I can't save us

      Если бы Джорджа спросили, откуда у него бутылка виски, он бы ответил, что не помнит. Если бы спросили, откуда у него шестизарядный револьвер, он бы ответил, что не знает. И вообще, пусть даже он всё помнит и знает, хули прикопались? Не ваше собачье дело. Ночь, занявшая второе место в списке «самых худших ночей в жизни» не обязана иметь свою хронологию событий. Она вообще не обязана существовать. Просто так сложились обстоятельства и день неудачный, что всё вернуло самые страшные воспоминания.              Джордж всё вспомнил.              Проснувшись едва ли не меньше, чем через два часа после наложенного Роном заклятия, Джордж не мог унять дрожь, одолевшую тело. Весь прожитый во сне кошмар оказался явью его прошлого, которому он не способен был противостоять. В комнате царила кромешная чернота, в глазах стояли слёзы, в груди — будто тишина. Переняв на себя работу сердца, в голове колотила мерзкая тяжесть, что по ощущениям вбивала в основание черепа раскалённую кочергу.              Джордж сидел на кровати, в онемевших пальцах сжимал одеяло и не чувствовал собственного тела. В нём осталось лишь воспоминание одного единственного дня, пропитанного ужасом и горем. «Ненавижу тебя, Фред!» — всё, что осталось вместо тела, вместо разума и здравомыслия. Он целиком был поглощён словами-призраками, что в невменяемом бреду кричал на похоронах. Казалось, он сам есть та ненависть и боль, чистая негативная энергия, завладевшая сознанием, не оставившая от прежнего Джорджа Уизли ни кусочка. Ведь он таким никогда не был. Он себя таким не знал и теперь боялся.              Страх перед самим собой одолевал постепенно, подчиняя сначала разум, затем тело.              Воздуха не хватало. Духота квартиры казалась губительной и невыносимой, от неё тяжелело в лёгких, давило в горле беззвучным криком, теряющемся в неглубоких складках тонкого одеяла.       — Это неправда, — оправдывался Джордж в пустой квартире.       В противовес духоте, одолевшей голову и лёгкие, Джордж чувствует болезненный озноб. Судорога ломает ноги, как заведённый часовой механизм выкручивает суставы и, не сдерживаясь, вгрызается в сердце — удар, два — в ушах звенит неосознанно скинутая с тумбы лампа. Следом падает колдография с Фредом, и Джордж приходит в себя на полу, когда окровавленными пальцами пытается собрать замысловатый паззл разбитой колдорамки. Он еле дышит, давится неестественно глухим всхлипом и вытирает руки о джинсы, оставляя на тёмной ткани почти чёрные пятна.              Безумие, не иначе, выбираться в таком состоянии из дома. Но Джордж уже не мог находиться там, где всё напоминало ему о брате, а значит, и о том дне, когда пришлось проститься, а он не смог и своим поступком превратил себя в постыдное подобие человека. Ему было стыдно, мерзко от самого себя, и это чувство хотелось утопить, пусть не в Темзе, но хотя бы на дне стакана.              О том, что стоило, наверное, остаться дома, выпить с десяток всевозможных таблеток и забыться сном, Джордж подумал только когда вливал в себя третий стакан виски в каком-то скучном магловском баре, где, он знал, по ночам наливали всем, кому не лень, лишь бы были деньги. И на один золотой галлеон, шустро спрятанный барменом в карман, Джордж мог пить до самого утра.              Внутренности плавились, заливаемые алкоголем и чувством ненависти к себе, когда примерно через час бармен этого заведения смотрел на него уже с нескрываемой тревогой:             — Может, хватит? — не к месту беспокоится бармен, парень лет тридцати с забитыми по самые плечи руками.       — Не хватает? — хмурится Джордж. Бармен молчит, полируя стакан для виски. Джордж роется во внутреннем кармане куртки и кладёт на стойку новую монету, — Не жадничай.              Парень вздыхает, откладывает стакан и полотенце и, забрав вторую монету, просто ставит перед Джорджем начатую на треть бутылку и уходит в дальний конец бара к новому посетителю.              Когда в бутылке остаётся уже половина, Джорджа начинает ощутимо мутить. Шея не держит головы, в глазах мерцает подсветка бара. Джордж клюёт носом и в какой-то момент кладёт голову на барную стойку, подложив руки для удобства. Всего на пару секунд.              — Эй, вы двое!              Джордж резко открывает глаза, чувствует, как из внешнего кармана куртки выскальзывает чужая рука, потому что свои-то до сих пор под головой.              — Отошли от него. Вам здесь ловить нечего.       — Да ты чего, чувак? Мы друга своего забрать пришли, — совсем рядом, за спиной, ехидно.       — По-хорошему не понимаете, значит? — что-то щёлкнуло. Джордж повернул голову, чтобы разглядеть происходящее. — Пошли вон, я сказал, — бармен пригрозил револьвером.              Те, что за спиной не ответили. Кто-то втянул носом воздух, харкнули на пол, да и пошли на выход по своим делам.              — Шёл бы ты домой, — вздохнул бармен, откладывая револьвер на полку за спиной. Джордж выпрямился, скупо потянулся, потёр глаза, рассматривая багрово-зелёные всполохи.       — Занятная вещица, — заинтересованно кидает он, пропустив заботливую реплику, — Продашь? — и вытаскивает из кармана ещё с десяток монет.       

