За углами в замке Гардог

      Отчего-то этой зимней ночью не спалось, и без конца Рейнард плутал по коридорам башни подобно призраку. То и дело оказываясь рядом с дверью Кирсы. Казалось, что он нужен ей. Прямо сейчас, но зайти в покои к двенадцатилетней девушке он не мог. Она уже вышла из того возраста, когда он ещё мог сослаться на то, что ей снился кошмар и что он просто хотел её успокоить. Да и сам он стал двадцатичетырёхлетним мужчиной. Более зрелым. И Гардог понимал, что это уже прокладывает свои стены в их общении, что ему следует быть осторожнее, что по-хорошему лучше уйти к себе и не томить себя под дверью племянницы. Тем не менее, парень не уходил, беспокойство мучило. Не появлялось представления, почему девочке сейчас нехорошо. Но он надеялся, что хотя бы незримое присутствие каким-то образом ей помогает. Рейнард потёр переносицу, потом с силой сжал виски и отошёл от двери к окну. Светила луна, полная. Белая с голубым, таинственным отливом. Сверху алые крыши нижних этажей, большой центральной части казались смазанными. Ночь ранней зимы вокруг застыла — кое-где внизу виднелась сверкающая изморось. И мужчина прижался лбом к холодному стеклу, вспоминая последние месяцы.       Много возни с сынишкой брата, эти хлопоты поглотили родителей. Но они не выглядели недовольными, наоборот, они с большим удовольствием и осознанностью возились с крошечным Фланном. Который, к счастью, тянулся именно к ним двоим, а не к какому-то иному кровному родственнику. Рейнарду казалось, что те наконец получают то, что он ненароком отнял у них с Кирсой. А она… продолжала тянуться к нему. И мужчина давал ей всё, что ей требовалось. Поддержку, опеку, внимание. Даже научил стрелять из лука, когда та попросила, хоть это занятие не совсем одобрил уже и Реджинальд. Что служило одной из красных линий — дальше маркграф не заходил, хоть девочка и выказала не только интерес к стрельбе и владению ножом, но и расположенность. У неё это получалось неплохо. Постепенно её отец начинал готовить к девичеству. И Рейнард, стоя в ночи, прикинул, что, возможно, догадывается, что прямо сейчас происходит за дверью. У девочки очертилась грудь, придавая силуэту женского подобия и особой… чистоты. А за этим следовали прочие перемены тела. Искушающие, манящие, будоражащие. Однако сейчас ему делалось больно. Очень больно.       Это всё отдаляло её в каком-то смысле, в ином приближало, но… заставляло страдать. Она прямо сейчас корчилась от боли внизу живота, а тот, кто всегда был близок к ней, не мог даже утешить словами, принести ей отвар, избавить от этой боли. Потому что она становилась девушкой, которая должна понимать разницу во внимании. Мужчина тоскливо обернулся на закрытую, издевательски молчащую дверь. Подошёл к ней почти что против воли, приложил лоб к деревянной, гладкой поверхности, беззвучно поскрёб пальцами. Понимал, что ничего не должен делать, чтобы не привлечь излишнее внимание. Но как же сердце рвалось к ней! Хоть грызи это препятствие. Он закрыл глаза, медленно вдохнул, чтобы не растерять самообладания. Ведь ждал же этот день в каком-то смысле. Дождался этого перехода. Остаётся немного лет, и девушка расцветёт, будет готова для него.       Внизу живота без всякого предупреждения напряглось, будя первобытный инстинкт. Рейнард застыл. Неужели его тянет к подростку? Неужели он настолько теряет себя? А потом он принюхался, и собственная магия шевельнулась. Серые глаза расширились от изумления, и он уставился сквозь дверь. Такого… не могло быть. Ещё и это. Запах Ксары перешёл к дочери. И та теперь его выделяла, проходя своё становление. Это уже было слишком для этой ночи. Мужчину разрывало от ощущений. От похоти он легко отмахнулся, его занимало совсем другое. А если у Кирсы проблемы сейчас? Если магическая причуда требует отдельного внимания, знаний? Маркграф понимал, что об этом он должен сообщить брату, а лучше пойти и поднять Ксару, чтобы та помогла дочери. Но… те не поймут, если он скажет, что ему не спалось и что он просто случайно, ну абсолютно случайно унюхал у двери дурман сладострастия. Это уж точно нельзя будет списать на случайность. Что он мог сделать? Закусив губу чуть ли не до крови, Рейнард направился в покои брата. Постучал, дождался когда тот выглянет. Не сказал ни слова о Кирсе, но сказал, что ему на душе тревожно и что-то беспокоит, словно в замке что-то не так. Они вдвоём проверили спящую Ксару и Фланна, и рыщущий удерживал внешнее спокойствие, хотя хотелось брата за шкирку тащить к дочери.       