part11_Настоящее
10 декабря 2023 г., 00:01
Кажется, вот оно — снова подкрадывается беззвучно и тихо, как прирождённый охотник за спиной своей жертвы. Апатия. Сильная, унылая, она поглощает любое, даже самое простое действие в своё липкое тело, полное мёртвого оцепенения, ожидания перед ужасом, которого не наступит. Оно холодит спину, рыщет мурашками по всему телу, дёргает губы в кривую линию; от него леденеют руки и заплетаются ноги, синеют кончики пальцев, будто перепачканные мякотью летней ягоды цвета полуночной синевы. Внутри она творит что-то немыслимое. Сомкнув мощную пасть на шее, сплавляет воедино трахею, позвоночник и мышцы, превращая тело в литое, тяжёлое; под горячим дыханием ломает плечи, перевоплощая гордое нутро в сгорбленный мешок.
Джордж очнулся только на мраморно-белом крыльце банка Гринготтс. Стоя аккурат между двух колонн, он затылком чувствовал, как мешает обходившим его молчаливый и недовольным посетителям.
Время было немного за шесть вечера, когда, оказавшись внутри, Джордж сверил пространственные ощущения с точными показаниям часов над входом; равнодушно поглядывая надломанным вертикальным зрачком на фоне тёмного циферблата замерли две позолоченные стрелки. Секундная описала целый круг, пока Джордж пытался вспомнить, по каким улицам его носило эти два с половиной часа.
Проблем с деньгами у Джорджа не было. И не только потому, что тратить на себя приходилось исключительно мало, обходясь минимумом, но и потому, что в одной из сейфовых ячеек банка лежала неплохая сумма, скопленная близнецами на мистический и однажды, казалось, далёкий «чёрный» день, который когда-то воспринимался откровенной глупостью.
— Мистер Уизли, мы сочувствуем вашей утрате, однако есть дело, касающееся вашего брата и в связи с обстоятельствами требующее вашего, — гоблин коряво запнулся, вопросительно глядя на коллегу, тот согласно кивнул, — вашего участия.
Мерлин, да что же он сделал не так, что даже деньги на скромную жизнь приходится добывать под жалостливый взгляд служащего банка? Ему кажется, что за спиной шепчут осточертевшее «Смотри, тот самый» и тычут пальцем.
Джордж напрягся и хотел уйти, когда гоблин за центральной стойкой попросил его подождать пару минут, а удалившись, вернулся с управляющим. После сказанных слов его отвели в отдельный кабинет, где предоставили к ознакомлению весьма увесистую кипу бумаг.
— Ваш брат мистер Фред Уизли указал вас доверенным лицом в случае непредвиденных обстоятельств.
— Фред?.. — Джордж занервничал, — непредвиденных?
Только увидев в документах имя заявителя, Джордж чертыхнулся и повёл плечами, чувствуя, как на загривке прошибает холодный пот, а сминая один из листков в руке, он будто слышал, как в Антарктике рушатся стены многовековых ледников, потому что холодные капли процарапали вдоль позвоночника.
Документы были на имя Фреда. И ни на его — Джорджа, который возомнил себя Фредом, а того, который приходился почившим братом уже как три месяца.
Вернулось — чувство, что с каждой минутой голова наливается серостью непрошенных мыслей.
Выхватывая обрывки информации с двух, а то и трёх листов за раз, он не мог уловить сути. Где-то речь шла о внушительной сумме в пять сотен галеонов, в третьем пункте на второй странице договора говорилось об условиях и немалой процентной ставке. На последней странице было аккуратно вписано имя Джорджа, ниже свободно красовалась подпись Фреда. Дальше шли помесячные справки, где сумма только увеличивалась.
Фред брал заём у банка? Бред какой-то. Почему же?..
— Почему вы не сообщили? — задушено выдавил из себя Джордж, хватаясь за голову и представляя баснословные штрафные суммы, накопившиеся за столько месяцев.
Гоблины переглянулись. Тот, что был повыше должностью, придвинул Джорджу пачку новых документов и деловито, явно смиряя недовольство, пояснил:
— Мы отправляли вам уведомление почтой.
