взгляде Джорджа, устремлённом на Молли, было нечто пугающее. Он вроде бы и понимал, что не должен так разговаривать с матерью, не должен огорчать её своими словами и поступками, но не мог контролировать это внутреннее отчаяние, с которым он винил себя во всём случившемся. Отчаяние, которое требовало понимания, любви и тепла. Отчаяние, которое тут же твердило ему, что он не достоин всего этого и не смеет даже желать. Потому что своим постыдным поведением он оскверняет память погибшего брата и поэтому не имеет права оставаться в этом мире после него. Джорджу нужна была поддержка, которую он так боялся получить. Он не знал как себя вести; его не учили, не готовили к такому.       — Да как ты смеешь? — возмутилась она. — Думаешь, мне было бы легче, если бы погиб ты, а не Фред?       Он не раз думал о том, что бы было, поменяйся они с Фредом местами. Что бы было, если бы они погибли вдвоём. И конечно же, что бы было, если бы Фред остался жив.       Да, тебе было бы легче, мама, — так думал Джордж. Так не считала Молли.       — Да какая разница, что я думаю? Почему вдруг все этим заинтересовались? — Джордж был взвинчен. Все его мысли и вопросы не находили ответа, а теперь, казалось, на последнем издыхании он нашёл в себе смелость высказаться. Пусть грубо, но как получалось. — Раньше никто не спрашивал, что я думаю или чего хочу! А теперь столько внимания… Вы хоть представляете, как это выглядит в моих глазах?       — Эй, вы чего тут… — в дверях, застопорившись перед лужей супа, появился Рон.       — Так вот, хотите знать, чего я хочу?       — Джордж, — попытался вмешаться Рон.       — Не лезь, Ронни! — Джордж даже голос повысил.       Рон шокировано перевёл взгляд на маму, но та коротким жестом руки просто велела ему выйти.       — Да нет же! Пусть останется и тоже послушает, — Джордж не унимался, — Кто знает, может завтра я действительно в окно выйду?       — Ч-чего? — Рон снова посмотрел на маму, которая со вздохом прикрыла глаза, массируя переносицу.       — Или вены себе вскрою, м? Я же, чёрт возьми, только об этом и мечтаю! Да я ведь даже и не думал! Понимаете? — Джордж ударил кулаком по полу и внезапно затих, словно в лёгких закончился воздух. Он вздохнул. Размеренно и спокойно втянул носом воздух, выдохнул через рот и поморщился от боли, стоило разжать кулак. — Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Отпустите домой и дайте жить так как получится. Не получится, да и чёрт с ним. Не вам с этим бороться.       — Фреду ты бы то же самое сказал? — парировала Молли.       — Мам, хватит… — сидя на полу, Джордж сжался, подтягивая колени. Агрессия внутри испустила дух, передавая сознание в правление собственного порицания.       Джордж был готов поклясться, что и думать не думал о том, чтобы выйти в окно. Да и вены резать точно не собирался. Всё это страшно и глупо. Но разве же ему кто сейчас поверит? Фред бы мог, но Фред-то мёртв. И дела ему нет до выкрутасов Джорджа.

***

      — Я верю тебе, братец. Ты не хотел, я знаю.       Фред понимал, почему мама так реагирует. Понимал, почему злится. Не понимал только, почему Джордж так самоотверженно закрывается от семьи и копит в себе поглощающее его чувство собственной ничтожности.

***

      По природе своей люди — эгоисты. Если кому-то плохо, он только о том и будет думать, что здесь и сейчас ему одному хуже, чем всем остальным. Немного пессимистичная картина, зато реальная. И касается это всех без исключения: посторонних, друзей… и семьи тоже. Люди не умеют слушать с рождения. Своё состояние абсолютной опустошенности или печали они воспринимают как перманентное и единственно верное, не желая вникать в глубину чувств других.       Единицы из рода человеческого способны вести вдумчивый и спокойный диалог, решая общие проблемы. А шансы, что такими людьми окажутся все ваши близкие, и вовсе стремятся к абсолютному нулю даже в абсолютно идеальной семье. Абсолютно идеальная семья часто живёт в кавычках своих идеалов. Ирония — скучная штука. И шутит обычно с теми, кто в ней ничерта не смыслит. Именно по этой причине бесполезно спорить с теми, кто находится с вами одной лодке, именованной «депрессия». Ведь раскачав её, утонуть рискуют все.       Поэтому в своей «лодке» Джордж никого не желал видеть. Чтобы из-за него не утонул кто-то другой, за кого снова придётся винить себя. В принципе, Джордж был не против состояния эмоциональной ямы, однако у его семьи были другие умозаключения на этот счёт, видимо, куда более правильные. Им со стороны ведь виднее?       Пора было возвращаться домой. Ведь всё постепенно возвращается в привычное русло. Родители дома, Чарли на работе в Румынии, Билл и Флёр уединились в Ракушке, Рон и Джинни готовятся к новому учебному году. И так далее, и так далее. А Джорджу, наверное, пора вернуться к работе. К делу всей их его жизни, в которой почему-то перестал быть виден смысл.