Благо до неё они дошли сразу после. И тогда-то опытный в делах запаха Редижнальд почуял его, стоило только приоткрыть дверь. Кирса не спала, а корчилась на кровати, сжавшись в клубок. Её отец, охнув, ругнулся от шока, но быстро пришёл в себя и направил младшего Гардога за женой. Что тот и исполнил в скорости. А дальше, понимая, что будет лишь приковывать к себе внимание, спустился вниз к тому, кто мог его понять. Гантрам мирно спал и на требовательный стук вышел не очень довольным. Впрочем, увидев не более радостного воспитанника, немного встряхнулся и запустил его к себе. Пока разжигал свечи, Рейнард тяжело сел возле ещё тёплого камина и зарылся пальцами в огненные пряди. — Кирса обладает магическим запахом, — бесцветно проговорил он, и наставник застыл, не донеся свечу к канделябру. — Как Ксара.       Гантрам помолчал, пожевав губы, а потом поморщился, вернулся к свечам. Вскоре комнатку озарил хоть какой-то свет, и наставник выудил флягу с наливкой. Задумчиво поболтал, и ни один не спешил прерывать молчание. Спустя пару глотков старший изрёк: — Самое дрянное в этом том, что Реджинальд и Ксара могут заподозрить тебя в том, что ты не любишь её, — он протянул флягу маркграфу, — а в том, что это банальная похоть. Больная тема для них. — Я знаю, — просипел Рейнард, смотря прямо перед собой, пустым взглядом, на ощупь нашёл протянутое.       Слуга сел рядом. Сказать больше было нечего, и они просто переживали это открытие вдвоём. Огоньки свеч тускло мерцали, подёргивались, а за окном продолжала светить полная луна. Безучастная и холодящая.       Парень медленно цедил алкоголь, переваривая потрясение, а Гантрам несколько раз похлопал его по плечу, убеждающие прошептал: — Всё будет нормально, Ардо, — он по-отечески прижал воспитанника к себе. — Если Кирса с такой особенностью, то никто, кроме тебя, такого терпеливого, ей и не подойдёт. Сам знаешь. Такие обычно заканчивают в борделе или же превращаются в игрушки в клетках. — Я ни за что не допущу такого, — ответил Рейнард, сжав зубы. — Ни за что. — Ну вот, останется убедить в этом твоего брата, — усмехнулся Гантрам. — Хотя готов поспорить, он увидит в тебе призрак Рассела. Ты такой же буйный порой. — Но я не отец, — поморщился парень, отстранился и сделал ещё один глоток наливки. — Я не он. — Все это знают. И Реджинальд это знает, но эмоции, Ардо, — мужчина прижал руку к сердцу. — Очень глубоко. Так что, когда придёт день, помни о ране своего брата и не скалься в ответ.       Маркграф кивнул и закрыл глаза. Тяжело. Как же ему тяжело. Они посидели вдвоём ещё долгое время, и алкоголь не очень ударил в голову. Помог чуть убавить все эти горькие чувства. Потом Рейнард решил, что лучше ему направиться спать.       Хотя хотелось сесть на коня и просто мчать. Гнать, пока животное не издохнет под ним, а потом бежать. Бежать, пока ноги не откажут ему, и он не начнёт задыхаться. Но всё, что он мог себе позволить, это изнуряющий подъём по винтовым лестницам. Добрёл до своего покоя, обнаружив, что если совсем расслабиться, то тело начнёт пошатывать. Счёл, что это к лучшему. Он просто ляжет и уснёт, отсекая себя от мира мыслей, здравомыслия, от мира порочных чувств и жалящих эмоций. Сквозь окна по-прежнему светила равнодушная луна, и мужчина с раздражением задёрнул шторы. Не хотел ничего видеть, не хотел, чтобы кто-либо его видел. Хотел отречься от этого мира, где ему уготовали такой скользкий путь. Как же он устал за все эти года. На кровать он просто повалился, стараясь не двигаться лишний раз. Постепенно голову покидали мысли, но сон упрямо не шёл. Он просто пялился в стенку. Покрывало ощущалось мягким, но каким-то неудобным. Поэтому Рейнард с досадой отшвырнул его, где-то на подкорке понимая, что будь в нём побольше бодрости да поменьше сдержанности — уже бы громил комнату. Но это было бы безумием. Поэтому он продолжал мёртво лежать.       