Джордж проглотил истерический смех, вспоминая, как пару раз выбрасывал в мусорное ведро все терпеливо собираемые Роном письма. В квартире и без этих бумажек мусора было столько, что хватило бы сжечь всё здание. Тогда Джорджа не заботило даже то, что он ненароком мог выкинуть письмо от Чарли — после того, как Артур забрал сына из Румынии, братья больше не общались.
Не понимая последовательности и важности отдельно взятых бумаг, Джордж шуршал листами по столу и бессмысленно рвался читать всё за раз, пока, наконец, в руки ему не попала тонкая папка всего с тремя гербовыми листами: справка о помесячной капитализации банковского вклада, уведомление о закрытии и акт, подтверждающий получение выплаты.
— Я ничего не должен банку? — осторожно поинтересовался Джордж, ещё раз перечитав бумаги. Имя совпадало, адрес сейфовой ячейки тоже. Выглядел он при этом как наивный ребёнок — обманывай, не хочу.
Гоблины стоически выдержали неловкую паузу, в течение которой мысленно обдумывали как бы спереть у незадачливого мага пару золотых монет, скажем, в качестве комиссии или за пользование услугами банка.
— Рекомендации нашего банка будет достаточно, — вежливо пояснил гоблин, обнажив в формальной улыбке острые зубы. Поправив съехавшие по носу очки-половинки, он ткнул перед носом Джорджа когтистым, с узловатыми суставами пальцем. — Вам нужно подписать здесь и два листа ниже. После этого можете распорядиться деньгами по своему усмотрению.
Джордж облегчённо выдохнул, когда оказалось, что нет необходимости ни магазин продавать, ни собственную почку.
Деньги, находящиеся на отдельном от обеспечения магазина счёте, стали сюрпризом. И не сказать, чтобы приятным. Подумать только, пять сотен! Джордж не знал. Ни о пяти сотнях галеонов, что лежали в банке под неплохой процент, ни о том, что Фред, оказывается, думал о будущем. Ни о том, что этого будущего у Фреда не будет. Нынешняя сумма оказалась внушительной, а изначальная равнялась той, которую Джордж как раз-таки около года назад потерял в бесконечных выписках и банковских отчётах. Фред тогда оказался на удивление спокоен; сказал, что очередная бумажка, скорее всего, потерялась в беспорядке на одном из столов.
Последнее время Джордж всё чаще злился на брата за недосказанность или пустоголовие. Сейчас, прежде всего за недосказанность — хер с ним с деньгами, — почему он не удосужился хотя бы предупредить? За ветер в голове бы тоже хотелось, но с каким таким ветром возможна заблаговременная забота о финансах он не знал и выходило всё так, что Фред был куда предусмотрительнее.
Поэтому мир перевернулся?
***
Покидать Министерство магии Адри не спешила. Даже несмотря на всю неприязнь к этому месту часами ранее, она была уверена: стоит ей выйти за пределы кабинета матери, мозг, переставший контролировать фоновую активность, преспокойно даст ей заплутать в огромном незнакомом городе. Вся полученная информация никак не хотела укладываться в голове: ворочалась внутри беспокойной исполинской тушей и, будто врезаясь в стенки черепной коробки, проламывала её изнутри, отдавая в виски тупой ноющей болью, от которой не спасал даже любовно заваренный матерью травяной чай. — Мне нужно идти. — Адри очнулась только в начале десятого. Она сидела в кресле у двери, подогнув ноги под себя, а в руках держала заметно остывшую кружку чая. — Домой, я надеюсь? — Я хочу поговорить с ним. — Милая, подожди до завтра. — Миссис Хавер закрыла книгу, решив, что на сегодня её работа окончена. Тем более велик был риск того, что дочь и впрямь решит навестить Уизли, — по имени называть её нового знакомого Линда не решалась — и чёрт знает во что вляпается не на месте, так по пути. — Не вежливо с такими расспросами заявляться на ночь глядя. — Не вежливо врать, — насупилась Адри, ища под креслом вторую туфлю. — В любом случае, — настаивала Линда, — время позднее. Пойдём домой. Папа, наверное, беспокоится за нас. Адри вздохнула. Мама была права. Даже если она что-то и узнала, всё это совершенно не её ума дело. Они знакомы от силы две недели, виделись пару раз, и Фред — или Джордж? — не обязан оправдываться перед чужим человеком. Мотивы здесь явно глубоко личные, может даже нездоровые. Во что верить, конечно же, не хотелось. — Пойдём.***