***

      Вернувшись в квартиру, Джордж испытал по-настоящему смешанные чувства. Снова оказаться дома было приятно, волнующе и даже немного… радостно? Да, немного. Всё-таки это место стало для него родным и подсознательно куда более безопасным. И сейчас главной задачей было уберечь от разрушения это самое «подсознательное», чтобы просто иметь возможность спокойно жить в этой квартире. Поэтому Джордж старался особо не смотреть по сторонам, не раздумывать, не ностальгировать и не рассуждать, почему, например, на его кровати валяются кеды Фреда, упаковка кошачьего корма и коробка мятного печенья. Однако некоторые моменты вспоминались вполне отчётливо и в чашке, которую Фред так и оставил на тумбочке утром того дня, в темнеющей непонятной субстанции, походившей скорее на новую форму жизни, узнавались остатки кофе.       Джордж плюхнулся на кровать брата. Провёл рукой по одеялу и втянул носом затхлый пыльный запах, прятавший очень глубоко внутри нечто родное. Больно. Он прикрыл глаза и прикусил кончик языка, подавляя приступ, сводивший скулы судорогой.       — Джордж! — с кухни звала Джинни.       Джордж открыл глаза, сел и сделал аккуратный выдох, чтобы убедиться, что он в состоянии держать себя в руках. Шатко. Тяжело. Будто на плечи ложится тяжесть необдуманных последствий. Может, не нужно было возвращаться? Невыносимо смотреть даже в потолок.       Сломать всю квартиру к чертям собачьим! Перекрасить стены, выкинуть мебель. И планировку изменить. Нельзя. От прошлого камня на камне… нельзя?       Нельзя. Сохранить. — Оставить ли точку между? Оставить всё как есть или поддаться слабости наименьшего сопротивления?       Не трогай, утонешь, — твердила шипящая химера внутри.       Джордж боялся пожалеть притронувшись. И в бездействии тоже.       — Джордж?       Подхватив с тумбочки потемневшую кружку, он направился на кухню.       — Что такое, Джи? — спросил он, как только переступил порог кухни.       — Почему вы не выкинули еду из холодильника? Здесь же… Ох, боже мой, — она захлопнула рот, смешно надув щёки и зажала нос свободной рукой, когда доставала из холодильника пакет какой-то размякшей гадости. — Ужас какой, что это?       — Э-эм, — протянул Джордж и, виновато улыбнулся, пожав плечами, потому что так и не вспомнил, что лежало в том пакете. — Мы не думали, что покинем квартиру так надолго.       — Там лежит ещё что-то, что я не хочу даже трогать. — Джинни захлопнула холодильник.       — Забей. Тебе не нужно здесь убираться. Сам как-нибудь справлюсь. — Он сел за стол и, вытянув руки, растянулся по столешнице. А спустя мгновение чихнул.       — Нет, нужно. Иначе эта дрянь, — она указала на холодильник, — захватит здание целиком. И тебя в придачу.       Джордж усмехнулся.       — Можно я воспользуюсь магией?       — Я же говорю, не нужно, — он отвернулся. Даже пыль казалась здесь родной. — Тем более, мне заняться нечем. Разомнусь что ли.       — Обязательно, — она подошла ближе, тронула брата за плечо, — но позволь помочь. Немного. Холодильник, да пыль. А потом развлекайся сколько хочешь.       — Ладно, — устало согласился он. — Только не трогай комнату, пожалуйста. — Джордж задумался. — И мастерскую. Там я сам.       Джинни понимающе кивнула и ушла в коридор за палочкой.