Так прошло, кажется, долго. Забвение. Тяжёлое, гнетущее, словно бы весь замок давил ему на грудь. В дверь аккуратно постучали. Очень тихо, робко. Изнывающее сердце пропустило удар, забилось сильнее. Ну зачем она пришла? Рейнард молчал — лучше будет прогнать её сейчас. Но снова тихий стук. Владелец комнаты поморщился. Разве он хоть когда-то не отзывался, когда она приходила за помощью? Мужчина встал, пошатываясь, прошёл к двери, где выдержал несколько вздохов, собрался и открыл. В полумраке Кирсу было практически не углядеть, словно на пороге стояла тень, а не человек. — Рейнард, — простонала девушка, глотая слёзы. — Мне больно. Можно я посижу у тебя? — Разве мама с папой ничего не сделали? — сдержанно спросил парень, скрывая волнение и реакцию на её запах. — Не помогли?       Он присел и поддел пальцами её подбородок, чтобы лучше разглядеть лицо в лунных отсветах коридора. Одетая в ночную, длинную рубашку, с завязанной шалью на поясе, что могла скрывать пятна на ткани. Одной рукой она держалась за низ живота, сутулилась. Веки покраснели от слёз, а глаза смотрели тоскливо.       Маркграф не удержался и стёр большим пальцем солёную дорожку у века. Вряд ли она вспомнит об этом — ей откровенно плохо, тяжёлое дыхание с хрипами. — Они принесли мне отвар и велели не выходить из комнаты, — посетовала девочка, а потом робко шагнула вперёд. — Но мне это не помогает. Больно. А ты всегда знаешь, что делать.       Что ему с ней делать — он не ведал. Хмель ослаблял его выдержку, открывая запаху больше власти, да и сам факт. Она пришла к нему. Она, зная, что с ней, пришла к нему. Дяде, взрослому мужчине. Потому что чувствовала — с ним станет легче. Рейнард закрыл глаза, утаивая опасный блеск. Чёрт, она даже не спросила о том, как он узнал, что у неё были родители, и том, откуда он знает, что с ней творится. Настолько её тянуло к нему, настолько она не сомневалась в нём. — Ладно, заходи, — Гардог пропустил её вперёд и плотно закрыл дверь, они остались во мраке. — Тебе надо попробовать расслабиться. Иди приляг. — Но… — Кирса помялась, виновато выдохнула, — я могу запачкать твою кровать. — Это ерунда, — отмахнулся маркграф и по звукам определил, что девочка послушалась его.       Едва ли он мог помочь ей сейчас. Но она просила его. Поэтому он пошёл следом, полагаясь на интуицию. Лёг рядом с ней так, чтобы ничем излишним ниже пояса её не потревожить, положил широкую и горячую ладонь ей на низ живота. Просто крепкое прикосновение. Без поглаживания или ласкания. Начал рассказывать ей о всяких диковинках, что встречал в своих поездах, о лошадях, о том, что обязательно вывезет её в магический лес и познакомит с настоящим лесничим Гуидо.       Говорил обо всём, а его голос мерно лился в темноте, тепло его руки, а может, и его силы, его любви передавалось её телу. И скоро дыхание Кирсы из вымученного сделалось расслабленным, глубоким — боль отступала. Успокаивался и сам Рейнард. В голову пробились мысли о том, как он будет объяснять кровь на своём постельном, как лучше это уладить без подозрения. Внезапно все прежние тревоги показались нормальными, сносными. Он справится со всем ради неё. А девушка уже начинала засыпать. — Я отнесу тебя в твою комнату, когда твой сон станет крепче, — шепнул мужчина, пока сознание не покинуло племянницу. — И не стоит кому-либо говорить, что ты ко мне приходила. Пусть это будет нашей тайной, хорошо? — Хорошо, — слабо кивнула девушка, — я тоже так думаю. Они расстроятся. Но… спасибо, Рейнард.       Она уснула через десять минут. Маркграф выждал ещё какое-то время, прежде чем тревожить её. Аккуратно поднял на руки и понёс в её покои, прислушиваясь к тишине, чтобы уж точно ни с кем не пересечься. Мало ли Реджинальд выйдет проведать дочурку. Но никого не встретилось, и путь остался без свидетелей. Мужчина устроил девушку в её кровати, укрыл одеялом и подоткнул, зная, что тепло сделает ей легче. Напоследок поцеловал ту в висок и спешно ушёл — утро начинало подступать.       