Джордж смутно понимал, — и был удивлен — как добрался до дома. Кажется, иногда он приваливался спиной к тёмным, сырым после дождя стенам и отлипал, только когда от холода начинало ломить кости. На улице сегодня к вечеру резко похолодало; тело била крупная дрожь, а заледеневшие пальцы, сжимающие папку с документами, казалось, могут рассыпаться, если попробовать ими пошевелить. Чёртовы бумажки были в правой руке, чёртовы ключи от такой же чёртовой чёрной лестницы — в непослушной левой. Наверное, поэтому они постоянно падали под ноги, во влажную темноту серых каменных ступеней. Джордж не хотел подниматься через магазин, беспокоить Рона и рассказывать, что за документы притащил. Но выхода не было: последний раз выпав из окоченевших пальцев, ключ провалился в узкую щель между ступенями. А может и нет, в ночи не разобрать. Джордж запрокинул голову, выдохнул в темноту облако густого белёсого пара. Устал. Хотел сесть на ступени, передохнуть, но вовремя понял, что потом не найдёт сил подняться, и вышел из переулка на главную улицу. Даже в приглушенной подсветке витрины первого этажа кажутся завораживающими и манящими к себе: яркие рамы пленяют взгляд, заставляя забыть о царящей вокруг суете, чтобы бездумно погрузиться в атмосферу веселья. Таким, наверное, казался Джордж со стороны для случайных прохожих: нелепый мальчишка, что, завороженно глядя на пёстрый магазин, забыл о каких-то важных делах. И как только документы не потерял, растяпа? Но всё это было для того, чтобы подгадать момент. Рон добросовестно работал внутри. С приклеенной улыбкой он рассчитал покупателя, забравшего последнее из всего ассортимента волшебное перо; кажется, парень был по-настоящему рад — может, даже копил не один месяц. Бережно прижимая покупку к себе и сияя улыбкой, он шагнул из дверей окрылённый и не заметил серую тень хозяина магазина, прячущуюся между оконными проёмами. Несмотря на пробирающий до костей холод и подкатывающий ужас, Джордж тепло улыбнулся: магазин всё ещё был способен вселять то, для чего был создан — радость. Рон обеспокоенно посмотрел на часы, на улицу, на мерцающий фонарями, освещённый клеточками света других витрин переулок. Уходя утром, Джордж заверил: «Скоро вернусь» и исчез на весь день, заставляя теперь понервничать. Не было причин думать о плохом, но, как это обычно бывает, подобные мысли, как назойливая мошкара. Все прошедшие три, а то и четыре часа Рон ни раз одёргивал себя от бездумного метания по городу в поисках брата — не маленькой тот, чтобы в переделки попадать; но одно дело — неприятности, совсем другое — нестабильное состояние. И Рон подумывал о чём угодно, начиная от новостей о теле неизвестного утопленника в Темзе до опознания в городском морге трупа бродяги, найденного в подворотне. Последний раз посмотрев на часы, Рон хлопнул ладонью по столешнице кассовой стойки, словно давая себе сигнал к началу действий: пройтись хотя бы по переулку, а там видно будет. Может, всё куда более прозаично, и брата засосало в один из баров Лютного. Однако, сунувшись на склад за курткой, он всё же засомневался: Джордж не обязан отчитываться о своих планах и тем более не обязан являться домой в девять вечера — более