      ***

             Мало бы кто поверил, но Джордж отлично представлял себе, что такое магловское огнестрельное оружие. Любознательность — не порок, и, изучая в прошлом магловскую литературу, он умудрился найти эту тему познавательной. Тогда исключительно для расширения кругозора, теперь — любопытства личного пользования ради, воспользовался подвернувшейся практикой.              Дома по-прежнему невыносимо. Вернувшись, Джордж оседает на кухне. Запуганный собственными мыслями, он не включает свет, оставляя в тени всякую тварь, поджидающую с порцией непрошенных воспоминаний. И так тошно.              На самом деле это оказалось страшно: смотреть на дешёвую бутылку, на револьвер в своих руках и осознавать, что жизнь во всю прыть несёт тебя к финишной черте так стремительно, что дух захватывает, а ты не в силах сопротивляться и только потворствуешь всему этому безумию. И не на кого переложить ответственность. Нет рядом никого, кто вложил в твои руки этот набор начинающего самоубийцы.              Рукоять револьвера в ладони как влитая, даже палец уверенно и чётко дотягивается до курка — Джордж испытывает странное удовольствие от слияния перфекционизма и пьяного угара. Он ведёт ладонью по холодной стали ствола, на секунду прикасается губами, обдумывая. Под пальцами клацает защёлка, открывая барабан. Даже в темноте позолоченный торец каждой из шести пуль отражается в потемневшем взгляде. Маленькие цилиндрики падают на стол — один, три, пять — катятся по столешнице, какие-то падают на пол. Один остаётся на месте. Трещоткой урчит раскрученный барабан, встав вплотную к спусковому механизму.              Джордж вскидывает руку, целится в пустую стену — скучно — ведёт до холодильника, выше, до цветочного горшка, в котором несколько месяцев как завяла беладонна.              — Бах, — холостой щелчок и будто отдача от слов ломает пальцы. Джордж кривится, кладёт пистолет на стол и наливает треть стакана виски, делает глоток и со скучающим видом раскручивает револьвер на манер рулетки.       Неужели это и вправду он? И там, на похоронах, тоже он? Кричать о ненависти так слепо и отчаянно. Больше походило на импульсивного Фреда. А вдруг, он и есть Фред? Что, если на самом деле погиб Джордж, а сам он — в смысле Фред — настолько сошёл с ума, что мнит себя Джорджем, убеждая всех вокруг, что погиб Фред? Тогда, представившись Адри Фредом, он не врал, а на мгновение вспомнил, кем является на самом деле?              Дикость какая-то, не иначе.              Сталь шоркает по столешнице; постепенно теряя обороты, револьвер замирает, обращённый рукоятью к новому владельцу. И если бы здесь, как у монеты — орёл и решка, Джордж бы решил, что ему не свезло, и обязательно бы отправился спать, оставив задумку на исполнение кому другому. Но Джорджу обращённая к нему рукоять казалась приглашением, протянутой рукой помощи, обещающей избавление от любого мучения.              Но, потянувшись за револьвером, Джордж цепенеет, не преодолев последней пары дюймов.              «Что скажут родители?»       «Как братья и Джинни будут смотреть на него, лежащего в гробу?»       «Не будут. Потому что голова будет раскурочена, как раздавленная слива, а таких только под замком хоронят.» — ехидничает что-то внутри.       «И тоже кто-нибудь будет кричать как ненавидят?»              Вопросы, ставшие в голове Джорджа отсветом здравомыслия, совести и страха, не давали покоя. В них не было смысла, как и во всём, что происходило. Не было смысла винить себя за поступки, совершённые в прошлом, ведь невозможно ничего исправить. Можно только извиниться, но не исправить. Извиниться перед мамой и папой, для которых Джордж не мог выдумать хуже горя, чем потерять сына. А как же потерять ещё одного? Извиниться перед Джинни, которой пришлось быть сильнее старшего брата, нянчиться и защищать. Хватит ли у неё сил справиться снова? Извиниться перед братьями, теми, на глазах у которых Фред погиб, и перед теми, которых Джордж сам не смог поддержать в трудную минуту. Кто из них будет винить себя на этот раз?              В голове явно боролись какие-то силы — ангел и демон? Или просыпалась шиза.       В надежде вытянуть мысли из головы, Джордж потянул волосы на висках. Те, что топорщились слева были неприятно сухими и колючими словно солома — чужими.       