Даже днём его губы горели от этого прикосновения, но к счастью, этого никто увидеть не мог. Кирса не вышла из комнаты, а Реджинальд, расстроенный и встревоженный, поведал о том, что девушке придётся долгое время сидеть дома. Пока её тело не сформируется достаточно — запах будет метить её не только в период лунной крови, но порой и спонтанно. — Я молился богам, чтобы её миновал этот бич, — качал старший Гардог головой, — но судьба распорядилась иначе. Хорошо хоть у Ксары есть опыт.       Рейнард, который ведал много больше насчёт того, как подло и в тоже время милосердно распорядилась судьба, обнял брата. — Ничего страшного, Альдо, — он похлопал его по спине. — Всё будет хорошо. Кирса справится. Мы все рядом, и беды не приключится.       Хозяин замка кивнул и прижался сильнее к родственнику. Все слова были совершенно излишни. Сам маркграф думал о том, что запах это порождение магии. Что, быть может, Кирса научится это контролировать со временем. Что он поможет ей в этом. Однако этим утешить брата не смел, поэтому выражал поддержку как мог.       Собственно, каждый в замке старался что-то сделать. Корбл суетился с травами, подбирая лучший состав отвара, снимающим боль. Ксара с ребёнком проводила время с дочерью, старалась развлечь и передать свою мудрость, делилась особенностями такого взросления. Реджинальд заходил к ней играть в шахматы. Гантрам и Рейнард выехали на охоту, раздобыли свежей дичи, поскольку всем известно: мясо помогает восстановить силы. Через пять дней нервный период закончился, и новоиспечённая девушка смогла выйти из комнаты. Маркграф был практически уверен в том, что родителям пришлось поведать не только о том, что та наделена запахом, но и о его сути. Когда девушка чуть смущённо улыбнулась ему, он лишь порадовался — её с новыми знаниями не испугало то, что она пришла к нему той первой ночью. И в целом, общение между ними осталось прежним. Неиспорченным ничем. Ни откровенностью, несвойственной девочке и мужчине, ни её кровью на его простынях, которые тот снял и отложил, а потом через неделю облил вином, сославшись на то, что у него дёрнулась рука, когда он переливал алкоголь из бутылки в походную флягу. Зато родители всполошились — запах накладывал определённые трудности в жизни девочки. Они стали активнее её учить хорошим манерам, чтобы более правильная и добрая особа смогла найти понимающего и доброго мужчину.       Такой наблюдал за этим, чувствуя, как венка на висках пульсирует от терпения и злобы. Но зато когда Ксара приступила к тому, как девушкам надлежит выражать протест: пощёчины, какие слова говорить, и куда бить без промедления, если кто-то позволяет себе лишнее; сам охотно присоединился к ним, наглядно объяснив парочку приёмов, как перебросить обидчика через плечо. За что мать потом слёзно поблагодарила его, ведь рядом с ней не было никого, кто бы не только заступился, а хотя бы показал, как оборонить себя. И Рейнард серьёзно заверил её, что он-то всегда будет их защищать, точно так же как и Реджинальд. Что ещё ему оставалось делать? Хоть как-то готовиться к неизбежному дню. По крайней мере, его образ и забота не вызывали сомнений. Правда, первые месяцы после изменений ему было трудно общаться с Кирсой. С той частенько стал ходить отец, опасаясь, что запах проявит себя не в самый подходящий момент. Так что девочка радовалась общению и поддержке родителя. Зато это не мешало ей заниматься своими увлечениями у себя в комнате во время этого заточения. И однажды Корбл обнаружил у себя на рабочем столе тонкую закладку для книг, выполненную из камня и украшенную простыми узорами. Гантрама тронули кожаным ремнём. А дяде Кирса вышила небольшую картину: алые гончие, бегущие по травяному полю. И он повесил этот гобелен у себя в комнате со всей важностью. Родителям девушка подарила каменные кольца, а младшему брату сделала мягкую игрушку в виде собаки. Девушка росла, и это угадывалось даже в большей аккуратности её работ. Что вызывало у родителей гордость и признание своей неправоты насчёт попыток ограничить чадо в знаниях. Казалось, что с этим они все отпустили какие-то свои обиды, вышли на новый уровень. И Рейнард, наблюдавший за всем этим, понимал — детство уходит.