того, было только начало девятого. За спиной хлопнула входная дверь, послышались торопливые шаги и бег по лестнице — будто специально поджидали момента. — Джордж! — крикнул Рон, опережая своё появление. Глухой топот по лестнице не прекратился, и нечеткий силуэт брата Рон разглядел, только когда тот был уже у двери коридора, ведущего в квартиру. — Всё нормально. — Дверь за ним холодно захлопнулась. — Чёрт! — выругался Рон, кидая куртку на высокий стул. Тот опасно качнулся на двух ножках, куртка сползла на пол. Почему Рон злился, он не понимал. Джорджа страшно мутит уже дома. После забега, от голода, волнения, холода и чёрт знает ещё чего. Папку с документами он бросает где-то в коридоре, просто роняет, будто и нет её вовсе, и, загнанно дыша, идёт на кухню. Подтаскивая стул к кухонным ящикам и придерживаясь за шкафчик, Джордж встаёт на столешницу прямо в обуви и нетерпеливо шарит в поисках бутылки виски, которую припрятал подальше от бдительной и вечно беспокоящейся за него семьи. Нужно согреться и успокоиться, какой бы невозможной не казалась последняя из двух задач. Фред жесток — Джордж всегда знал это, но не догадывался, что эта жестокость останется с ним навсегда. Его брат, оказывается, тот ещё садист. Что это — как не садизм, заботливые посылки из прошлого на счастливое и безбедное будущее? Вклады и сбережения ради светлой цели — мечты об открытии второго магазина, которой они так грезили. Каким таким образом ещё год назад Фред умудрялся думать о том, что будет с ними ровно через сраных двенадцать месяцев? Может, у него ещё тайник под паркетом в кладовой и свинка-копилка?! Думать о будущем… Чёрт! Как такое возможно, чтобы человек, живущий одним днём, мог думать о будущем? Это не Фред! Это заботливые родители, педантичный Перси, прагматичный Билл, но никак не Фред. А что сам Джордж делал в это время, что не заметил настораживающих мелочей? Суетился? Суетился, как мышь в клетке. Мышь, которую оставили один на один с огромным рыжим диким котом. Джорджа передёрнуло. И он вспомнил, что должен был покормить кота, ошивающегося около магазина. Тот рыжий и наглый. Своими ярко-зелёными глазами он всегда неотрывно следит за Джорджем, когда тот кладёт еду в маленькую миску на ступеньках у чёрного входа. Животное не даётся в руки, почти не приближается, опасливо наблюдая из-за угла, но всегда возвращается. Бутылку Джордж так и не нашёл. То ли почудилось, что была, то ли дело рук семейных, за что он вовсе и не злился. Не до того было — паника росла с каждой секундой, обрушивая страх перед потерей самообладания или, того хуже, сознания. Не спускаясь на пол, Джордж сел на столешницу, подтянул колени, упёрся в них горячим лбом, старался дышать ровно, без надрыва. Больше упрямиться сил не было. Он привалился плечом к стене, надеясь, что хотя бы не рухнет на пол. За спиной что-то сдвинулось, шурша, повалились на пол упаковки. Не звон даже — грохот — и чудом не разбившийся стакан покатился по деревянным доскам, цокая своими ребристыми боками, волоча за звуком стекла — цок-цок-цок-цок — подкатывающую тошноту. Земля сыпалась из-под пальцев, летела на гладкую деревяшку. Тук. Тук-тук. Он что-то кричал. Не слышал себя, своих слов, знал, что напрасно срывает горло, и всё равно кричал. Был так зол или даже ненавидел …кого? Джордж схватился за голову, пытаясь закрыть ладонями уши, но так или иначе, слышал этот умертвляющий шум. Цок. Ненавижу… Цок. Ненавижу. Тук. Ненавижу! Тук. Он что-то кричал. — Хватит, — прошептал он в колени и сжался ещё сильнее, — Прошу, прекрати. Словно внемля мольбе, стакан остановился. Всего на мгновение Джорджу показалось, что мир подумал сжалиться над ним, мгновение, которое покатилось обратно в бездну со