***

      Джордж, наконец, нашёл в себе силы открыть ту самую дверь, за которую не хватало смелости заглянуть с самого возвращения. В мастерскую.       Иногда, проходя мимо, он останавливался, в упор смотрел на дверную ручку и представлял, сколько счастья можно было бы испытать, если бы за дверью что-то упало или взорвалось, а следом послышались бы недовольные крики Фреда. Но тишина каждый раз разбивала надежды. Как разбивались бы колбы и пробирки. Звонко, с горечью разочарования, удушливого, как дым в носоглотке.       Небольшая комната была залита тусклым светом от окон соседних домов и переливами от серебристого света луны, выглядывающей из-за облаков. От окон тянуло сквозняком. Мастерская до сих пор оставалась последней комнатой, в которой разбитые войной стёкла так и не были восстановлены. Джордж завидовал им. Ведь однажды магия сестры будет способна восстановить всё материальное одним простым «репаро».       Джорджу не хотелось появляться здесь при свете дня. Не столько из-за воспоминаний, сколько из-за представлений о масштабах царившего беспорядка. Казалось, от одних только мыслей, что здесь всё осталось таким как он помнил, руки опускались перед всякими попытками разобрать бардак. Да и нужно ли было?       Нужно. Рано или поздно приходится что-то выкидывать, убирать на дальние полки или в коробки. Сейчас настала очередь вещей Фреда. Слишком рано.       Джордж вытянул перед собой керосиновый светильник, чтобы лучше осветить помещение. По столам и полкам стеллажей валялись различные заготовки будущей продукции, подоконники были заставлены пустыми склянками, а окна, стены и потолок размалёваны разноцветными кляксами. Мастерская всегда была местом исключительно для работы, но оттого не обязана была быть скучной серой комнатой. Потому-то по спонтанному решению в один из дней братья устроили в мастерской личный фестиваль красок.

***

      У соседнего стола что-то зашипело и взорвалось с глухим хлопком, но Джордж даже внимания не обратил. У Фреда постоянно что-то взрывалось и придавать значение каждому случаю шею свернёшь как минимум. Как максимум — лишишься бровей или прядей и так страдающей чёлки.       Фред закашлялся и, отгоняя от лица дым, поспешил вывалиться из-за стола, чтобы открыть окно. На улицу повалил дым странного бледно-зелёного цвета. Фред посмотрел на свои пальцы и с удивлением обнаружил, что они оказались цвета болотной зелени.       — Джо-ордж…       — М-м? — Джордж же что-то старательно писал в толстенной тетради и отвлекаться на близнеца не спешил.       Фред позвал его снова, но в ответ получил всё то же незаинтересованное мычание. Отыскав в своей тумбочке небольшое зеркало, Фред вместо привычных волос и лица увидел в отражении только нечто цвета зелёного мха, краситель из которого он до этого щедро сыпанул в подготавливаемую основу зелья. Он высунул язык — тот тоже оказался зелёным. Чудесно, что сказать.       Он отвлёкся от созерцания «прекрасного» и посмотрел на Джорджа, который по-прежнему не собирался сопереживать ему. Обогнув небольшой общий стол, Фред на цыпочках зашёл брату за спину, намереваясь хорошенько его напугать.              — Что ты задумал? — но Джордж услышал шаги брата прежде, чем тот успел заорать ему в ухо. И Фреду пришлось импровизировать:       — О, нет! — заговорил он не своим голосом на манер драматического спектакля, — Злая колдунья превратила меня в ужасное чудовище! И нет мне более места среди людей! — Склонив голову, Фред опустился перед братом на колени и схватил его за руку.       Джордж отвлёкся от тетради. С лёгкой степенью недоумения в глазах он несколько секунд разглядывал тёмно-зелёные руки близнеца, вцепившегося в его запястье.       — Это что за покемон? — Свободной рукой Джордж коснулся подбородка брата, заставляя того поднять голову и посмотреть в глаза.       — Не сочтите за дерзость мою скромную просьбу помочь, — Фред продолжил свой спектакль и подался ближе к брату. — Ведь только поцелуй прекрасного принца способен развеять чары…       — Иди с отражением своим целуйся, горгулья. — Джордж закатил глаза и отодвинул брата от себя.       — О, горе мне! — Фред осел на пол, закрывая лицо ладонями. — Не быть мне больше человеком!       — Хорош трагедию ломать, она ни в чём не виновата. — Джордж потянулся к углу стола за пузырьком нейтрализатора.       — Э-эх, такой талант пропадает. — Фред перестал кривляться и, поднявшись на ноги, отряхнул джинсы.       — Тебе место скорее в цирке, чем в театре. Тем более, — Джордж развернулся, разглядывая близнеца с ног до головы, — в таком виде как раз на экзотическую зверушку смахиваешь.       — Злой ты, Джордж, — будто обидевшись, Фред отёр рукавом нос, развернулся и, схватив со стеллажа первый попавшийся краситель, швырнул его в Джорджа.       Младший увернулся, но разбившийся рядом о стену пузырёк всё-таки окрасил ему затылок и плечи в лазурный цвет.       — Ты обалдел? Он же немереных денег стоил!       — Что не сделаешь ради любимого брата? — пожал плечами Фред. — Тебя ведь такого бледненького в цирк бы не взяли. А так будем вместе толпу развлекать!       — Да пошёл ты! — Джордж подорвался с места, схватил со своего стола пузырёк, кажется, кадмия красного и кинул в сторону убегающего, но весело смеющегося брата.