      ***

             — Ты действительно этого хочешь? — Джинни спрашивала не первый раз.              Конец июня. На улице то жара, то ливень. В квартире старшего брата всегда одинаково душно. Джинни открыла на кухне окно, вдохнула свежий — конечно, не такой как дома — воздух.              Неделю назад Джордж заговорил о том, что несмотря на отсутствие галлюцинаций, он всё равно продолжает видеть Фреда, ведь собственные отражения преследуют его повсеместно. Это, кажется, уже не влияет на его состояние, но мешает сосредоточиться. Джордж старался терпеть. И не обращать внимания тоже старался. Но ни к чему хорошему это не привело, а беспричинные слёзы уже порядком поднадоели, поэтому он обратился к сестре со скромной, хоть и немного странной просьбой. Терпеливо выслушав брата, она хотела было использовать магию, но Джордж решительно остановил её и попросил обойтись исключительно магловскими методами.              — Так что? Уверен? — со всей серьёзностью.              Потому что ещё шаг и исправить последствия спешно придуманного решения проблемы можно будет не скоро. Она не пыталась его отговорить, только лишь постоянно спрашивала, сомневаясь, что идея действительно удачная. Руки у неё были в перчатках, шуршащих и пластиковых. Джордж же не издавал ни звука. Старательно замешивая в небольшой миске постепенно темнеющую краску для волос, Джинни внимательно смотрела на старшего брата, который сидел на стуле посередине кухни, выглядел немного поникшим и, кажется, пропустил её вопрос мимо ушей.              — Уверен, — очнулся Джордж.              Джинни вздохнула, придавая себе сил, готовилась защищать идею брата — мама с папой не обрадуются. Она поставила миску на стол рядом, а руку с кистью поднесла почти вплотную к огненно-рыжим волосам над левым ухом брата. Замешкалась на мгновение, рассматривая изуродованную заклятием кожу, но всё же решительно мазнула краску по пряди волос, что держала в другой руке. Джордж вздрогнул, но продолжил сидеть тихо, только кулаки на коленях сжимал так, что костяшки белели.              Джинни мазнула снова. Снова. И снова. Ей самой её движения казались до жути механическими, бездушными, с желанием поскорее закончить это безобразие. Она не понимала идеи Джорджа. Что он будет делать, если это не поможет? Ляжет под хирургический нож? Абсурд.       Она думала только об этом. Немного злилась и мысленно ругала брата. Но только до того самого момента, как в глубине медного тепла не заметила пряди, лоснящиеся холодным серебром у самых корней. Вся злость испарилась, сменившись сожалением. Она и не подозревала, что родители не единственные, у кого появилась седина. За Джорджа стало страшно. За родителей она беспокоилась всегда, почти на автомате, как полагается сознательному и ответственному ребёнку. Но вот Джордж — другое дело. Она не привыкла переживать за близнецов так, будто от недогляда зависят их жизни. Нет, конечно, её всегда беспокоили их выходки. Она переживала за их здоровье, но всё это было таким шуточным и несерьёзным. Прямо как сами близнецы. За вывернутые конечности хотелось стукнуть, за внезапные метаморфозы внешности — восхититься достижением, не задумываясь о том, что эксперименты могут стать опасны для жизни. Начавшаяся война всё изменила, закончившись, — разрушила ещё больше.              — Принеси зеркало, — попросил внезапно Джордж, когда сестра взялась за пряди чёлки.              