звуком накатывающего безумия. Просто встать, — загнанно думал Джордж, — и подобрать стакан. Просто встать …и подобрать стакан. Просто встать и подобрать стакан! Исключительное исступление, не иначе, — всё что чувствовал Джордж, пока дурманящий ужас превращал горячую кровь в ядовитый осмий, и был готов поклясться, что реальность подмешивает в себя галлюцинации или мутные обрывки непрошенных воспоминаний. — Ро-о-он! — заорал Джордж что было сил, — Рон, пожалуйста! По-прежнему сомневаясь в адекватном восприятии реальности, Джордж боялся, что с его возвращения прошло куда больше времени, чем десять минут, и младший брат, закрыв магазин, уже спешит домой, постепенно ускоряя шаг, чтобы поскорее оказаться за пределами квартала. Джордж поднимает голову. Как от тугой плети, полоснувшей лопатки, расправляет плечи, замирает, вслушиваясь. Тишина ломается где-то далеко — не внутри — тремя этажами ниже беззубой пастью хлопает входная дверь, заставляя задрожать стылые в рамах стёкла. Ещё бы минуту! Но быстрые шаги по лестнице вверх открывают второе дыхание, Джордж почти падает с тумбы в надежде на призрачное спасение, спотыкается о стакан, тот бьётся о ножку стола, не разбивается и снова катится, загоняя в четыре стены страха. Цок-цок-цок-цок. Мутный осколок воспоминания, будто на живую, вгрызается в мягкую поверхность мозга, причиняя нестерпимую боль. Ноги подкашиваются, Джорджа кидает на пол, он снова сжимается, скулит в ладони, силясь заглушить в своей голове назойливое ощущение рассыпавшейся в памяти реальности. Руки пахнут землёй. Той самой, — особенной — запах которой Джордж запомнит навсегда. Землёй, принявшей на упокоение тело его брата. Землёй, в которой хоронили Фреда. — Джордж? — Рон появляется рядом, словно из воздуха. Джордж вздрагивает, поднимает голову, смотрит сквозь пальцы, явно сомневаясь. Младший брат видится куда более реальным, чем ощущение и запах влажной земли в руках, и Джордж решается поверить. Рон же не решается действовать дальше. Самому в такие моменты жутко страшно. Признаться честно, Рон ненавидел квартиру Фреда и Джорджа. То ли из-за зависти, то ли из-за неудобства и городского шума. Ему нравилось жить в Норе. Он привык к деревне, где на много миль вокруг ни души, а самыми громкими звуками были летняя гроза и причитания мамы. Квартира же близнецов была оплотом издевательства над спокойствием, храмом поклонения хаосу, где тишиной не просто пренебрегали, а ежеминутно приносили в жертву во имя анархии. Со смертью Фреда долгожданная тишина в этой квартире стала опасным кошмаром, тонким, как весенний лёд. Страх и въедливый табачный смрад — за это Рон возненавидел её ещё больше. Лишний раз появляться здесь не было никакого желания, да и Джордж уже не отличался бывалым гостеприимством. Все случаи, когда Рону приходилось бывать здесь, имели под собой исключительно негативные причины. — Джордж, — глаза у того беспокойно бегают по пространству вокруг, — Джорджи, — Рон осторожно приближается, фокусируя внимание брата на себе, — Я рядом, братец. Слышишь меня? — и только после того, как тот коротко кивает, кладёт руку на плечо, — Я с тобой. — Усыпи меня, — едва различимо. — Что?.. — в понимании Рона, брат не понимает, о чём просит. Но Джорджу эта идея кажется самой адекватной; он плохо спал сегодня и сильно перенервничал, ему просто нужно отдохнуть и уснуть настолько быстро, насколько это возможно. К чёрту таблетки и мучительное ожидание, всего одно заклинание подарит ему желаемое. — Палочка с собой? — Конечно, — подтверждая свои слова, Рон достаёт её из внутреннего кармана куртки на изготовку, будто перед боем с пожирателями. По глазам Джордж видит, что с видимым врагом Рон бы сейчас столкнулся куда охотнее, но