***

      Маневрируя между коробками и стопками книг, Джордж обошёл общий стол и добрался до стола брата, на котором пылились разбросанные чертежи и свитки. Слева, у дальнего края стояли весы, горелка и небольшая деревянная подставка, в которой стояли пробирки с образцами самых удачно разработанных зелий. По всему столу валялись инструменты и материалы, а у самой стены скопилось с десяток колб с самыми разными ингредиентами, которые Фред никогда не возвращал на свои места.       Джордж поставил лампу и провёл пальцем по пыльной столешнице, на которой теперь контрастно выбивалась линия. Как черта «до» и «после» она нервировала, привлекала внимание и будто даже кричала Джорджу неясным посланием о кощунстве задуманного.       Либо убрать всё, либо не трогать ничего, — так решил Джордж, забирая со стола пару колб.       Он поставил их на стеллаже, развернул этикетками к себе и аккуратно поправил под одну линию. Тоже самое проделал с остальными.       Собирая чертежи и заметки в единую стопку, Джордж старался как можно меньше вчитываться в записи, но всё-таки от его внимания не ускользнуло, как в сложные формулы и незамысловатые описания гармонично вписывались карикатурные человечки с инициалами «Ф» и «Д» над их головами. У того, что был Джорджем, было почему-то оба уха, причём лопоухие, а у того, что Фред — три соломины вместо волос. От листа к листу смешные персонажи то и дело кривлялись и превращались в странные сущности. Джордж усмехнулся, когда на последней картинке у «Фреда» голова превратилась в кактус, а у его «брата» вырос крокодилий хвост.       «После два дня плевался иголками» — гласила надпись рядом с рисунком, а ниже: «Джорджу повезло больше», и стрелка, указывающая на человечка: «Хвост выглядит куда симпатичнее и безопаснее».       Джордж улыбнулся, аккуратно поправил лист, разгладил мятый уголок и продолжил своё дело. Собрав на столе все инструменты, он огляделся в поисках кожаного пенала для них, которого почему-то рядом не оказалось. Впрочем, Джордж удивляться этому не стал, а просто решил порыться в тумбочке.       В небольших с виду ящиках, казалось, как в Выручай-комнате, можно было найти всё, что угодно: книги, перья, кристаллы, скомканные и чистые листы бумаги, безмерное количество пыли и даже засушенные шкурки амфибий. Не было там только пенала, в который Джорджу уже из принципа хотелось убрать чёртовы железки. Последним оставался самый нижний ящик, который Фред часто держал на замке, а ключ прятал в какое-нибудь укромное место. Однако сейчас ключ оказался на месте, а сам ящик был приоткрыт.              Джордж дёрнул ручку. Внутри что-то зашипело, заискрилось и с глухим хлопком плюнуло в лицо едким дымом, отчего, закашлявшись, Джордж плюхнулся на пол. Запах был мерзкий и тошнотворно… знакомый. Он подорвался с пола, дотянулся до собственного стола и наощупь нашарил небольшое зеркало. Вот только в отражении он ничего не увидел, как ни старался, поэтому пришлось вернуться ближе к лампе. А рассмотрев себя в зеркале, Джордж усмехнулся.       Всё это было в стиле Фреда: подсунуть какую-то дрянь в ящик, чтобы Джордж на неё напоролся. Это всегда было смешно ещё и потому, что после Фред в любом случае получал ответный «подарок». Джордж снова усмехнулся отражению и даже почти рассмеялся, вспоминая что-то мимолётное. Он улыбался до тех пор, пока удушливый ком не сдавил горло, пока из глаз против воли не закапали слёзы. До тех пор, пока новый рваный вдох не сдавил лёгкими неприятно колотящееся рядом сердце. Его тело дрожало, а разум кричал в непроглядную ночную тьму, в которой не спасала даже керосиновая лампа.       Джорджу нечем ответить. А главное — некому.