Джинни молча сняла перчатки, вышла из кухни, а вернулась с небольшим зеркалом. Она встала напротив брата и попыталась поймать его отражение, но Джордж перехватил зеркало из рук сестры. Он присмотрелся к левой стороне волос, что была грязного, почти чёрного цвета, затем отвёл зеркало в сторону, рассматривая себя только справа. Снова слева. Справа.              Так внимательно разглядывая себя в зеркале впервые за прошедшие два месяца, Джордж не понимал, что же хотел отыскать. Себя? Или Фреда? Если бы его отсутствующему взгляду можно было придать хоть немного осмысленности и жизни, Джордж определённо увидел бы их обоих. Может быть, даже засомневался ненадолго. Но отражение оставалось непоколебимо мёртвым.              Когда холодная серебряная гладь исказилась рябью, Джинни невольно подумала о выбросе магии, но, оказывается, у Джорджа просто дрожали руки, потому что он до хруста пластиковой рамки сжимал зеркало в руке.              — Я не могу, — в бессилии выдохнул он, опуская голову, — не хочу. Джи, прости. И дело не в нём… Прости, — последнее слово утонуло с воздухом в глотке.       — Перестань, Джордж. — Она присела рядом, мягко коснулась плеч, попыталась заглянуть в глаза, но брат упрямо опускал голову всё ниже к коленям. — Я всё понимаю.              И почему его сестра столь проницательна? Когда успела научиться? Кто научил её этому заботливому тону?              — Пойдём. Смоем это безобразие.              Джинни никогда не отказывала Джорджу в его странных просьбах, старалась максимально понять, чем руководствовался её брат, принимая то или иное решение. Она, наконец, видела его самим собой. Без притворства и Фреда. Со всей той болью, которая выворачивала наизнанку и дробила в мясо любые мысли. Его мотало из стороны в сторону от отчаяния, и Джордж не знал, что с этим делать, к кому идти и у кого просить помощи.       

      ***

             Кошмары перестают быть кошмарами, когда становятся неотличимы от реальности. С тех пор они становятся подлинной сущностью, частью мышления, жизни, ежедневной рутины, к которой привыкаешь по мере течения дней. В них не находишь страха и боли, теряешь себя и забываешь пытку агонии. Адаптируешься, свыкаешься. Забываясь, ты теряешь бдительность и ломаешься, когда накрывает снова.              У Джорджа немеет рука, и он понимает, что слишком сильно сжимает пальцы на точёных гранях невысокого стакана, где на самом дне осталась капля виски. Стоило ослабить хватку, бледные костяшки налились красными пятнами, набухли синеватые вены, закололо кончики пальцев, и Джордж почти не почувствовал прохладной тяжести вернувшегося в ладонь оружия.              Зачем он всё это затеял? Повеселиться? Это ведь чертовски весело: вжимать в собственный череп ствол револьвера и убеждать себя в том, что это весело и нихуя, блять, не страшно!              Страшно появиться перед родителями, осознавая, почему они так на тебя смотрят, сжимать рукоять крепче — весело.              — Если ты сделаешь это, мы оба исчезнем.              Как странно. Голоса раньше не беспокоили его.              Джордж оторвал взгляд от виски на дне стакана, попытался моргнуть, рассеивая перед высохшими глазами мыльные пятна, но на пару секунд просто зажмурился. Голова гудела, будто он несколько раз крепко приложился об стол. Где-то под солнечным сплетением скручивало внутренности от количества влитого алкоголя. Самочувствие было премерзкое, как-то самое горчащее пойло, оставшееся, однако, парой дюймов на дне бутылки.              Надо допивать да ложиться, пока он в состоянии мыслить хотя бы по направлению к собственной кровати. Окно и револьвер — не выход.              Джордж разлепил глаза, потянулся к стакану, рассеянно окидывая кухню в поисках выхода. Нужно сейчас запомнить в какую сторону двигаться, а то бывали случаи, когда в темноте Джордж терялся. Выход оставался там же, где и всегда — прямо по курсу — несмотря на то, что ближе было всё-таки окно.              — Что… — полными ужаса глазами Джордж уставился на мыльное потустороннее существо, что стояло перед ним посреди кухни. — Нет. — Джордж неосознанно мотает головой. — Не бывает, — и даже усмехается, вглядываясь в до боли знакомое лицо. — Такого не бывает.              Существо молчит, оглядывается по сторонам, ловит взгляд Джорджа, застывая полупрозрачным камнем.              — Чёрт, — Джордж морщится, швыряет на стол пистолет, который сжимал всё это время, будто пытаясь врастить под кожу. — Чёрт, — с недоверием смотрит на стакан виски по правую руку, — Чё-ёрт, — зло тянет, откидывается на спинку стула и, запрокидывая голову, задумывается о том, что не стоило покупать настолько дешёвый виски.              Голове жарко, перед глазами плывёт даже однотонный потолок. Последняя бутылка так неудачно оказалась бутылкой палёнки и последней в его жизни. Жутко обидно. А ещё до жути смешно — умереть вот так: выдумываешь, планируешь, откладываешь, а в один прекрасный момент тебе просто не оставляют шанса. Джордж улыбается и, пару раз качнувшись на стуле, запрокидывает голову ещё сильнее. Он всматривается в размытые разноцветные огоньки в окне, медленно вдыхает через нос, выдыхает.              — Джордж… — голос чужой и, кажется, звенит из того самого стакана с подозрительной жидкостью.              Джордж вздрагивает — его знобит как в лихорадке, но в помещении душно и нечем дышать. Он сжимает кулаки, мысленно прощается с этим миром и плюёт на адекватность мышления и рациональность собственных действий.       Сопровождая своё движение неестественным рыком, Джордж резко выпрямился, рывком схватил со стола стакан и швырнул его в призрака:       — Проваливай! — кричит он, — Оставь меня в покое!              Существо резко дёрнулось, словно попытавшись прикрыть голову рукой, но стакан пролетел сквозь и со звоном разбился о стену, искрами рассыпая по полу осколки.              — Галюнов мне не хватало, идиот, — цедит сквозь зубы, прижимая ко лбу холодную ладонь. Жарко.              Джорджа ведёт, и он снова откидывается на спинку стула, чувствует, как за солнечным сплетением тлеют органы в плену алкоголя. Голова становится тяжёлой. Джорджу не хватает воздуха — пространства — потолка и четырёх стен становится мало, чтобы просто спокойно умереть. Ему хочется на улицу, желательно в холод, без куртки и босиком, в бескрайние поля около родительского дома, чтобы лицом во влажную свежую траву и пальцами в сырую землю, как под собственную кожу. Как в тот самый день? Или на просторное побережье под колючие ветра, чтобы вокруг только шум прибоя, а страх оседает солёной коростой на нёбе.              Трансгрессировать в таком состоянии у Джорджа не получится, а выбираться за город пятничным вечером — хуже самоубийства в маленькой квартирке. Он сам лишил себя выбора.       Загибаясь от боли в груди, Джордж тянется за пистолетом на столе, цепляет тот пальцами, неуверенно берётся за рукоять. Играться было куда проще, чем осознавать, что выкрасить собственными мозгами стены кухни ему придётся только ради того, чтобы не подохнуть в муках, чувствуя, как разлагается желудок.              Пошатываясь, Джордж встаёт из-за стола и делает шаг в сторону окна. Он роняет стул, когда пытается удержать равновесие, потому что обе ноги почему-то левые. Дальше идёт неуверенно, точно по краю, будто чувствует свои последние пять шагов. Створки окна распахивает резко и, будто изголодавшись, вдыхает полной грудью, стараясь не замечать тошноты. Отступает на шаг. Приставляет пистолет к виску.              — Остановись.       — Может отвернёшься хотя бы? — Джордж шумно тянет носом воздух, — Мерлин, и что я творю…       — Дошло-таки?       — …разговариваю с собственными галлюцинациями, — отвечает Джордж сам себе.       — Я не галлюцинация, Джорджи.       — Ага. Это ты моему психиатру расскажи.       — Ты ходишь к психиатру? — голос ни то удивлённый, ни то ехидный. Да, Фред действительно бы так отреагировал.       — Да, я хожу к психиатру!              Джордж резко разворачивается, злится за непонимание, отнимает руку с пистолетом от головы, очерчивает полукруг, проводя невидимую линию, словно защищаясь от нечисти, поселившейся на его кухне. Нет, в его голове. Он бросает взгляд в сторону призрака, который теперь стоит около стола — совсем близко.              — Не приближайся! — Джордж отступает на шаг, но натыкается на подоконник. Вскидывает пистолет, направляя на призрака. — Не смей ко мне приближаться.       — Джордж, я хочу помочь.              Фред пытается казаться спокойным. Мыслями о том, как он вообще смог появиться дома, голову старается не забивать — не до того, честно. Он силится совладать с дрожью в голосе и руках, чтобы сломя голову не кинуться на Джорджа, не заорать на того, не попытаться ударить, чтобы привести в чувство. Старается не провоцировать лишнего конфликта в ситуации, когда каждое неверное движение может стать роковым. Страх, паника, безумное отчаяние — так чётко видны Фреду в глазах брата, что ему самому от себя становится тошно.              — Не нужна мне твоя помощь! — Джордж переступил с ноги на ногу, для уверенности добавил вторую руку к той, в которой держал пистолет. — Ещё и сдохнуть спокойно не дашь. Почему ты постоянно лезешь? — каждое слово даётся ему невероятно тяжело; дышать трудно, кричать ещё тяжелее, — Жизнь мне попортил, так ещё и смерть хочешь испоганить?       — Джордж, я здесь, чтобы просто помочь тебе. — Фред делает шаг, медленно тянет руку в сторону брата. — Ты…       — Чёрт тебя дери! Я сказал тебе не приближаться!              В следующее мгновение у Джорджа заложило уши от внезапного звука, разрезавшего пространство маленькой кухонки на «до» и «после» осознанием — «всё по-настоящему». И стоит только захотеть, в секунду звон в ушах можно оборвать так же легко. Он выстрелил. Руки теперь дрожали пуще прежнего, но разум стал чист — отдача от выстрела волной прошлась по телу, отрезвляя, вселила странный восторг перед сложным изобретение маглов, стоило призраку напротив действительно отступить.              Фред даже зажмурился, когда пуля разорвала внешнюю оболочку его «тела», нарушая целостность. Всего на секунду ему показалось, что он чувствует боль, скользнувшую тенью былой жизни. Всего на секунду в нём поселилась надежда. Но стоило бросить шокированный взгляд на собственное невредимое плечо, а после на стену позади с зиявшей в ней дырой, наваждение обернулось безысходностью. Ему не вернуться…              — Ты слишком далеко зашёл, Джордж!              Фред делает резкий, необдуманный шаг. На этот раз уверенно. Со злостью и нетерпением, пытается схватить брата за руку, в которой тот держит пистолет, но Джордж уворачивается, вжимается спиной в оконные стёкла, которые угрожающе трещат в деревянной раме. Одной рукой Джордж хватается за край подоконника — вывалиться сегодня из окна собственной квартиры не входило в его планы. Для этого на улице уж слишком мерзкая погода.              — Стой тебе говорят! — снова кричит Джордж, тычет пистолетом и бросает испуганный взгляд в сторону выхода с кухни. Хочет бежать.              Признаться, такая ситуация возникает далеко не в первый раз, но сейчас Джордж действительно напуган. Вот уж шоковая терапия. Галлюцинации не пугали его раньше: Фред ему являлся только в кошмарах, вёл себя мирно, да и в целом чаще был мёртв и не пытался строить из себя дружелюбное приведение, желающее искренне помочь в вопросах жизни или смерти. Джордж пришёл к неутешительному выводу: он определённо сходит с ума. Что же, в таком случае, начавшийся пиздец стоит обрубить в зародыше, пока его снова не припрятали в лечебницу. В этот раз притвориться вменяемый у него вряд ли получится.              