выбирать не приходится. — Давай, — торопит он, тряхнув брата за руку. Но Рон медлит: — Ты взял с меня обещание, помнишь? Ах, это, — Рон, оказывается, помнит, и Джордж усмехается — никакой магии. Джордж и правда взял с младшего брата обещание: ни при каких обстоятельствах не применять на нём магию. Как бы ни было плохо и тяжело. Это было ещё в тот период, когда Джордж надеялся на случайную смерть, а разволшебное спасение не входило в его планы. Своих мотивов он, конечно же, не объяснил, но обещаний набрал с запасом с каждого члена семьи. — Всего один раз, Рон. — Нет, погоди, — Рон отстраняется, — Я чётко помню условия, которые ты под страхом смертной казни заставил меня выучить. — Ты издеваешься? Даже я не помню! — Я не удивлён почему-то, — сквозь зубы цедит Рон. — Я освобождаю тебя от этого идиотского обещания, — безысходно чётко проговаривает Джордж, будто связывают их не просто слова, а самый настоящий нерушимый обет. Рон хмурится, но Джордж улыбается из последних сил и добавляет: — Правда. Пожалуйста, Рон. Мне нужно поспать. Не просто поспать. Всё что угодно: оглушающее, забвение или обморок. Просто безобидное «поспать» звучит не так страшно, как «забыться к чертям собачьим, потому что крышу в панике сносит». — Встать сможешь? — Джордж не понимает, к чему вопрос. — На полу будешь спать? Или предлагаешь мне твоё сопящее тело до кровати тащить? Давай без этого. Будь добр, упрости мне задачу и пожалей спину. Рон поднялся, протянул брату руку, помогая встать. Не без труда Джордж всё же поднялся на ноги, поморщился от неприятной боли, прострелившей колено — старая, полученная ещё во времена юношеской бравады, квиддичная травма неприветливо дала о себе знать именно сейчас. Джордж часто забывал о ней, но, бывало, колено ныло, не всегда и не под погоду, но тут уж не обессудьте, а биться коленями об пол — идея хреновая сама по себе. — Тебе не нужно оставаться, — заверил Джордж уже в комнате, растекаясь на собственной кровати. Он лениво стянул кроссовки и куртку, дальше раздеваться не стал, а, разворошив покрывало, забрался под одеяло, надеясь, наконец, согреться. Рон в это время осматривал комнату. — Возвращайся сразу домой. Мама будет волноваться. — Она всегда волнуется, Джордж. — Да знаю я, — огрызнулся Джордж. — Вот и не становись ещё одним поводом для её беспокойства. Рон обошёл комнату — маленькую, едва ли больше той, что близнецы занимали в старом доме — с единственным окном, упирающимся в крыши соседних домов. Кроватей в комнате по-прежнему было две. Рон задумчиво остановился между ними, с тоской засмотрелся на колдографию на тумбочке. Узнал её. Когда-то гордость, теперь пытка; одна из страниц еженедельной газеты, где маленькая статейка, в которой журналист скромно осветил открытие Волшебных Вредилок, да ещё и с колдокарточкой. Столько радости. А сейчас к чему всё это? Навряд ли Джордж боится забыть, как выглядел Фред, тут уж захочешь — нифига не получится. — Я не имел ввиду тебя. Джордж был уверен — именно его — и недовольно фыркнул. — Я не ночевал дома уже несколько недель, — тихо сознаётся Рон и садится на край кровати. Джордж подтягивает ноги, а Рон, предвидя вопрос, что немым непониманием пока что плещется в обеспокоенном взгляде, продолжает, — Сначала жил у Гермионы. Она разрешила занять гостевую комнату в их доме, пока уезжала искать родителей. Потом я, конечно, вернулся домой, но сейчас живу у Гарри. — Почему ты не сказал? — Ну сказал бы, и что? — усмехнулся Рон. — Ну, я бы… — Что? — нетерпеливо перебивает он. Джордж молчит. — Что «ты бы»? — Отдал бы тебе вторую комнату. — Ты уверен, что именно это ты и хотел сказать? Рон не любил, когда врали. Ещё больше не любил, когда врали прямо в глаза. Джордж