***

      С тех пор как Джордж вернулся в квартиру, прошёл почти месяц. Казалось, он был самым тяжёлым. Самым болезненным, разбивающим у Фреда привычные установки о сдержанности и равновесии. Его ломало вместе с братом, а сознание постоянно раскалывалось на адекватное и не очень восприятие, в котором невозможно было сосредоточиться на чём-то одном.       Иногда Джордж поражал своей заторможенностью и моральной истощённостью, с которыми мог придумывать для себя самые изощрённые способы самоубийства. Да, теперь он думал об этом с регулярным постоянством. В этих мыслях не было серьёзных намерений, однако все образы невероятно нервировали и пугали. Но не успевал Фред перенервничать, как на следующий же день Джордж находил в себе силы, чтобы вернуться за работу в магазине. Но глаза блекли с каждым днём. Фальшивая улыбка становилась всё более вымученной, и работавший теперь рядом с ним Рон всё чаще обеспокоенно вздыхал, стоило Джорджу запереться в квартире посреди рабочего дня.       Фред чувствовал, что при попытках возвращения к привычной жизни противоречия не просто съедают близнеца, а буквально разъедают его чувством вины за эти самые безобидные попытки. Джордж винил себя; пытался остановить собственную жизнь, чтобы мир вокруг замер и не приносил столько боли своей безразличной скоротечностью и бесконечными напоминаниями, будто время и вправду лечит.       У Фреда не было мысли, что Джордж может не справиться. Нет, мысль, конечно, была, но существовала она всегда в качестве едкого подкола и как нечто иное не воспринималась, ведь ничем не подкреплялась, а потому и казалась чем-то несерьёзным. Когда-то…       — Я не справляюсь, Фред. — Но он снова и снова слышал то, чего от брата не слышал никогда.       Внутри всё жгло и горело. Но только лишь от того, что хотелось влепить брату отрезвляющую оплеуху. И обнять. Потому что Фреду хотелось быть уверенным, что это решило бы все проблемы. Проведя время за гранью жизни, Фред не понимал, что же ещё нужно человеку для того чтобы жить. Зачем усложнять, намеренно взращивая в себе всякое отчаяние, с которым впоследствии нет сил бороться? Люди глупы. Финал каждого предсказуем, да. Но зачем зацикливаться на нём, если путь у каждого свой. Фред хотел увидеть путь брата. Хотел восхищаться им.       Но всё в Джордже было «из-под палки». Про работу можно было даже не заикаться. Ведь чего стоили первые часы после пробуждения — абсолютно впустую потраченное время, которое в понимании Фреда можно было использовать на что-то кроме разглядывания потолка. Время пожирало Джорджа и порой его анабиоз длился днями и ночами, а заканчивался, минуя некую мифическую отметку, в существовании которой Фред был весьма не уверен.       Фред не понимал, как его смерть смогла сделать мертвецом его брата. Он не понимал, как можно настолько безответственно относиться к себе. Джордж почти не ел, не выходил из дома, не общался с друзьями и до безобразного много курил. Иногда до кашля. До того надсадного и пугающего, что естественная смерть близнеца уже не казалась Фреду чем-то из области фантастики.       У Джорджа кончались силы, у Фреда — терпение.       Фред уставал от брата. Он не жалел о своём решении, но прежде не мог и подумать, что внутри жизнерадостного прежде человека могут день за днём копиться одни лишь только негативные эмоции. Джорджа не радовало ничего. Всё больше вещей в доме вызывали в нём не просто секундное замешательство, а по-настоящему неконтролируемые приступы тревоги. А день, безвылазно проведённый в постели, всё чаще можно было назвать удачным, просто потому что он не заканчивался осколками посуды на полу и нечеловеческими воплями, от которых вода в трубах звенела.       Джордж нехотя разговаривал с людьми. Зато мог вести вполне себе осмысленные серьёзные разговоры с тишиной сидя на кухне до тех пор, пока в поставленной напротив кружке Фреда оставалось хоть немного тёплого чая. Всё это Фреда пугало. Все эти тихие разговоры в одиночестве, постепенно пустеющая мастерская и вернувшиеся ночные кошмары.       