Джордж в отчаянии приставляет пистолет к виску. Но какой в этом смысл? Галлюцинация — порождение его сознания, а он помнит, что патронов в револьвере не осталось — идти ва-банк — пугать себя тем, чего не существует.              — Ты в своём уме?! — Фред, кажется, вне себя, но не спешит делать резких движений. — Убери пистолет, Джордж! — плавно подаётся ближе, чтобы в нужную секунду оказаться рядом.              Но, даже будучи потусторонним духом, что на самом деле он может противопоставить высокоскоростной пуле, посягающей на жизнь его глупого брата.              — Я выстрелю!       — Джордж, ты дурак? Убери пистолет!       — Дураки те, кто решил, что присылать тебя сюда — чертовски смешно!       — Т-ты веришь мне? — аккуратно спрашивает Фред.       — Какая разница, во что я верю?! Какая разница?! Как будто в вере всё дело!              Фред не может прочитать ни единой эмоции на лице брата, но голос у того неприятно ломается до сухого хрипа, Джордж опускает голову, но пистолет упрямо держит у виска, не оставляя Фреду даже крошечной возможности для манёвра.              — Я не верил, — на выдохе, — Каждый божий день я не верил в его смерть. И куда это меня привело?              Фреду неприятно режет слух — Джордж говорит о нём так, будто его здесь нет. Значит, действительно не верит. Да и с чего бы, собственно? Фред ничего такого не сделал, чтобы добиться от брата понимания. А что, если у него не получится? Если Джордж окажется настолько невменяем, что у Фред не успеет достучаться. В таком случае Джордж тоже станет таким, как Фред? Если верить хотя бы одной из религий — нет.              — Это больно? — с лица Джорджа пропадает былой страх, он становится пугающие спокойным.       — Что? — не понимает Фред.       — Умирать, что же ещё, Фред.              У Фреда перехватывает дыхание, которого нет. Скручивает узлом желудок, который атрофирован — он не чувствует. Но чувствует Джордж, а Фред за него. Чувствует слабость, которая маленькими иглами кусает кончики пальцев, наверное потому, что у Джорджа немеет рука сжимать рукоять револьвера так долго. Чувствует осколками ранящий ужас, который пульсирует во всём теле.              — Не надо, — Фред мотает головой, смотря брату в глаза.       — Освободи меня, пожалуйста, — чуть дрогнув зрачками молит Джордж.       — Почему ты так упрямо пытаешься разозлить меня?! — кричит Фред во весь голос. Джордж вздрагивает и на мгновение верит любым самым невероятным обстоятельствам происходящего.              — Джордж! — их прерывает голос из вне. И он почти слышит, как звонко треснула связь с мистическим духом. — Джордж, где ты?!       — Адри, — одними губами.       — Джордж!              Он концентрирует взгляд за плечом призрака, на зияющей чёрным страхом тьме коридора, где хлопнула входная дверь, где её живое присутствие способно изгнать нечисть.              Адриана появляется в дверном проёме почти молниеносно, каблуки её туфель шкрябают паркет, а пальцы рук цепляются за дверной косяк. Она почти падает. Выглядит страшно неуклюже и взволнованно. Частота её дыхания пугает, но, увидев Джорджа с пистолетом у виска, она вдыхает горчащий воздух полной грудью и моментально забывает, что, преодолев за десять секунд шесть лестничных пролётов, у неё совершенно нет сил кричать.              — Твою мать, Джордж, ты что творишь?!              Ей нужно куда больше времени и целых пять шагов, чтобы преодолеть расстояние между ними, но она решительна и пугающе зла. А ещё живая. Джордж понимает это, когда Адри вырывает пистолет у него из рук и бьёт звонкую пощёчину, след от которой горит убедительно горячо — отрезвляет. В ушах снова режет ультразвук, а к горлу подступает ком. И он благодарен ей за эти ощущения. А ещё благодарен за крепкие объятия, противоречиво аккуратное поглаживание по спине, свежий аромат жасмина, тонущий в срезе коротких пепельных волос и смелость, с которой она не побоялась остановить его.