не врал. Но и правды не говорил. Вся семья прекрасно видела его ревностное отношение к хрупким остаткам прошлого, которое противоречиво уживалось со сказочным похуизмом к судьбе магазина. Грань эта была вполне чёткой и ясной, и вопросов не оставляла. — Я-я не знаю, как бы поступил месяц или полтора назад, но я бы точно не отправил тебя на улицу или слоняться по друзьям. — Ну, то есть предложил бы склад в качестве «комнаты»? — Ты перегибаешь. — А ты херню несёшь! — уже откровенно злился Рон, — Ты никого не пускаешь сюда, хранишь вещи и ведёшь себя так, будто Фред был только твоим братом! Думаешь, я поверю, что ты позволил бы мне жить здесь? Ты превратил эту квартиру в склеп или …пыльный музей, того и гляди, сам скоро в чучело превратишься. — Ты ненавидишь меня? — уже не в мыслях задаётся вопросом Джордж, глядя брату прямо в глаза. — Возможно ли, что все вы меня ненавидите? Рон цепенеет. Кажется, хотевший сказать что-то ещё, он закрывает рот и проглатывает невысказанное в укромную глубину горящих лёгких. Джордж невероятно пугает. — Конечно же нет, — и он предельно честен. — А Фреда?.. — Ч-что? — Ты ненавидишь его? Злишься? Это было почти за гранью. Джорджа тянуло туда, где он боялся оказаться. Такие вопросы только усугубляли ситуацию, и он не понимал, почему задаёт их, почему вслух и Рону. Неужели разговор с Адри так зацепил его? — Какой твой самый страшный секрет, Фред? — Я не Фред. Поэтому они ненавидят меня? — травил себя Джордж, посчитав ответ брата за формальность. — Я злюсь на себя. — Рон сглатывает, ведёт плечом и кладёт ладонь на колено, чтобы успокоить накатившую дрожь. — Не хочется лишний раз говорить об …этом, но каждый раз, там, дома, я изводил себя вопросом «что же я сделал не так?», — он вздохнул, вспоминая, как тревожился всякий раз поднимаясь на этаж комнаты близнецов, — Выворачивает от осознания, что это была всего лишь сотая или даже тысячная вероятность, но вот мы здесь, а внутри всё превращается в узел… — …в один живой и болезненный узел. — Джордж выдохнул, будто давно ждал этого схожего с братом чувства, обретшего оболочку в словах. — Поэтому я не понимаю, как ты можешь жить здесь один, — хмуро подмечает Рон. — Не понимаю, как я вообще могу ещё жить… Рон долго смотрел брату в глаза. Внимательно, вдумчиво. Джордж выглядел странно, будто в адеквате держался из последних сил; он ведь даже не сопротивлялся нападкам брата, уверовавшего в безнаказанность за собственные грубые слова. — Когда ты так говоришь, мне становится страшно. Джордж закрывает глаза. Страшно. Всегда; по утрам, в предрассветные часы; днём, когда жизнь бурлящим потоком проносится мимо; вечером, в уродливой темноте огромной — для него одного — квартиры. — Почему ты вернулся сюда? — Здесь мой дом, — меланхолично пояснил Джордж, продолжая разглядывать отливающую красным темноту. — Но ведь там тоже. — Здесь я чувствую себя лучше. — Как будто он рядом? Скулы обретают чёткое очертание, напрягаются мышцы, хмурится лоб и брови. Как бы не старался, молил или просил, но Джордж не ощущал присутствия Фреда ни в одном из уголков здания, словно вся эта потусторонняя ересь и правда — ересь, а разговоры о том, что человек жив, пока мы помним о нём — чушь собачья. — Это… — …эгоистично? — Тебе это нравится? — невпопад резко спрашивает Рон. — О чём ты? — Заканчивать фразы. Может быть, да, а может и нет. Джордж никогда не задумывался об эмоциональной окраске этого действия. То, что привычно и по наитию происходило в прошлом, ненавязчиво вернулось, всего лишь изменив собеседника. Джордж пожал плечами, отвёл равнодушный взгляд в сторону окна и больше ничего не сказал. — Ну что? — Рон крутанул палочку между пальцев. — Передумал? — Нет. Просто