Потом всё закружилось, как на страшной карусели. Срыв за срывом, и вот Джордж уже даже мало-мальски не вписывается в понятие адекватности. Потом появились врачи, что не дают прогнозов и исписывают десятки бумажек рецептами на препараты, названия которых сто процентов можно найти в руководстве «Как продать душу дьяволу», одноместная палата в больнице Святого Мунго и небо сквозь оконные решётки.       Это невыносимо. Когда дни ломаются, как кости. Пропадают в бесконечности их повторяющиеся образы, ослепляют едва ли таким не значимым фактом существования, необратимости. А ещё этот звук. Будто рядом скулит собака. Изо дня в день, жалобно и действуя на нервы. Рассекает плоть по живому, там, где не лягут бинты, не достанет игла с дозой морфия, где-то внутри, в десятых сотых дюймов пространства между лёгкими и сердцем, где душа закрепила своё право на муки бесплотного, эфемерного. Но неумолимо ноющего.       По началу всё происходящее походило на какой-то ультимативный артхаус, где все пытаются договориться друг с другом, но делают это исключительно при помощи крика и будучи глухими. Потом в жизни Джорджа просматривался сюжет жестокого триллера о «вменяемом» человеке, принудительно помещённом в психиатрическую больницу. Очередь для психологической драмы длиною в несколько сезонов пришла многим позже. Но вся жестокость методов приводила к постепенным результатам: к самоконтролю и неизбежному медикаментозному приглушению восприятия. Джордж постепенно становился бледным не только на лицо, но и на эмоции.       С каждым днём приходилось мириться, как с фактом. С фактом того, что паническая атака — это страшно, что психиатры и психологи — это не стыдно, что убойные медикаменты — чуть лучше, чем алкоголь и сигареты. Пройдя принудительный курс терапии, Джордж постепенно учился жить в состоянии систематического спокойствия, осознанно балансируя на тонкой грани, где с одной стороны хотелось выть, а с другой — иметь право на почти здоровый сон и вменяемое, не обрывочное сознание. Всё это было какой-то игрой на выживание, в которой существовавшие правила менялись день ото дня.       За последние три месяца Фред пережил вместе с братом такое количество по-настоящему сложных моментов, которые и со всей их жизни не припомнить. Но всё же терпением Фред не отличался. Он всё чаще был недоволен поведением близнеца, откровенно ругал его и в пылу злобы грозился оставить его одного, мол, ему это всё надоело.       — Да чёрт бы тебя побрал, Джордж Уизли! — Фред швырнул зеркало в стену и искристым водопадом оно осыпалось на пол. Его трясло. То ли от собственной злости, то ли от безэмоциональности брата. То ли от безэмоциональной злости. И вон оно как.       Услышав за дверью ругань, Ситлин долго думала, прежде чем решилась зайти. Фред иногда донимал её рассказами о Джордже, жаловался на его тоску и безразличие, из-за которых чувствовал гнетущую тревогу. Теперь же Фреду, видать, не понравилась проявленная братом настойчивость.       Серьёзно, этот парень может быть доволен хоть чем-то?       — Не ругайся чертями. Магнус этого не любит.       — Да плевал я… — Фред плюхнулся на стул. — Знаешь, что он сделал? Знаешь?! — Ситлин устало прикрыла глаза и покачала головой.       Они неплохо сдружились за эти три месяца, но иногда у девушки создавалось впечатление, что терпеть Фреда дольше пары часов вредно, если хочешь содержать внутри себя здоровую психику.       — Он выгнал покупателя на улицу! — Ситлин в ответ на крики Фреда лишь вопросительно подняла брови, спрашивая, мол, и что. — И ты бы видела с какой смелостью!       — Какой ужас! — картинно воскликнула Ситлин, всплеснув руками.       — Причём это была девушка и она всего лишь попросила зонт!       — Да как он только посмел!       — Издеваешься надо мной? — Фред недоверчиво сощурил глаза.       — Как и ты над собой. — Она повела плечом, зашла в комнату и села в мягкое кресло напротив Фреда. — Я к тому что, какая тебе разница? Это его дело, в конце концов, кого выгонять из своего магазина, а кого нет.       — Из нашего, — Фред осёкся, — магазина.       — Не привык ещё?       — Нет… — поник Фред.       Происходило подобное не в первый и даже не в десятый раз. Фред периодически, если не сказать часто, оговаривался в сторону их общего с братом имущества, благополучно игнорируя тот факт, что ничего из земного ему больше не принадлежит и что он не на каникулах тут задержался. Всё потому, что по прошествии трёх месяцев собственная смерть уже казалась Фреду чем-то далёким, давно пережитым и оплаканным ещё в первую неделю.       Но привычка связывать себя с прошлыми достижениями осталась и больно била по самолюбию, когда этим самым достижениям пытались определить соседнее с его телом место на кладбище. Магазин Фред считал главным результатом их упорной работы и если бы Джордж помнил об этом, то не стал бы поступать столь жестоко, буквально уничтожая всё на глазах.       А ведь этот идиот просто уверен, что Фред ничего и не видит. Вот бы взглянуть на его рожу, когда тот поймёт, что всё это время Фред наблюдал.       Внутри закопошилась противное беспокойство. Фред чувствовал, что Джордж по ту сторону снова вытворяет какую-то искромётную херню. Но было в этом чувстве что-то скользкое, уверенное, почти бунтарское. Чертовски непривычное.       Фред взглядом побитой собаки посмотрел сначала на осколки зеркала, затем на Ситлин:       — Мне пиздец, да?       Она закатила глаза:       — Скажем так, у Магнуса будет повод избавиться от тебя.       — Щас, — нервно усмехнулся Фред, — Избавится он… Мне вон за этим, — он указал на зеркало, — недоумком присматривать надо. А то коней двинет.       Ситлин на слова Фреда удивлённо вскинула брови:       — Насколько я знаю, Джордж отлично справляется сам. Ты ведь так ни разу и не вмешался?       — Как оказалось, он трусоват.       — Трусоват? — удивилась Ситлин. — Ну знаешь ли. Херовый из тебя хранитель, вот честно.       — Да что ты хочешь от меня?       — Да ничего, — она неопределённо пожала плечами и отвернулась.       Фред молчал какое-то время, глупо рассматривая свои руки и обдумывая её слова. Нет. Джордж не трус, это точно. Переживать такое. Фред бы…       Просто хотел вернуться домой… и не нужно было бы думать кто из них больший трус.       — Не, погоди, что делать-то? — начал беспокоиться он, поглядывая то на осколки, то на девушку. Тревога не отпускала, а Фред не привык в таких случаях «оставлять» Джорджа надолго. — Мне же новое нужно.       — Серьёзно? — удивилась она, — А так и не скажешь.       — Надо просто взять новое, — констатировал Фред.       — Сделать это так, чтобы Магнус не узнал не получится.       — Ну, узнает он, и что? — не понимал Фред, — Там этих зеркал до чёртовой тучи.       Ситлин вздохнула:       — Эти зеркала ценные, потому что забираются из мира живых.       — И что? Вон, — Фред вскинул руку в сторону осколков, — у меня дома их полно. Забирайте хоть все, не думаю, что Джордж расстроится.       — Как ты думаешь, как много людей улыбаются, глядя на себя в зеркало?       — Да откуда мне знать-то, — отмахнулся Фред.       — Хорошо, — она понимающе кивнула. — А как насчёт Джорджа?       Фред задумался. Если честно, зеркал в доме осталось немного. А последний раз Джордж искренне улыбался в мастерской пару месяцев назад, когда сюрприз из ящика тумбочки выкрасил ему лицо в болотный цвет. Правда, спустя минуту он там же и расплакался.       — Короче, к чему ты? — выдавил Фред.       — К тому, что для хранителей годятся только зеркала с заключённой в них позитивной энергией. Счастье, радость, наслаждение или умиротворение.       — Да блять…       — Вот, вот. Очень сильно сомневаюсь, что вокруг него осталось хоть одно светлое отражение.