побудь здесь ещё немного. Всё же одиночество убивало его, и простое присутствие брата рядом ощутимо успокаивало. Джордж всегда чётко понимал, что есть спокойствие, а что безразличие к происходящему и ему было странно чувствовать спокойствие напополам с тревогой, которая рвала наружу изо всех сил, прокладывая себе путь сквозь стойкое желание от неё избавиться. Он старался думать о чём-то отстранённом, но мысли, в конечном счёте, возвращались к одной беспокоящей его теме. — Рон… — тихо позвал Джордж после недолгого молчания. — Чего? — Я чего-то не помню? В стенах этой квартиры Рон будто всегда ждал именно этого вопроса, и будто подсознательно готовился к нему каждый раз оказываясь в такой ситуации как сегодня. Избирательная амнезия Джорджа была похожа на одну из вредилок с механизмом непредсказуемого срабатывания — чёрт знает, когда рванёт и насколько сильно. А что рванёт в любом случае, Рон не сомневался. Как только семья поняла, что подробности случившегося на похоронах остались для Джорджа в области тёмного участка памяти, с ним боялись даже разговаривать. Медики тогда сказали, что потеря памяти — часть психологической травмы, появившейся в результате предшествующего ей события, как внутренний блок или бессознательная защита рассудка. Джорджа пытались оградить от …чего-то эфемерного и непонятного, от сильных эмоций и излишней вовлечённости, а тема смерти стала почти табуирована, пусть даже он и помнил, кого им пришлось потерять. — А сам как думаешь? — А сам я не хочу об этом думать. — Я не знаю, Джордж, — соврал Рон, да так, что на лице его не дрогнул ни единый мускул. — Я не могу заглянуть тебе в голову и сказать «нет, смотри-ка, здесь всё хорошо, а вот тут явно провал». Значит, догадки — правда, значит, холодные образы и ощущения из прошлого обязательно вернутся. — Понятно, — смирился Джордж. — Что ж, давай закончим на сегодня. И, если хочешь, можешь остаться здесь. Кровать напротив в твоём распоряжении. — Спасибо, но сегодня я лучше вернусь домой. — Джордж в ответ сдержано поджал губы, то ли улыбаясь, то ли сожалея о том, что сумел испортить отношения почти со всеми. Так просто — взять и решиться навестить родителей. Простая задача, для которой нужны сознательность и желание. Джордж не хотел брать на себя ответственность за чувства, которые люди испытывают при виде него, а поэтому сознательно не желал для них большего разочарования. — Последняя просьба, — Джордж плотнее закутался в одеяло, поёрзал головой на подушке, — На кухне стакан на полу. Подними, пожалуйста. У Рона была решимость как минимум, — как максимум не было внешности погибшего брата — где, как и откуда она бралась младшим братом, Джорджа не интересовало. Это сложно, долго и требовало много сил, которых сегодняшним вечером Джордж в себе отыскать не смог. Он пообещал себе наведаться и к родителям, и к Биллу, и обязательно связаться с Чарли; такими были его мысли перед тем, как Рон наложил на брата сонное заклинание, и как это обычно бывает, таким мыслям суждено забыться по утру, оставшись в тени минувшего дня, как и всё, что осталось в прошлом. Рон остался в пугающей тишине квартиры почти на полчаса; посидел рядом с братом, выполнил его просьбу и заодно прибрал раскиданные на кухне вещи, долго сомневался, стоя в дверях, стоит ли уходить. Боролся с тяжелым чувством, погасив лампу на тумбе и закрывая входную дверь магазина. Рвался вернуться, оказавшись за пределами антитрансгрессионного барьера переулка и даже появившись на крыльце родительского дома. Свет горел только на первом этаже, окна этажей выше впитали в себя тёмное ночное небо. Дом казался Рону пустым, внутри было тихо, но с кухни пахло чем-то вкусным, а мама с отцом были рады его видеть.
